Жертвы высокой кухни

На сороковой день научного эксперимента я взял в библиотеке второй том Пруста.

У меня был выбор: прочесть книгу в саду, около фонтана, в тишине своей комнаты или же в уютном читальном зале. Я выбрал зал, и оказался не одинок. Кто-то из коллег просматривал последний выпуск «Гуманитарных исследований», делая пометки в блокноте. Кто-то наслаждался томиком Достоевского. Я тоже достал листы с заметками и устроился около окна.

Конечно, они не были моими коллегами на самом деле. Но мы участвовали в одном эксперименте по изучению работы мозга. Десять человек, сто дней за городом без интернета, телефонов и любых социальных связей. Звучит, возможно, жутко.

На самом деле я считал, что вытянул счастливый билет.

Самый счастливый билет на свете.

Прозвенел гонг – сигнал к ужину. Я закрыл книгу. В голове всё ещё роились блестящие образы, но они исчезли, как только я вспомнил, что сегодня пятница.

День шахмат!

Герман ждал меня в своём кабинете: просторной комнате с массивной, дубовой мебелью. На стенах висели несколько чудных натюрмортов, в углу стоял старинный глобус. Но больше всего меня привлекала громада письменного стола.

Как бы я хотел получить такой. Не ютиться на тесной кафедре, а сидеть за большим столом, работать над собственной книгой…

— Александр?

— Простите, замечтался.

Герман встал, чтобы пожать мне руку. На нём был строгий костюм, галстук в красно-белую полоску и кожаные перчатки, которые он никогда не снимал. «Хроническое заболевание кожи», — объяснил Герман на нашей первой встрече. А потом показал мне на небольшую шахматную доску: «Вы играете?»

В тот же день я узнал, что попал в программу.

Это было непросто: тест на IQ, эссе на 5000 слов и собеседование. Я до последнего не верил, что получится. Но получилось! Сто дней в санатории за городом, роскошная библиотека, сад, своя комната с удобным столом — все условия для спокойной работы над диссертацией. Временами я, конечно, скучал по городу: шуму машин, множеству людей на улицах и веселому гулу университета. Но никогда — по бешеному ритму жизни.

Не по тому, как я полгода пытался найти подработку, которую можно будет совмещать с научной работой и преподаванием.

Не по тесной комнате, арендная плата за которую точно не соответствовала её истинной ценности.

Я не скучал по вечной гонке за успехом, деньгами и снова успехом. Я ведь никогда не просил огромных сумм или славы. Мне хотелось спокойно вести пары у студентов, по выходным читать интересные книги и размеренно работать над диссертацией.

Совсем как здесь.

— Как у вас дела, Александр? Как французская литература? – голос Германа вернул меня в реальность. До этого я переставлял фигуры на доске автоматически, но, кажется, пока не загнал себя в угол.

— Отлично. Сегодня делал некоторые выписки из Пруста. А как движутся ваши исследования мозга?

— Простите, простите! — он вскинул руки. – Вы же знаете, у меня принцип, никакого обсуждения работы с пациентами.

— Может, мы поговорим об этом, когда программа закончится?

— Конечно! Однако, боюсь, — он опустил взгляд на доску. — Вам мат.

Что ж, это было ожидаемо.

Я ещё ни разу у него не выигрывал.

На ужине Агнесса, художница-импрессионистка и моя местная подруга, долго морщила нос, а потом заявила:

— Ты был у Германа, так? От тебя несёт его кабинетом.

— Может всё же, «пахнет»?

Она передёрнула плечами.

— Не знаю. Не люблю я его.

— А я даже жалею, что мы видимся всего пару раз в неделю. Но я понимаю, что он занятой человек, и…

— Я тебя не слу-ушаю, — пропела Агнесса, глядя куда-то в сторону. И, поправив испачканную красками рубашку, удалилась.

Творческая личность, что ещё можно сказать?

Можно было подумать, что за сто дней мне станет скучно. Ведь это больше трёх месяцев за городом, без новостей и социальных сетей. Без экстренных задач, стресса и бесконечных проблем, которые нужно решить ещё вчера.

Вчитайтесь в предыдущую фразу и ответьте, было ли мне скучно?

Ни единой секунды.

Я общался с приятными людьми, которые тоже участвовали в тестировании. Смотрел как Агнесса пишет картины, когда она была в настроении и разрешала мне. И, конечно, каждые несколько дней проходил энцефалограмму.

То есть запись мозговых волн. Она требовалась для исследований.

