А.Гоацин. ЛЕНИНГРАДСКИЙ МАЛЬЧИШКА

Меня выгнали из класса. За что? Подрался. Заурядное происшествие, если бы не одно «но». За что я подрался.

- Хулиган! Террорист! Помешанный на войне!

Это все обо мне. И знаете, кое-что из этого вызывает во мне гордость.

Дело было после четвертого урока. Проходило кадетское занятие, замещение, не помню уже какого предмета. Нам рассказывали про СВО. Я обратил внимание, что часть ребят как-то не очень слушали, меня это покоробило, я возьми и спроси своих товарищей:

- А вы бы пошли на СВО? Прямо сейчас? Все бросить и пойти?

Если бы мне просто сказали нет, я бы еще как-нибудь пережил, люди разные, мало ли что. Но мне просто в лицо рассмеялись, да еще гадостей наговорили, что, мол, на СВО только дураки идут, кому заняться в жизни нечем. И это кадеты! Отобранный материал! Кому государство форму выдало, кого кормят бесплатно, перед кем каждый месяц ветераны боевых действий выступают. А они – смеются, средний палец мне в глаза тычут! Я вижу их рожи, их омерзительные ухмылки!

В одну такую харю я и залепил. Не помню, сколько раз, похоже, немало – ибо, пока меня оттащили, я все свои кулаки в кровь успел разбить. Такая ярость охватила, что убить был готов, а мальчик я добрый. Это я уже потом осознал, а как осознал, - испугался. Но ярость все равно не проходила. Не мог я никак успокоиться – почему они такие?

Меня осудили все. Учителя и одноклассники. Так нельзя! Но почему нельзя? Я же за Россию стоял, если бы за самого себя, тогда понятно, а тут – за Родину, которая воюет.

Меня же помешанным на войне обозвали. Даже директор, которого позвали, при этом смеялся.

Из школы меня охранник выпроводил:

- Без родителей не являйся.

Загрустил я. Мама меня тоже не всегда понимала, а папа куда-то исчез, уже много лет назад.

Меня не переделаешь. Я поверил. Недавно это произошло. Поначалу тоже, как все, дураком был. Одни глупости меня интересовали. А потом по окончанию пятого класса к дедушке на каникулы в Ленинград поехал. Сейчас этот город Санкт-Петербург зовется, но дедушка его все равно Ленинградом называет, он ребенком блокаду пережил, поэтому город дня него навсегда Ленинградом остался. «Я – ленинградский мальчишка», - говорил мне дед, «Как и президент наш, как и ты, потому что в этом городе родился. Но тебе еще этим ленинградским мальчишкой предстоит стать».

Нам про ту войну в школе много что рассказывали. Но то, что мне дед поведал, что показал, перевернуло все мое представление о ней. Я как будто другим человеком стал. Из ребенка сразу во взрослого превратился. Две ночи заснуть не мог. Тогда я твердо решил, что обязательно стану настоящим ленинградским мальчишкой.

Дома никто перемены этой во мне заметил, за блажь приняли, а что это всерьез и надолго – не поверили.

Я стал отмечать, как у нас неправильно все вокруг устроено. Идет война, а мы как будто на другой планете живем. Я так не мог, не хотел уже. Я был обязан как-то в этой войне поучаствовать, а не только штаны в школе на заднице протирать. Записался в юнармию, два раза на занятия сходил, интересно было, а потом все куда-то пропало. В школе кадетский класс открыли – туда бегом. Все готов был делать, а вот делать было нечего. Руководитель у нас физкультурник, мы каждый день бегали только, ни автоматы разбирать, ни стрелять, ни тем более в лесу тактику проходить. Три месяца убеждал физкультурника в поход нас сводить, достал так, что согласился. Записались три человека, остальные – в лесу мокро сказали, заболеют детки.

Я в шоке. Настоящего солдата в классе не воспитаешь, солдата в поле учат, только тогда он профессионалом делается. А учителя моей матери нажаловались. Влетело. А за что? Кадеты тогда зачем? Пустое место?

Я шел домой по улице, и мне казалось, что все прохожие вокруг осуждающе смотрят на меня.

Дома никак места себе не находил. Уроки не могу делать, гулять не тянет, телефон опротивел. Пытаюсь понять: прав я или не прав. И сам себе отвечаю – на все сто процентов прав.

