still the louvre: искренность в поп-музыке 2017 года

[moisture]·30 Dec 2017

i took a deep breath and listened to the old brag of my heart.

i am, i am, i am.

сильвия плат, the bell jar

Шарлотта Генсбур возвращается спустя шесть лет с заведомо не популярным альбомом: он на три четверти состоит из непонятных слов на французском, целиком посвящен увяданию и как будто абсолютно игнорирует все, что она делала до сих пор, кроме самого первого ее альбома, скандального Lemon Incest, записанного совместно с отцом в двенадцатилетнем возрасте: французский продюсер Себастиан во время одной из их первых рабочих встреч предложил ей петь задыхающимся голосом с той самой пластинки, чей главный сингл когда-то спровоцировал скандал на почве педофилии. Опрокинув мост в детство, в новеллы Эдгара По и сказки братьев Гримм, Генсбур создает альбом с хрупкой, но бесстрашной (потому что детям еще не ведом страх) драматургией: она проходит через главные этапы своей жизни, совершает музыкальные и текстуальные оммажи отцу (в Lying With You она вспоминает, как лежала возле его трупа, а в инструментальной аранжировке Les Crocodiles, пугающе похожей на те, что делал Генсбур в шестидесятые, она будто становится его женским эхом), вспоминает сестру, смерть которой нанесла ей огромный эмоциональный ущерб (Kate), снимает в своих клипах дочерей (Rest) и сына (Ring-A-Ring O' Roses) и буквально вытанцовывает из травмы на диско-треке Les Oxalis, посвященном визиту на кладбище: примиряя аналоговое звучание своего отца и электронные биты Себастиана и Daft Punk, она находит покой и обретает собственное видение.

от страха увядания к принятию смерти — rest шарлотты генсбур

Энни Кларк записывает альбом о соблазнении и его последствиях — от скрежещущих, затаскивающих в постель электрогитар первых песен альбома (комбо из Pills, Masseduction, Sugarboy, Los Ageless — самая заводная сатира года на одержимость внешностью) до пост-оргазменных, разочарованных, оставленных скрипок с почти акустических, голых и беззащитных Slow Disco и Smoking Section. Джесси Уэйр, ставшая, спустя три альбома, королевой британского софисти-попа, рассказывает о новообретенном опыте материнства и замужества (Sam). Майк Адреас исполняет нежную песню о своём любовнике (Alan) и создаёт свой самый счастливый альбом, который, тем не менее, не становится удобнее (достаточно вспомнить, что случилось с Патриком Вулфом, когда он вышел замуж, сбросил старую кожу рентбоя и бунтаря и начал писать веселенькие и скучные, пускай и роскошные, поп-песенки): Адреас посвящает песню с романтическим и, казалось бы, относительно безобидным названием Die 4 You эротической асфиксии и, выгибаясь всем телом, танцует в аккомпанирующем видео вокруг пульсирующего кожаного органона. Помимо прочего, Адреас выпускает самый эйфорический клип года (Wreath), танцы для которого он через open-call предложил подписчикам заснять самим.

от искусственности к аутентичности — masseduction энни кларк

Уильям Басински делает глубоко личное посвящение Дэвиду Боуи, помещая в двадцатиминутный луп саксофон с альбома Low. Бьорк записывает альбом про тиндер и возможность новой невероятной случайной любви (Blissing Me, Features Creatures), окончательно разбирается с Мэтью Барни (Sue Me) и выруливает к судьбам человечества (Tabula Rasa, Future Forever). Арка подхватил венеру у Бьорк и тоже запел, но, в отличие от нее, не счастливые, а всхлипывающие песни на металлическом испанском: про анальный коррида-секс (Reverie) и испытания любви (Desafio). У повесившего нос сонграйтера Стевина Мерритта накопился материал на очередной альбом мемуаров из 50 песен (моя любимая посвящена хладнокровному садисту). Йенс Лекман, вновь переосмысляющий маскулинность, задается вопросом, как ему — no homo — выразить дружескую любовь другому гетеросексуальному мужчине. Мигель тоже размышляет о маскулинности, но куда более зрелищно — в первом куплете он слово wolf опускает, во втором произносит, в третьем кричит, демонстрируя истинное достоинство (you say you like it big and bad) большого и злого волка. Келела занимается любовью с собственными дредами, Baths ищет идеального daddy, Севдализа его уже нашла (правда, никакой любви, кроме платонической, между ними, по определенным причинам, быть не может); воскресшая из пепла Kesha, несущие правду Камаси Вашингтон и Кендрик Ламар, интимно переговаривающиеся Роми и Оливер, обменивающиеся понимающими кивками сестры Хайм, предстающий уязвимым Мозес Самни; даже Лана Дель Рей выползла из табачного облака, чтобы сообщить нам, что мир, вообще-то, по самые уши в дерьме (Coachella – Woodstock in My Mind), а Майли Сайрус невероятно выступила на благотворительном концерте, посвященном жертвам теракта в Манчестере, где исполнила песню о том, что все, что нам остается — это любить друг друга.