Нашу медсестру звали Елена: имя вышито на белоснежном халате, на лице всегда маска, руки закрыты медицинскими перчатками. Немного странно было болтать с человеком и видеть только половину его лица, но я привык.

— Сегодня вечером внизу планируется приём. Банкетный зал уже забронирован, — рассказывала она, прикрепляя холодные электроды к моим вискам.

— Даже жалко, что нам туда нельзя.

— Ничего, вы обязательно повеселитесь, когда проект закончится, — наверное, под маской она улыбалась.

Мы, десять пациентов заняли второй этаж небольшого загородного санатория. На первом расположился банкетный зал, который регулярно принимал гостей. Однако нам не разрешали туда спускаться. Контакты с другими людьми могли испортить результаты эксперимента.

Но никто и не стремился. В конце концов, мы же хотели помочь коллегам-учёным. Хотя, иногда снизу доносилась весёлая музыка, а свет в окнах горел всю ночь…

— Готово! Вы знаете, что делать!

Елена вышла, выключив свет в комнате. Я расслабился на кресле и позволил мыслям спокойно улететь.

Работа. Диссертация. Шахматные ходы. Красный свет вспыхивал за закрытыми веками, а я прокручивал в голове следующую партию. Что если пожертвовать ладьёй, а после подобраться к…

— Александр, мы закончили! – голос Елены вырвал меня из дрёмы.

Когда, казалось, я почти придумал новую стратегию.

В тот же день мы устраивали небольшой прощальный вечер для Егора – студента-филолога и начинающего писателя. Все сто дней он старательно переводил бумагу и, временами, читал нам свои, немного странные, стихи.

Но теперь эти сто дней закончились.

— Я почти дописал свою книгу! – говорил он, сжимая в руке бокал с безалкогольным сидром. — Можно мне остаться ещё на сто дней для второго тома?

Все засмеялись. Но я стоял ближе всех, и, кажется, увидел слёзы на его глазах.

Сможет ли он там, в бешеном, кипящем мире найти время для второго тома?

Елена принесла снизу поднос с тортом. Кто-то осаждал её вопросами о новом пациенте и возможности продолжить эксперимент. Кто-то, но не Агнесса.

Моя подруга стояла у двери, ведущей на первый этаж. Туда, где нам не разрешалось находиться. Я бы не обратил на это внимания: никто не обращал. Но Агнесса будто выделялась молчаливым, спокойным пятном, когда все радовались празднику или грустили о расставании.

Полыхнула вспышка фотоаппарата. Елена резала торт. Агнесса бесшумно скользнула за дверь. И я пошёл за ней только потому, что хотел предостеречь нарушение эксперимента.

— Обязательно позвоните мне, когда выйдите на свободу! Я оставил в записной книжке свой номер! – раздавалось позади.

Я тихо закрыл дверь. Агнесса стремительно спускалась по ступенькам.

— Эй! – она замерла, резко подняв голову. – Нам сюда нельзя. Пошли назад, ко всем…

— Чёрт, это ты! — будто не слушая, она продолжила путь вниз. – Хотя хорошо, что ты пришёл. Мне не помешает помощник.

Не зная, что ещё можно сделать, я пошёл за ней.

— Ты же знаешь, это запрещено…

— Ой, замолчи, — махнула рукой она. – Раз пришёл, хотя бы не мешай.

И прежде, чем я успел сказать что-то ещё, она дёрнула за ручку нижней двери. И ещё раз, и ещё. Створка не поддалась.

Я вздохнул с облегчением. А Агнесса выругалась.

— И так третий раз уже! Когда они перестанут её запирать?! – она начала стремительно подниматься назад.

— Нам же туда нельзя, если там будут другие люди, мы…

— Ты не понимаешь. Мне нужно увидеть, что там, — она неожиданно быстро оказалась рядом. Волосы, как всегда, встрёпаны, на скуле мазок зелёной краски.

— Но зачем?

Её ладонь легла на мою щёку.

— Саша, ты маленький, наивный ребёнок. Неужели ты ничего не подозреваешь? Здесь что-то не так. Это очевидно.

Я просто стоял, позволяя ей гладить себя по голове. На лице и волосах оставались следы пастельных мелков. Пока я спешно пытался сформулировать мысль.

— Но… что именно?

— Мы бы узнали, если…

— Что вы тут желаете, ребята?

Сначала я принял её за призрака в саване: белый халат и перчатки. Но это Елена приоткрыла дверь второго этажа и смотрела на нас.