Маме вечером достаточно было взглянуть на меня, чтобы сразу все понять.

- На этот раз что?

- Подрался. Но ты не волнуйся, за дело.

- Вот это меня и беспокоит, дело твое. И в кого ты такой уродился?

Я маме все начистоту выложил. Мама обессиленно опустилась на стул, страшно расстроилась.

- Весь в папашу. Тот на СВО и этот туда же.

Теперь возбудиться пришла моя очередь

- Папа на СВО? Так он жив? Значит, ты врала мне все это время!

Мама закрыла рот руками, но было поздно – слово вылетело. Мне было пять, когда отец исчез, и чтобы я лишних вопросов не задавал, мама сказала, что он погиб в экспедиции, могила в тайге, найти ее нет никакой возможности. Я поставил точку в воспоминаниях об отце.

И вдруг открылось, что мой отец не только жив, но и воюет на СВО. Напор мой был беспрецедентен. Мама не выдержала.

- Третий год воюют, два ордена, пять медалей, сейчас в госпитале, очередное ранение.

Мама узнала об этом из письма, что ей однополчане отца написали.

Отец на СВО! Я носился по комнате, меня трясло, я нес несусветную чушь, мама ничего не могла со мной сделать. Успокоился только к ночи, повалился на кровать и заснул одетым.

Очнулся утром один в квартире. Раздет. Время 11.45, а мне в школу, куда я катастрофически опоздал. В ужасе вскочил и понял, что зря. На столе лежала записка, - мама разрешала мне в школу сегодня не ходить.

Я поднялся. Голова кругом! Мой папа на СВО! Мой папа на СВО! Ранен! У него ордена и медали!

Я больше не мог оставаться безучастным. Мама про письмо говорила, бросился в ее комнату его искать. Все перерыл, бардак натворил страшный. Обыскал коридор и кухню. Нашел письмо в самом неожиданном месте – в банке для крупы.

Письмо меня обожгло. Я читал его, и слезы лились у меня по щекам, я не замечал их.

«Дорогая жена! Наш друг ничего не говорил о вас, узнали случайно, и решили, что вы обязаны это знать. Он ранен. Не очень опасно, но находится в тяжелейшем психологическом состоянии. У нее есть сын (тут количество слез у меня увеличилось), он его очень давно не видел и даже не представляет, как он выглядит сейчас. Ваш супруг совсем один. Приезжайте или хотя бы пришлите фотографии сына, хотя трудно сказать, на какой адрес их высылать, как все быстро меняется.

Минут двадцать я сидел неподвижно, а внутри меня бушевал пожар. Мама, я больше так не могу! Раньше мальчишки в Америку сбегали, но сейчас все поменялось. В Америку сейчас никто не бежит. Я хочу сбежать совсем в другое место. Прости меня, мама. Я решился.

У моего друга есть старший брат, Вадим, я знал, что он возит гуманитарную помощь на СВО, буханки перегоняет. Вот-вот должен был отправиться. Я ему позвонил.

- Привет, это Артем, ты когда туда едешь?

- Сегодня ночью, а что?

- Помнишь, ты как-то обещал взять меня с собой?

Вадим рассмеялся

- Малыш, это просто слова были. Там война, очень опасно, тебе еще туда рано.

- Я отца нашел.

Вадим перестал смеяться

- Он ранен. Он меня зовет. Я должен к нему приехать. Если ты меня не возьмешь, я все равно поеду, а вот доберусь или нет, неизвестно, мне только 12 лет.

- Погоди, а мама? Она тебя отпускает?

- Разве ленинградские мальчишки спрашивали своих мам, когда на фронт убегали?

Вадим не знал, как мне возразить, позвал, и через полчаса я уже был у него дома. Он этого не ожидал. Увидел мои глаза и окончательно понял, что отказать мне невозможно.

- Ты хоть записку матери оставил, где тебя искать?

- Нет.

- Знаешь, что меня могут посадить за похищение несовершеннолетнего?

- Нет.

- А где сменная одежда, или в одном и том же собрался ходить?

- Я в лагере летом месяц в одной одежде проходил и ничего.

Вадим прикусил губу. Он сознавал, что меня нельзя было брать, но и не взять меня было тоже нельзя.

