Интервью с группой Шумные и угрожающие выходки

Поехали. Начнем по замкнутому кругу русской матрицы — расскажи, как все началось — двор, школа, университет, субкультуры. Как и когда на этом пути возникла идея шумных и угрожающих выходок?

Егор: Скорее всего в тот неловкий момент, когда цепочка жизни дала трещину, и привычный её сценарий порвался к хуям собачьим. Спустя два месяца в университете в чужом городе я перестал ходить на учёбу, пропивал хорошую иногороднюю стипендию вместе с пенсией по потере кормильца, сидя в неотапливаемой мастерской союза художников вместе с безработным крастером Атомным Квасом, который познакомил меня с нестыдным безанимешным нинтендокором. Культура малобитных приставок всегда ходила вокруг да около наших бедных периферийных семей, у которых не хватало денег на компьютер, а отвлечь ребёнка от клея с героином чем-то надо было. Так и тут: круглые сутки я пил водку, по выходным ходил на митинги и в местный панк-гараж Глотка, где впитывал вместе с социальной ненавистью методы ментальной борьбы с безумием окружающего мира. А дни напролёт проходили за игрой в сегу, так что этот жанр свалился в слишком тонкий жизненный момент, попав в самую точку и отложившись в голове на пару лет.

Позднее, в Омске, было несколько попыток собрать скримо-группу, каждая из которых увенчалась провалом, пока единственный толковый музыкант из всей кучи мимо проскальзывающих людей не решил отложить в сторону свою бас-гитару и впервые попробовать себя за барабанами. Ну а я вспомнил заветы своего давнего товарища Атомкваса и начал пытаться пиликать ерунду — лишь бы было под что рассказать людям свои гневные стишата. Мы всегда стремились к живой сцене, хотели участвовать в культурной борьбе нашего подполья, стать его частью. Теперь кроме этого подполья у нас ничего толком и нету, спустя два с половиной года. И мы счастливы.

В России идет постоянное обновление diy-деятелей на местах в провинции, многие уходят в быт, уезжают в столицы, поэтому ротация неизбежна. Расскажи о твоей истории активиста музыкального омского подполья, учитывая, что ты даже читал об этом лекции.

Е.: Вернуться в Омск от развитой субкультурной Иркутской сцены было оскорбительно в 2014-ом. На локальной сцене творилась какая-то несуразная хуйня, многих групп я не знал, не был в курсе большинства тусовок и ходить мог только в местный рок-клуб раз в две недели на какую-то тупейшую залупу, где мужики воют какую-то хуйню под однообразные гитары, а потом выходит какой-нибудь третьесортный хардкор и что-то там гавкает. И каждые две недели одни и те же группы. Хватало, чтобы по пьяной лавке потолкаться, попытаться в мош, схватить лихую вертушку в ебло и поехать домой на последнем автобусе в 21:45.

Я плюнул и уехал обратно в Иркутск, работал на стройке, жил в подвале и ходил в анархистский панк-гараж Глотка, где к 2015-му собрал свою первую группу для единственного концерта, БАЛТИЙСКИЙ НАЖДАК. Играли панк против панков. В 2016-ом в Омске уже начали твориться какие-то абсолютно другие вещи. Откуда-то для меня стали открываться тонны новых названий групп, куча новых площадок — это всё наши старики, которые всегда были в Омске и всегда что-то делали, раскачивали новую волну. Позднее мужики облекли всё это под маркой ОМСК ГИГ СКВАД, который, вскоре, завещали уже нашему поколению. Мы и ребята из ещё пары-тройки молодых групп занялись своим локальным панк-гаражом, а получили в итоге то ли независимое арт-пространство, то ли полноценный клуб в самом сердце Омска. На протяжении 9-ти месяцев Омское подполье было беременно нами. Теперь чья-то ещё очередь.

Сибирская волна уже довольно долго захлестывает Россию различными новыми группами, когда ты понял, что пора брать джойстик в свои руки и делать карьеру поп-музыканта?

Е.: После того, как в своё время сильно выстрелили Буесрак/Убийцы/Вхоре и получили штамп «новой сибирской волны» стало понятно, что чё-то мимо нас проходит. Омск должен был встать в авангарде чего-то, хоть и непонятно до конца чего. Теперь мы воплотили это в своей идеологии Нового Сибирского Порядка и диктуем свои условия раздобревшей столичной сцене.

Твои тексты переполнены насилием, уголовной тематикой, безысходностью, сексизмом и неприкрытой ненавистью. Опиши экзистенциальную ситуацию, из которой рождается твоя лирика. Начитанность чувствуется, но ты как-будто нарочно бежишь в еще большую грязь. Где линия между реальной жизнью и твоим альтер эго?