— Мы просто хотели поболтать в тишине! – сразу же сменила тон Агнесса.

— Увы, участникам эксперимента нельзя в ресторан. Это может повлиять на результаты. Идём назад.

К моему удивлению, Агнесса тут же закивала и пошла наверх. Я двинулся следом, и Елена торопливо поймала меня за локоть рукой в холодной перчатке.

Утром, за завтраком, я почувствовал себя одиноко. Мы с Егором часто общались. Он рекомендовал мне книги, я научил его паре французских пословиц – особенно забавных. Сегодня Агнесса, видимо, решила спать до полудня, Егор уехал, а остальные участники уже разбились по парам или ушли.

Когда Герман снова пригласил меня на шахматы, я спросил:

— Я, конечно, понимаю, что отсутствие связей с внешним миром — это обязательное условие… Но может быть, Егор не считается? Я бы хотел ему позвонить

Герман улыбнулся и подвинул свою ладью на две клетки

— Боюсь это невозможно. Но он оставил свой номер в книге, и вы свяжетесь, когда ваши сто дней истекут.

— Правда?

— Обязательно. И, Александр, вам мат.

— О боги…

Ближе к вечеру приехала новая участница эксперимента. Я видел, как она зашла к нам: плёночный фотоаппарат на шее, спортивная сумка через плечо. Агнесса, сидящая рядом и делающая наброски в блокноте, что-то пробурчала сквозь зубы. «Ещё одна», расслышал я.

— Если тебе здесь не нравится, зачем согласилась?

Этот вопрос её, кстати, не смутил.

— Потому что я дура. Соблазнилась возможностью, а поняла слишком поздно.

— Поняла что?

— Здесь какой-то подвох. Сто дней за городом, жильё, еда, даже дорогущие краски привозят! И всё это для какого-то исследования, о котором никто не знает. На что это похоже?

— Эм-м…

— Уточню вопрос, — Агнесса наклонилась так близко, что я почувствовал тепло её дыхания. – Где бывает бесплатный сыр?

— В мышеловке, — прошептал я.

— Вот именно. – она быстро осмотрелась вокруг. – Носом чую, на первом этаже ночью что-то творится.

— Там просто ресторан, люди отдыхают…

— Нет, я чувствую, именно в нём загвоздка, — прошептала она. – Приходи сегодня в полночь к запертой двери. У меня есть идея, надо её проверить…

— А мне надо писать диссертацию! – воскликнул я слишком громко.

Все сразу же посмотрели на нас.

— Простите, — выдохнул я и повернулся к Агнессе, но она уже удалялась из столовой. Измазанная красками рубашка развевалась, словно флаг.

Я действительно собирался писать диссертацию. Сел за стол, открыл ноутбук пролистал файлы с набросками. Но слова не шли в голову. И третий том Пруста в оригинале, который специально для меня доставили в библиотеку, не помог.

Я попытался извиниться перед Агнессой, но она не пустила меня в свою комнату. Из-за закрытой двери я услышал только:

— Плевать! Я с тобой не разговариваю.

Наверное, просто пощёчина была бы менее обидной.

И я осознавал, что нужно снова сесть за письменный стол и усилием воли вернуться к работе. Вместо этого я прогулялся по саду, поздоровался с кем-то, не замечая лиц, прошёл в библиотеку. Полистал небольшую записную книжку, лежащую на подоконнике, в которой бывшие участники эксперимента оставляли свои контакты. Я бездумно переворачивал страницы, смотрел на номера телефонов и понимал, что так нельзя.

Уже прошла почти половина срока, я не могу всё испортить одним звонком. Обида Агнессы не должна помешать работе Германа, Елены и других учёных. Нужно оставить книгу на подоконнике и вернуться к себе в комнату. Но мозг предложил лазейку: позвонить, просто услышать «Алло» или «Привет» и бросить трубку. Ты ничего не сделаешь, никакого контакта с внешним миром. Просто убедишься, что всё в порядке.

Так просто…

И в кабинете для записи энцефалограммы есть телефон.

Мне показалось, что это идеальное решение. Как в шахматах: прекрасная возможность победить соперника, не жертвуя ни одной фигурой.

И я сунул записную книжку в карман.

Мне повезло: сегодня пациентов не было, а кабинет Елена не запирала. Но скользнув внутрь, я всё же щёлкнул замком. Ладони вспотели, и мне казалось, что сейчас кто-то отопрёт дверь и увидит меня с трубкой телефона в руках. Но пальцы сами набирали цифры из записной книжки.