- Ладно, сейчас брат со школы придет, напишешь маме, а вечером он занесет. Теперь проваливай, тебя никто не должен у меня видеть.

- И куда я?

- В гараже у меня посидишь.

Меня заперли в гараже. Романтика. Вода из-под крана, еды – ноль, туалет – ведро. Но я был очень горд собой.

Вадим разбудил меня в полвторого ночи. Наш путь лежал в Донецк, где надо было буханку передать. Двое суток мы до него добирались. Больше Вадим не мог со мной возиться.

- Деньги у тебя есть?

Я показал.

- Все, что мама на завтрак дала.

- Кто же так убегает! - возмутился Вадим и передал мне десять тысяч из своих личных денег.

Прощание было недолгим.

- Зря не транжирь, сильно не рискуй, гляди в оба, тут хоть не фронт, но врагов много.

Мы обнялись. Так началась моя самостоятельная жизнь, к которой, как оказалось, я был совершенно не готов. Какой же я был наивный и глупый еще. Хлебнул сполна горя. Очень быстро я остался без денег, ночевать было негде, одежда в негодность пришла, тело как у трубочиста, постоянно чесалось, волосы торчком встали, с ними ничего нельзя было сделать. Я голодал, мерз, постоянно кашлял, но не сдавался. Я был должен найти отца, и я его искал.

Мне в этом никто не помогал, ни один человек не подсказал, где хотя бы находится госпиталь, только подозрительно осматривали меня и спрашивали:

- С какой целью интересуешься?

Не помогало, что я ребенок, а раньше срабатывало, но не здесь. Несколько раз бегством спасался, чтобы военный патруль не забрал. А когда я все-таки находил госпиталя – прогоняли и довольно грубо, не слушая моих просьб и аргументов.

Тогда я вспомнил, что недавно еще был в хоре солистом. Бросил, решил, что не серьезное это дело – песенки распевать. А тут пригодилось.

- Я перед ранеными бойцами выступить хочу, певец я.

Гнать перестали, но смотрели критически.

- В Великую Отечественную дети всегда пели, я тоже хочу.

Железный аргумент, но дальше следовал вопрос

- А ты с кем? Родители твои где?

Сначала я стеснялся, а затем стал правду-матку рубить.

- Нет у меня родителей, никого нет. Я из дома убежал, хочу фронту помогать.

И это сработало! Меня сразу везде стали пускать. Хорошо, что у нас в хоре всякую иностранную ерунду не пели, как в некоторых. У нас в репертуаре исключительно детские и военные песни. Как раненым бойцам они нравились! Особенно Антошку полюбили, по несколько раз просили повторить. Я, когда ее пел, и кривлялся, и плясал, и рожи корчил.

Но вот только об отце ничего так и не узнал. Мне пытались помочь, но – война – тут не просто было разобраться.

Я сделался известным. Обо мне даже в газетах писали и на местном телевидении показали. Меня стали регулярно приглашать. Я давал по несколько концертов в день, пел до хрипоты, меня доктора останавливали – «Больше тебе нельзя, голос потеряешь».

Отмыли, откормили, отстирали. Я даже дома таким чистым не ходил. С ночлегом стало проще. Раньше как было – на улице в основном располагался, редко кто решался меня в дом пустить или даже в сарай. Пахло от меня ужасно, сам это чувствовал. Теперь все это в прошлым. Наладилась жизнь, но вот …

В тот день я возвращался после очередного концерта. Был уже поздний час, и я малешко заблудился, не по той улице пошел, естественно, не мог найти нужный дом, где мне предстояло переночевать. Слишком поздно это заметил. Забрел черте куда, частный сектор, дома через один разрушены, фонарей нет, прохожих тоже. Хотя кое где в домах свет виднелся.

Эти трое меня как будто поджидали. Как только я оказался рядом, они перегородили дорогу и окружили с трех сторон. Мужики, лица мрачные, глаза злые. Мне их рожи показались знакомыми, я их как будто возле госпиталя видел, они там чего-то выгружали.

Я сразу понял, что бежать поздно, приготовился.

- Ну что, тварь, добегался, вот и повидались.

- Чего надо? – спросил я с достоинством.

- Поешь больно сладко, - сказал один из мужиков, - пора тебе язычок подрезать.

Я не испугался.

- Пустите, - и пошел вперед.

