Письмо к Плетневу
Когда осень заканчивается, а зима все никак не может начаться, наша привычная петербургская меланхолия неотвратимо тяжелеет, разбухает и грозит обернуться полновесной беспросветной тоской. В такие дни особенно необходимыми и важными становятся слова утешения и поддержки, которые Александр Сергеевич так умел находить и складывать.
Вот хотя бы небольшой томик на полке в кабинете поэта — первая книга прозы Пушкина «Повести Белкина» издание 1831 года.
Это удивительная книга, простая и волшебная, как наша северная неяркая радуга. Через сто с лишним лет после её выхода другой поэт — Анна Андреевна Ахматова — заметит, что каждая из повестей — это история «...о счастии при самых невероятно неблагоприятных обстоятельствах, когда уже ни на что ни рассчитывать, ни надеяться нельзя». Запертый в Болдино холерным карантином, издёрганный постоянными неладами со сватовством к Наталье Николаевне, Пушкин, по мысли Ахматовой, этими новеллами как будто заклинал свою судьбу «поясняя, что нет безвыходных положений и пусть будет счастье, когда его не может быть». Забавно, что сам Александр Сергеевич считал свою книгу вполне комической: «Написал я прозою 5 повестей, от которых Баратынский ржет и бьется — и которые напечатаем также Anonyme. Под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает». Сегодня, после того как повести прожили с нами почти два века, перестали восприниматься какие-то намеки и оттенки, почти совсем выцвел и растерялся юмор, но не пропали, не растратились негромкая музыкальность и целебное утешительное обаяние простых как детские сказочки историй.
При взгляде на эту книгу, на бумаги, разбросанные по столу в кабинете мемориального музея-дачи А. С. Пушкина, вспоминается одно письмо, которое Пушкин послал отсюда издателю «Повестей Белкина» Плетневу.
Здесь надо напомнить, что к окончанию весны 1831 года эпидемия холеры докатилась до Петербурга. Петр Александрович Плетнев (близкий товарищ поэта и издатель пушкинских произведений) как-то совсем уж отчаялся и затосковал тем летом. Не успели еще отгоревать по Дельвигу, умершему зимой от тифа, как холера убила П.С. Молчанова — очень дорогого и близкого Плетневу человека. Отвечая на слова из письма Пушкина («Вчера только сказали мне о смерти нашего доброго и умного слепца. Зная твою привязанность к покойному Молчанову, живо воображаю твои чувства»), Петр Александрович пишет: «Ты угадал мои чувства по случаю кончины Молчанова. Он и Дельвиг были для меня необходимы, чтобы я вполне чувствовал счастие жизни. Смерть их сделала из меня какого-то автомата. Не знаю, что будет вперед, а теперь я ко всему охладел» и добавляет: «...я удалил от себя всякое земное помышление и оттого ни о чем не думаю и не способен ничего делать».
И тогда Пушкин пишет Плетневу письмо, в котором звучит не просто надежда, а ясное и безусловное обещание, что жизнь наладится, горе уляжется и все обязательно будет хорошо. Что умеет делать поэт? Находить правильные слова. Вот строки из этого письма, которые хорошо бы перечитывать каждый раз, когда накрывает с головой русская хандра:
«Письмо твое от 19 крепко меня опечалило. Опять хандришь. Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другая убивает душу. Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрет и Жуковский, умрем и мы. Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет расти, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши — старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята; мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо. Вздор, душа моя; не хандри — холера на днях пройдет, были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы».
Фазиль Искандер, чья светлая проза так близка к пушкинской по степени своей лёгкости и утешительности, как-то написал:
«Пушкин! С самим именем Пушкина у нас невольно связывается вздох облегчения, улыбка. Какое легкое имя взошло над тяжелой и неуклюжей Российской империей! Для читающей России Пушкин своими солнечными стихами, можно сказать, утеплил ее климат. У веселого пушкинского очага мы греемся и сегодня, потому что ничего теплее Пушкина не было в русской культуре...».
Вздох облегчения и улыбка иногда вполне достаточны для того, чтобы отойти от горестной тоски и попробовать как-то жить дальше.
С Плетневым у Пушкина получилось — издатель справился со своим отчаяньем и втянулся в работу. Стараниями Петра Александровича «Повести Белкина» благополучно прошли цензуру без перемен и откидок и были своевременно отданы в печать. И сегодня — через два века после того холерного лета, пушкинская сочувственная улыбка, обращенная к читателям со страниц «Повестей Белкина» все помогает и помогает нам не утонуть в тоске и продолжать жить, несмотря ни на что.
Автор текста — Варвара Сергеевна Фомичева, специалист тематических программ Мемориального Музея-Лицея и музея-дачи А. С. Пушкина.