Е.: Всегда сильно влекло к чернухе, сколько теперь ни старайся написать что-то позитивное и мотивирующее — этого вокруг нет и не было никогда ни у меня, ни у моих друзей и соратников. Первое время текста были ориентированы на детские переживания и травмы, потом стали разрастаться в уже посторонние для меня плоскости домашнего насилия или тюремного этикета. Основная линия тут везде одна — жить страшно и больно, а как говорил старик Камю — стоит ли продолжать жить, если на это уходит столько сил и страданий, ради того чтоб продолжать страдать и стараться? Может кого-то от этого передернет и люди перестанут хуйнёй заниматься.

Живые выступления, что особенного в них для вас? Ваше поведение, судя по всему, часто приводит вас к проблемам с клубами. Это катарсис для вас или естественная среда обитания?

Е.: Мы не то чтобы музыканты, мы артисты в первую очередь. Для нас важнее взаимодействие с людьми, живые образы, чем гармония звуковая какая-то, хотя и в наушниках люди погонять любят — здесь по-разному. Просто мы не только на сцене или в интернете шумные и угрожающие выходки — мы ежедневно шумные и угрожающие выходки. Мы живём, работаем и путешествуем ради этого проекта. Мы ничего не добились в реальной жизни за последние два с половиной года, не скопили денег, вообще ничего не заимели. Вся жизнь, средства и силы уходят в выходки, потому что это наша повседневность. И это тоже страшно.

Обычная жизнь у тебя слита с жизнью группы. Автостоп, плацкарты, Москва-Омск. Расскажи о России, которую ты видишь своими глазами в этих огромных переездах и расстояниях. Насколько велик разрыв в головах людей в Европейской части и в Сибири?

Е.: Чем дальше от Москвы, тем глубже в 90-ые, это вот самое обидное. Люди в глубинке ориентируются на жизнь центра, но каждый выбирает разные прелести. И самое повальное — это выбрать путь пацанского рэпа, самого доступного и легко понятного любому дураку. Где-то далеко от столицы люди по-прежнему живут по понятиям и ставят друг-друга на счётчики. Это больнее всего видеть. Когда после концерта в Улан-Удэ к тебе подходит парень с длинными волосами и жалуется, что пропустил наш сет, хоть и ждал его целый год, потому что его за углом у клуба стопанули АУЕшники и заставили пояснять за патлы — это страшно.

А вот сцена и независимый движ там намного приятнее Московского. Все эти люди нашего круга общения — жемчужины в куче навоза. Самые отзывчивые и приятные ребята, в какой ни сунься город. Это святое сибирское комьюнити всегда останется примером злым и разобщенным движухам центра.

Археология — расскажи о своей работе, насколько она влияет на твою жизнь и на творчество?

Е.: Это просто способ к существованию, потому что мы особо ничего и не умеем толком. А тут знай себе копай землю на свежем воздухе и получай за это хорошие деньги. До этого три года мы копались в глухой тайге, бок-о-бок с медведями и ядовитыми змеями, которых приходится убивать, несмотря на веганство, а сейчас нашли неплохо применение своим талантам в Москве. Археология кормит потребности сибирской культурной революции, не более.

Несколько самых отмороженных случаев из туров, в которых вы были на грани пиздеца? Учитывая количество концертов и города, вы ультраветераны, хотя группе всего два года.

Е.: Обычно это что-то связанное с попойкой и членовредительством. И обычно это в Томске. Там постоянно то ебало организатору разобьют, то барабанщика нашего ножом порежут, раздеваться до гола и драться друг с другом и публикой мы тоже, наверное, там только начали в первый свой визит. Студенческий город Томск всегда почти окрашивается бордовыми тонами.

Но пиздецы разные бывают. Например, когда после концерта, по пути на поезд до следующего города тура, проёбываешь в метро целый тираж мерча по пьяни. Или когда в захолустном южном городишке тебе не дают ни рубля на дорогу и оставляют ночевать в клубе, представляющем из себя бомбоубежище. Или когда организатор такой мудак конченый, что у тебя уже нет никакого желания оставаться даже до конца концерта, воруешь на баре несколько банок пива и едешь на жд вокзал, хотя до поезда ещё часа 4 и там пьёшь с бомжами.

Есть ли желание бросить все на хер и просто жить обычной жизнью, или это уже невозможно?

Е.: Пиздец как хочется. Но кроме этой сцены и этих людей — ничего в жизни нету. Некуда бежать, вообще, это единственный интерес и смысл.

Расскажи о ваших отношениях с Позорами и другими группами, которые сейчас выглядят наиболее радикальной частью сцены, застрявшими между панком и поп-музыкой. Как думаешь куда вас приведет ваша деятельность?

Е.: С Позорами мы, можно сказать, вместе ещё в Сибири начинали года полтора назад. Здесь, в Москве пока жить приходится, держимся все вместе. Уж не знаю насколько мы для кого поп, эти вопросы максимально спорные, так что не буду даже судить, где и кто и между чьих булок застрял. Мы вот вообще эмо-группа и думайте что хотите. А прийти скорее всего только в тюрьму получится, несмотря ни на что.