Дальше все молниеносно произошло. Меня схватили, рот зажали и понесли. Тридцать шесть килограммов веса, им не составило труда меня поднять. Забежали в разрушенный дом, в угол поставили и смотрят на меня.

А мне по-прежнему не страшно. Я сам себя не узнавал.

- Любишь Путина, да? А мы вот нет. И всю вашу русню ненавидим. Мы вам кишки пускаем, чтобы неладно было на Украину нападать. Что, дурачок, попался нам? Счастлив?

Было самое время мне начать пугаться, но у меня это по-прежнему не получалось. Я был необычайно спокоен.

- Давно за тобой наблюдаем. Бесишь нас страшно. Но теперь концертам твоим конец. Ты очень мучительно умирать будешь.

У меня перестали глотаться слюни.

- Зачем тебе такой голос, чтобы поганые песни свои лялякать? Ты у нас сейчас гимн Украины споешь. Заснимем все и в Интернет выложим, пусть все слышат, как ты Украину прославляешь.

- Я только гимн России могу спеть, - сказал я и голос мой к моему стыду дрогнул.

Нет парень, ты у нас, что мы скажем, петь будешь, иначе тебе так плохо сделаем, что смерть покажется тебе избавлением.

Я получил сильный удар по затылку

- Слава Украине!

Я молчал.

- Что отвечать надо?

- Слава России.

Получаю еще три сильных удара по затылку. Больно. У меня искры из глаз полетели.

По дороге промчался военный автомобиль. Троица сразу притихла.

- Мальчишку ищут, как пить дать, - обеспокоенно проговорил один из мужчин. – Давайте кончать его от греха подальше, накроют нас.

- Нет, - возразил другой. – Он так легко не отделается, без страданий этот путинский выкормыш не умрет.

Какое-то время ничего не происходило. Все трое мужчин смотрели в окно и ждали, когда военный автомобиль проедет обратно. Только тут ко мне пришло осознание, что я могу умереть, а умирать мне совсем не хотелось, я ужасно хотел жить, и я начал бояться.

Военный автомобиль так и не появился. Меня раздели, полностью. И все это снимали на телефон.

- Последний раз спрашиваю – гимн Украины петь будешь?

У меня не хватило мужества, что им ответить, но внутренне я ощущал, что петь гимн Украины я не буду ни при каких условиях.

- Геройствует пацан, он даже не представляет, что его ждет.

- Рот ему может заклеить, а то он всю улицу разбудит.

- Зачем. Нам его вопли записать надо, самый кайф.

На меня обрушились удары. Палкой по голому телу. Это было очень больно. Я хотел терпеть, но у меня не получилось. Заорал. Я извивался под ударами, а меня держали за руки и не давали упасть.

- Будешь петь, тварь!

Я ответил раньше, чем подумал.

- Нет!

Мужики переглянулись.

- Надо распять его. Тогда он у нас иначе запоет.

То, что я увидел, заставило меня заледенеть. Один из моих мучителей достал огромный гвоздь, поднял с пола кусок кирпича; другой мужик мою руку приложил к балке над головой. Острие гвоздя воткнулось в мою ладонь. Замах, удар … крик мой оглушил всех. Я сам не ожидал, что могу так кричать. Я не от боли кричал, удар был несильный, гвоздь не пробил мою ладонь, только неглубоко в нее воткнулся, но я представил, как моя ладонь насквозь пробивается, оттого так дико и закричал.

Троица не ожидала от меня этого, отшатнулась, что позволило мне вырваться из их объятий и рвануть вперед. Я понимал, что у меня нет никаких шансов, мне не убежать, но и стоять истуканом на месте я не мог. Послышался шум проезжающего военного автомобиля. Не знаю, что меня подвигло, я схватил большой кусок кирпича и со всей силы кинул его в стекло окна, которое тут было единственное целое. Конечно, стекло разлетелось вдребезги. Средь тишины улицы это прозвучало как выстрел.

- Гад!

На меня снова посыпались удары. И это были не просто удары, меня убивали, это я сознавал. Подумал: вот она, смерть, а я так и не пожил еще, ребенком умру.

