Буква «А»
Гоголь писал её многократно и всякий раз нестерпимо желал стереть – вымарывал дочиста и выводил сызнова. Он научился делать это не только правой, но и левой рукой, при этом то и дело менял почерк – будто скрываясь. Боялся, вдруг повесть не получится.
Тишина была странная; свечи трепетали и обливали светом тетрадь. Гоголь смял лист, потом написал новую букву «А». Опять не то, и ещё одну, а потом ещё и ещё. Последняя вышла ещё страшнее, чем в первый раз. Гоголь со страхом перекрестился. Это несколько ободрило его. И вдруг поднялся вихрь. Взлетела и закружилась вокруг Гоголя слоновая бумага, попадали на пол карандаши, да грифели. Перья встрепенулись и выгнули длинные шеи, будто вновь превратившись обратно в цельных гусей. Чернильницы треснули и выплеснули чернила, залив стол фиолетовой кровью.
Двери сорвались с петель, и несметная сила русского алфавита влетела в комнату. Буквы носились по кабинету, роняя книги и пачкая чернилами занавески, «О» повисла на люстре, «Щ» и «Ц» шкрябали по мебели отвратительными хвостами, какие бывают только у чертей. «Ъ» омерзительно сквернословил. «Б» в свойственной ей манере сидела на трубе – на этот раз совершенно одна. Буквы «А» нигде не было.
«Боюсь!» – сказал Гоголь сам себе и, очертивши вокруг себя круг, начал припоминать какое-нибудь соответственное обстоятельствам заклинание. Он слушал, как ужасная азбука метается вокруг него, чуть не зацепляя коварными завитками буквиц. Было интересно увидеть, какие они – его ли почерком выведены, но не хватало духа: видел только, как во всю стену стояло какое-то огромное чудовище с закрученными ногами и отвратительной палочкой посередине.
– Подымите мне веки: не вижу! – проговорила страшным голосом буква «А», и вся кириллица бросилась подымать ей веки.
«Не гляди!» – шепнул Гоголю внутренний голос, но он не вытерпел, набрался смелости и глянул. Раздался петушиный крик. Испуганные буквы бросились к столу, перья расправили шеи и попрятали клювы. Даже чернила собрались в свои чернильницы, будто те и не трескались никогда. Гоголь вытер со лба пот, поднял опрокинутое кем-то кресло, устроился поудобнее и взялся за работу:
– А поворотись-как, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии? – такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.
И всё получилось.