Сокращение дистанции между слушателем и музыкантом — повсеместно. Искренность — главная тенденция в поп-музыке уходящего года.

от красного, черного и фиолетового к зеленому — melodrama лорд

Почему же, если все эти музыканты так открыты и беззащитны перед нами, «Мелодрама» — это альбом года? Неужели есть степени градации честности? «Я уязвимее тебя»? «Честнее»? (Возможно, эта градация скоро будет изобретена — ведь мы уже наклеиваем ценники на истинное и настоящее, оно уже подверглось коммодификации и вполне успешно продается.) Почему Лорд, будучи одним из самых успешных коммерческих музыкантов, является не денежной пустышкой, а главным общемировым феноменом и голосом поколения?

Альбомы, подобные «Мелодраме», выходят раз в десятилетие (предыдущим был FutureSex/LoveSounds (2006), на котором Джастин Тимберлейк своим острым, как циркулярная пила, фальцетом распилил поп-музыку на «до» и «после» и обозначил десятилетие звуковой искусственности). Проведя с этим альбомом около суток, переслушав его целиком не меньше двадцати раз (и отдельные песни — десятки), я не могу не согласиться с двумя главными строчками 2017 года:

but we're the greatest, they'll hang us in the louvre

down the back, but who cares, still the louvre

в ноябре преданная фанатка поместила альбом в лувре

Ведьма, фрик, твоя психопатическая бывшая, Лорд не боится показаться отталкивающей или наглой, потому что ей (большая редкость в наше отягощенное виной время) все равно. Она танцует, как паук, появляется на шоу Джимми Фэллона с ветками, имитирующими павлиньи перья, признается в любви луковым кольцам, и все это не кажется очередным маркетинговым ходом, продающим аутентичность. Лорд и есть Лорд; она равна самой себе, трезво оценивает собственные силы и понимает, что за ней уже стоит армия фанатов — о том, что все они с ней в сговоре и присоединятся к ее любовной мести, она поет в Green Light. Лорд берет слушателя за руку, как в этих идиотских #takemyhand фотографиях в инстаграме, и отправляется с ним в синестетическое путешествие по закоулкам любовной скорби, адский сорокаминутный трип наискосок по многомесячному заживлению ран. Надев наушники, мы несемся с ней по ухабистому акустическому пространству, нарушая все правила дорожного движения (у нее вообще есть права?), мимо всех цветов неонового города: яростного красного (стрельба в Melodrama), бесплодного черного (лязгающий металл в кульминации Hard Feelings), отрешенного фиолетового (фортепианные баллады Liability и Writer in the Dark), пока не брезжит освободительный зелёный (хаусное пианино в Supercut).

still the louvre: искренность в поп-музыке 2017 года, image #5

Половину альбома Лорд не поет, а читает своим интенсивным контральто речитатив о молодости, пафосный в отсутствии пафоса. В мире, когда непонятно, наступит ли завтра, когда герои мрут, как мухи (all of the heroes fading, — поет она про Принса, Боуи, Леонарда Коэна), альбом, который целиком посвящен нигилистской, но всепобеждающей энергии молодости, оказывается важнейшим. У кого ещё такое удивительное присутствие? Кто ещё так эффектно показал, как меняется мир из «континентов и машин, сцен и звезд» и как меняется поп-музыка, превращающаяся из полноценных песен в обрывки из скрапбука, втихаря записанные во время перелетов (Loveless)? Кто, наконец, создал брейк-ап альбом, который бы так выкачал из легких слушателя весь воздух ударом поддых, просто рассказав о том, как они «ходили за продуктами, а он танцевал для нее»?

Лорд младше меня всего на месяц и уже является бона-фиде поп-звездой и культурной иконой. Я благодарен, что живу с ней в одно время и могу следить за ее творческим ростом, находясь на одном уровне эмоциональной зрелости; у нее уже появились эпигоны (из самых удачных — новозеландец Thomston), но ее уникальность остается непревзойденной, и мне плевать, что она может оказаться сугубо продюсерским проектом — я слышу ее голос, и она говорит правду.