Куда без политики. Начнем с истории в Яме, где ваш барабанщик угодил в драку с провокаторами. Расскажи подробней, что там случилось?

Е.: Саня Торнадо-Висельник праздновал день защиты детей вместе со своей дочерью и её матерью, с которой они уже долго время в разводе. Они мирно сидели, как порядочные граждане, когда появились эти вот дебилоиды из движения Лев Против и начали вести себя скорее как скунсы, а не как львы. Саня человек горячий и в обиду обыкновенных выпивох никогда не даст. Вот и в этот раз он полез защищать какого-то постороннего, на которого за распитие пивка в общественном месте напали эти больные ублюдки. Саню залили баллоном перцовым, но уже через пару часов он вновь был на ногах и пьяный.

Твое отношение, к тому что сейчас происходит на улицах, ты, будучи в Москве наблюдаешь весь трэш по сути он-лайн.

Е.: Да, один из немногих плюсов Москвы — быть всегда в центре событий. Здесь творятся великие дела и здорово быть к ним причастным, даже когда за это светит штраф от 10-ти до 150-ти тысяч рублей. Тут люди демонстрируют своё понимание теории гражданского общества, не всегда и не со всеми я солидарен, но здорово, что они выходят и требуют своего, ведь перед лживой воровской властью мы все равны и стоим на коленях. Каждая попытка встать и распрямить спину достойна уважения.

Ваш последний альбом посвящен Боре Усову из группы Соломенные Еноты. Вкратце, что для тебя значит эта группа, и почему она так важна для российского андеграунда?

Е.: Соломенные Еноты напали на меня тоже давным давно, в 2013-ом, когда я запил по-чёрному. Борис Усов один из примеров обожания и подражания — великолепный живой поэт, который ради своих декламаций сколачивал группы и лез на сцену, в одной руке микрофон, в другой розочка от допитой бутылки водки. И пока этот очкарик не расскажет свои стихи про революцию утят в какой-нибудь мифической стране третьего мира — он хуй со сцены слезет. И рассказывать он это будет всё тем же людям, которых пиздит по ходу дела табуретом, чтоб они угомонились. Очень сильные у него песни и желание жить было. Яркий пример мотивирующей чернухи, наверное. Альбом я выпустил в день рождения своего покойного отца, специально к этой дате подгадали релиз, но за пару дней до него скончался Усов. А Усов для меня кем-то вроде отца и был. Научил он меня явно большему количеству вещей, чем батя. Но познакомились мы только на его похоронах.

Есть ли для вас большая разница выступать на панк-гигах «для своих» или рост аудитории с приходом случайных людей тоже важен для вас?

Е.: Если когда-нибудь встанет выбор между фестом по-типу Сэдвэйва, в Главклубе и за гонорар, и между панк-хардкор фестивалем Дрожь, на который надо несколько дней ехать в Красноярск и карабкаться на гору за компенсацию 10% от потраченных нами средств на билеты — мы поедем в Красноярск.

Какие следующие шаги в продвижении можно ждать от вас, или все зависит от случая? Были ли уже предложения о турах за границей?

Е.: Хочется за границу скататься, мы ни разу вне России не были. Есть пара идей на начало следующего года. А всё остальное — своим чередом идёт. В Беларусь часто зовут, но пока трудно там с организацией — трудности со въездом из-за репрессивной машины Лукашенковского фашизма.

Заповеди, которые следует соблюдать человеку, решившему жить активной туровой жизнью в СНГ-пространстве, чтобы не слететь с катушек?

Е.: Лучше не пить. Но если не пить — можно испугаться и бросить всё на пол-пути. И доверять можно только Сибирякам, во всех остальных местах гастролей всё с большей долей вероятности может пойти по пизде. Чтобы ездить туры, надо очень много уметь делать самому. Уметь найти вписку, когда тебя пошлёт на хуй организатор, уметь самому договориться с клубом перед приездом, чтоб тебя не послал на хуй организатор, уметь ответить за текста своих песен перед быдлом стоящим на охране в баре — без менеджера и личного секьюрити все эти дела приходится решать самому, вы не Филипп Киркоров. И уметь вкладываться в своё творчество — эти туры и гастроли нужны вам, а не региональным организаторам (поэтому если орг послал вас на хуй — скорее всего вы и сам долбоёб). Никто ничего не заработает и это нормально. Вы не Филипп Киркоров.

Последний вопрос — с какой книгой или с каким фильмом больше всего ассоциируется то, что происходит с вами последние пару лет?

Е.: Лимонов. Это мы, Егорка и Сашечка.

Интервью провел Роберт Палмер, телеграм-канал: Pop Culture