К десятому гудку дыхание почти успокоилось. К двадцатому я подумал, что где-то ошибся в номере. Пришлось набрать ещё два раза: никто не отвечал. Возможно, Егор сам неправильно написал номер, подумал я. И чисто из любопытства начал листать книжицу, чтобы найти другие телефоны.

К ужину Агнесса демонстративно села на другом конце столовой. Но я подумал об этом только мельком. Из головы не выходило другое.

Из всех тринадцати человек, которые оставили номера в книжке, не ответил ни один. Кто-то не брал трубку. У кото-то абонент оказался недоступен.

Тринадцать из тринадцати. Не просто несчастливое совпадение.

Я не хотел это признавать, но quod erat demonstrandum.

Только пока я не понимал, что именно было доказано.

Уснуть не получалось, но я и не планировал. Лежал на не расправленной кровати, смотрел в окно и временами поднимал к глазам руку с часами. Слабо светящиеся стрелки сначала показывали одиннадцать, потом половину двенадцатого, и за десять минут до полуночи я поднялся с койки.

Обувь пришлось снять, чтобы не издавать шума. В темноте дом казался вымершим. С первого этажа тоже не отдавалось никаких звуков: видимо, сегодня был не праздничный день. Но когда я открыл дверь вниз, услышал возню.

Агнесса уже стояла на нижней площадке лестницы и рылась в карманах. Когда я кашлянул, она подскочила почти до второго этажа.

— О, господи! Как ты меня напугал. Я думала, это Елена!

— Что не так с Еленой?

— Она странная, — Агнесса поманила меня вниз. – Вечно прячется за этой маской. Нормальные люди так не делают.

Мне снова нечего было ответить.

Когда я спустился, Агнесса с торжествующим видом достала из кармана ключ.

— Вот, — она подняла его вверх будто трофей. – Я украла связку у уборщицы. Думала, они сразу сменят замки, но пока обошлось, — она неожиданно подмигнула мне. – Готов. Не трусишь?

Ключ повернулся в замке, и мы оказались в тёмном коридоре первого этажа.

Очень обычном коридоре.

Агнесса поспешила исследовать комнаты. Я ходил за ней, заглядывая в приоткрытые двери. Небольшой банкетный зал, с массивным столом, застеленным кружевной скатертью. Наверное, белая днём, сейчас она казалась голубоватой. Кухня, полная блестящих кастрюль, ножей и специй. Ничего особенного.

— Тут точно никого нет?

— Не трусь!

— Я не трушу, — я щёлкнул выключателем и осмотрел кухню. Всё ещё ничего особенного.

— Тут ничего нет, Агнесса.

— Подожди, здесь ещё одна комната.

Я вернулся в коридор. Агнесса испачканными в краске ладонями, дёргала ручку двери. Я догадался не тянуть створку на себя, а толкать.

За дверью скрывалась обычная кладовка со швабрами.

— Агнесса, тут действительно ничего нет

— Но мы не осмотрели всё до конца, есть и другие комнаты. Ты просто не хочешь ничего видеть!

Левый висок внезапно укололо болью. Что я тут делал? Несколько телефонных звонков, иррациональные нападки Агнессы, и вот я уже пытаюсь сорвать эксперимент. Мне нужно лежать в постели, позволить мозгу отдохнуть, чтобы работать над диссертацией.

Чтобы закончить её, пока сто дней не истекли.

— Давай осмотрим… Ты куда?!

— Я устал. И это бессмысленно, ты же понимаешь?

Пару секунд она смотрела на меня, сощурившись. А потом резко отвернулась.

— Проваливай! Предатель!

Я молча ушёл.

Назад к лестнице, через открытую теперь дверь. В замке что-то блеснуло: Агнесса забыла вытащить ключ. И я чувствовал, что поступаю как обиженный подросток. Но всё же, повернул его и положил в карман.

Утром я отдам ключ уборщице, а Агнессе стоит извиниться.

Но утром Агнесса не появилась на завтраке. Отсыпается после грандиозного провала, думал я. Пока в столовой не показалась Елена.

Её лицо, как всегда, наполовину закрывала медицинская маска, поэтому нельзя было угадать, что сейчас последует. Стихли разговоры и стук приборов.

— У меня есть новость. Боюсь, она грустная.

Я откинулся на спинку стула и приготовился слушать.