Вдруг меня бросили бить. Я тут же рухнул на пол и почти сознание потерял, ели-ели соображал. Мои мучители бросились врассыпную. Оказалось, солдаты из военного автомобиле услышали звон разбившегося стекла и остановили машину. Они с оружием наперевес бросились в дом, правильно оценив мои действия, как сигнал о помощи. Вбежали, а там на полу лежал совершенно голый и окровавленный мальчик, который не шевелится. Один солдат тут же закричал.

- Укры нашего певца убили!

Шум от солдатских ботинок сделалось в несколько раз сильнее. Слова, которые при этом звучали, детям слушать не рекомендуется.

Раздались выстрелы, крики, потом все стихло. Похоже, всех моих мучителей задержали. Я страшно боялся, что увижу их вновь. Не случилось. Я все слышал, все понимал, что с ними солдаты сделали. Теперь они были мне не опасны. Но мне было нелегко это пережить.

«Война», - сказал я сам себе. – «На войне жестоко. Я хотел на войне оказаться, вот и оказался. Надо терпеть. Они хотели меня убить, сдохли сами. Я хотел жить и у меня это получилось»

Солдат, который был со мной, осмотрел мои раны, подумал, как меня перевязать, понял, что у него это не получится. Просто взял на руки и понес.

- Мальчишку к доктору срочно надо, большая площадь кровоточит.

Влепили два укола, чтобы мне не так больно было, но уколы болели гораздо сильнее, чем мои раны до этого. Или мне это показалось, уколов я страшно боюсь.

Меня привезли в тот же самый госпиталь, где я выступал, перевязали, тут я ничего не чувствовал, практически спал, только помню, что меня все время переворачивали. Очнулся утром в палате, в которой вчера заканчивал свое выступление.

Открыл глаза, и это как команда подъем прозвучало – раненые, даже не ходящие, все ко мне устремились. Они уже все знали. Дружески похлопывали меня, улыбались, говорили и говорили. Это было очень приятно, но я в ответ сказать ничего не мог. Особенно ко мне расположился раненый боец справа.

- Был бы у меня сын, - говорил он. - Я хотел бы, чтобы он на тебя был похож.

Не все было для меня радужно. Боль постоянно напомнила о себе, приходилось терпеть, сжав зубы. К тому же я сам не только встать, согнуться не мог. Молоденькие медсестры принесли мне утку и при этом улыбались так, что я сквозь землю готов был провалиться. Бойцы же, видя все это, откровенно надо мной потешались и шутили взрослыми шутками, от которых я краснел до ушей.

Мне пришлось назваться: домашний адрес, как зовут, телефон мамы. Ничего не поделаешь, моя миссии по поиску отца провалилась. Утешало только отношение моего соседа справа, который просто влюбился в меня и все время чего-то рассказывал. Это скрашивало часы моего утомительного лежания и отгоняло мрачные мысли.

На второй день в палату зашла мама в сопровождении главврача.

- Наш герой, прошу любить и жаловать! – представил меня главврач.

Я увидел маму и потерялся, не знал, как мне себя вести: радоваться или бояться. Мама мне показалась совсем не такой, какой я ее знал раньше. И с волосами творилось что-то странное, откуда-то белые пряди появились.

Мама смотрела в мою сторону, и вдруг лицо ее приняло суровый вид, окаменело и обезобразилось складками недовольства. Я не понял, что произошло, напрягся. У меня было такое ощущение, что мама смотрит совсем не на меня, а куда-то рядом, похоже, на того дядю, что справа от меня лежал.

- Ты? О, боже! – воскликнула мама.

- Не может быть! – изумился мой сосед справа.

Он приподнялся, превозмогая боль, протянул руки и развернул меня лицом к себе.

- Так не бывает, - прохрипел он, и в его глазах показались слезы.

Мама подошла ко мне.

- Знакомься, сынок, твой отец. Два сапога пара. Даже в госпитале на кроватях рядом оказались.

Я не знаю, какая сила помогла мне подняться и броситься отцу на шею

- Папа, я нашел тебя!

У всех, кто наблюдал эту сцену в палате, раненых и докторов, резко заблестело в глазах.

Потом мы долго разговаривали все вместе – папа, мама и я – семья. И у меня было такое ощущение, что все у нас в жизни будет хорошо. Еще я вспомнил про деда, что теперь смогу в полной мере назваться ленинградским мальчишкой, как и мой дед, и как наш президент, в этом я был теперь уверен.