— Вчера мы увидели, как Агнесса говорила по телефону.

И нет, я готовился слушать не это.

— Увы, это категорически запрещено правилами эксперимента. Поэтому мы попросили её вернуться домой.

В комнате было так тихо… Только голос Елены отдавался вокруг.

— Если кто-то из вас тоже использует средства связи, пожалуйста, сообщите нам. Никаких санкций не последует: мы просто попрощаемся.

Она говорила что-то ещё, но я будто отключился. Елена и остальные переместились на задний план, всё вокруг подёрнулось дымкой, и только мысли вертелись в голове. Очнулся я в своей комнате, глядя на ключ, лежащий в ящике.

Агнесса, телефон… Когда она только успела?

Динамик над кроватью тихо щёлкнул

— Александр, у вас сегодня энцефалограмма. Жду до трёх часов дня.

Как и положено хорошему пациенту, мне стоило спуститься на процедуру. А потом вернуться к работе, мысленно попрощавшись с Агнессой, которая сама себе сделала хуже. Но я не мог не зайти в её комнату.

Она выглядела странно пустой. Ни одежды, развешенной на стульях, ни разбросанных книг и журналов, ни картин. Письменный стол в следах краски. И пустой мольберт в углу. Действительно будто кто-то в спешке съехал отсюда.

Неужели, она всё же нашла телефон, позвонила кому-то, и это заметили? Неужели Агнесса своими руками лишила себя такого прекрасного шанса? Думая об этом, я открыл шкаф.

И там стояли полотна.

Она не забрала картины, подумал я. Не забрала свои яркие, безумные пейзажи, изображения закатов, городов и неба. Просто бросила здесь всё, что было ей дорого.

Я не мог в это поверить.

Холодные пальцы Елены касались моих висков. Она крепила электроды, а я гадал, сможет ли энцефалограмма показать мои эмоции. Непонимание. Недоверие. Страх.

— Вот и всё! Сейчас выключу свет, не волнуйтесь.

— Я не волнуюсь.

Впервые я ей соврал.

Щёлкнул выключатель. Постепенно начали мигать красные лампочки. И за своим учащённым дыханием и тихим гулом компьютера, я услышал что-то новое. Отзвук разговора.

Осторожно я открыл глаза и посмотрел на дверь: закрыта. Длины проводов, ведущих к электродам на голове, хватило бы, чтобы достать. Конечно, делать этого мне не стоило. Но Агнесса бы сделала.

Наверное, поэтому, не снимая сетки электродов, я скользнул к двери и прижался ухом к замочной скважине. До меня доносились лишь обрывки, но можно было понять суть:

— …не знаем, как она туда попала! Дверь заперта, окна целы! — Несколько секунд молчания. — Всё в порядке, мы с Инной всё уладили... будет завтра… До связи!

Не знаю, как я дождался ночи. Пруст лежал на столе, заброшенный. Файл с диссертацией я даже не пытался открыть.

Как только стих шум голосов и последний пациент лёг в кровать, я вышел из комнаты. Второй раз всё было намного проще. Босиком, бесшумно спуститься по лестнице. Ключ всё ещё подходил к замку.

Ресторан встретил меня тишиной. Я снова осмотрел его, открыл все двери. Никаких тайных комнат, секретных палат или что там пыталась найти Агнесса. Можно было сделать ещё один круг: вернуться к себе, попробовать вести работу, как и раньше, прождать ещё пятьдесят дней, а после забыть про Агнессу. Но я же учёный. Как я мог тогда, в первый раз, согласиться на поверхностный осмотр? Нужно снимать первый слой и заглядывать глубже, отказываться от заблуждений.

Поэтому я продолжил искать.

Начать решил с кухни: в шкафах и на полках можно много чего спрятать. Может, у них здесь хранятся наркотики или ещё что-то запрещённое, думал я, распахивая дверцы. Что-то, из-за чего и пропала Агнесса.

В шкафах не нашлось ничего, кроме посуды, специй и круп. Не желая останавливаться, я распахнул холодильник. И сразу вспомнил шкаф в комнате Агнессы.

Внутрь шкафа они спрятали полотна.

А внутрь холодильника – её саму.

Последнее, что я помню: у неё на виске остался мазок зелёной краски. И не было крови. Почему-то совсем не было крови.

А потом мир стал чёрным.

Сознание возвращалось постепенно. Я сначала понял, что лежу где-то, но это был не кафельный пол. Под руками и щекой чувствовался тёплый паркет.

Силуэты предметов искажались. С пола всё казалось таким огромным, грозно нависающим надо мной. Картины. Глобус. И столик с шахматной доской.

— Вставайте. Александр. Простите, что пришлось положить вас на пол. Увы, у меня в кабинете нет дивана…

— Что происходит, — я тщетно пытался сформулировать мысли. – Агнесса?

— Давайте поговорим за игрой.

Чувствуя дрожь в коленях, я неловко поднялся – и тут же рухнул на стул. Герман уже сделал первый ход – белая пешка сдвинулась на одну клетку.

Рука легла на чёрного коня. И вопрос сам сорвался с губ:

— Что вы наделали. Вы её убили?

И Герман – улыбнулся.

— Вы же сами видели голову.

— Да, но зачем… — и тут я понял. Кухня. Ресторан. Энцефалограмма и голова, спрятанная в холодильник. – Вы собираетесь съесть её мозг?

— А вы действительно хорошо соображаете, — он передвинул королеву. – Вам шах.

Несколько ходов игра шла в тишине. Я перемещал фигуры, спасая короля, и пытался осмыслить всё это.

— Зачем? Это каннибализм или ещё что-то…

— Нет, каннибализм — это когда представители одного вида едят себя же. Например, люди – людей. Но мы не совсем люди.

— То есть…

— Если точнее, нас часто называют «зомби». Но мне не очень нравится это слово. Кинематограф создал вокруг него много предрассудков. Считайте, что я иной вид, которому для пропитания требуются мозги.

Я вспомнил голову Агнессы в холодильнике, плачущего на прощальной вечеринке Егора, тринадцать потерянных абонентов из телефонной книжки. И понял, что до боли сжимаю в ладони ферзя.

— Зачем… вы не можете это делать, это…

— Почему?

— Это ненормально! – вырвалось у меня. – Это мерзко!

И Герман только пожал плечами.

— А разве вы не едите ещё живых осьминогов? Не запекаете в курице её собственного ребёнка? Или не пробуете ферментированное мясо давно мёртвой акулы?

— Но… — я передвинул ладью. – Мы же люди. Мы мыслим, мы чувствуем…

— А мы уже другой вид. И для нас вы – еда. И я не собираюсь есть, что попало. Только самые лучшие, развитые мозги.

Я не мог вставить и слова, так увлечённо он разглагольствовал.

— Попробуйте посмотреть на это с другой стороны, пусть у вас и не такое яркое воображение, как у Агнессы. Представьте меня мясником, а себя барашком, о котором заботятся, но только до того, как не придёт пора обеда.

Я действительно чувствовал себя униженным бараном. И даже не замечал, как двигаются руки, переставляя шахматы. Фигуры глухо бились о доску.

— Нельзя поступать так с людьми, вы понимаете? Просто нельзя!

Я много чего хотел сказать. О том, что они не могут лишать равных себе по интеллекту созданий жизни. О том, что это неправильно – убивать. И что животные не могут понять истинную ценность жизни. Но Егор, Агнесса, я, мы все…

— Александр? – прервал меня его голос. — Вы выиграли.

Я опустил глаза на доску.

Идеальный мат.

— Что ж позвольте поздравить. Ещё ни один живой человек меня не обыгрывал. Вы особенный.

Герман стянул перчатки, и я увидел серую кожу. На одном пальце не было ногтя. Я даже не смог поднять ладонь, чтобы коснуться этой отвратительной мёртвой плоти.

— Ничего, я понимаю, – он опустил руку. – Это нормально испытывать страх перед мёртвыми. В любом случае: поздравляю. Вы смогли меня победить, а значит, эксперимент для вас закончится прямо сейчас.

— То есть…

Он улыбнулся.

— Вы уже готовы.

Дверь кабинета распахнулась. Вошла Елена – впервые без маски. Она улыбнулась мне серыми губами, и я увидел, что у неё нет одного клыка, слева.

За Еленой следовала девушка в поварском костюме: белом фартуке и клетчатых штанах. Она кивнула Герману и уставилась на меня.

— Знакомьтесь, это Инна, наш лучший повар. Именно она будет работать с вами дальше.

Я не знал, что сказать. А они уже схватили меня за руки и тянули к выходу.

— Знаете, с вами было приятно общаться. — Герман откинулся на спинку стула и улыбнулся. – Пожалуй, я даже буду скучать… по нашим играм.

И дверь захлопнулась.