Интервью Glassjaw

Привет, Дэрел. В интернете много написано о том, как вы познакомились с Джастином в лагере и создали группу, но не мог бы ты рассказать о вашем знакомстве с хардкор сценой Нью-Йорка начала 90-х. Чем для вас был тогда хардкор?

Д.: Это было восхитительно! Это было время, когда хардкор был чем-то загадочными, секретным, чем-то магическим и реальным андеграундом. Хардкор сносил башню и был чем-то вроде навязчивой идеи для меня и Джастина, когда нам было 12,13,14,15,16, 17, 18 лет (смеется). Да это был реальный андеграунд. Было много разного дерьма: рэп, скейты, хэви-метал, хардкор. Но только хардкор был чем-то особенным, потому что в начале был метал. Ты охуенно увлечен металом, когда тебе 9 или 10 лет. Ты слушаешь Pungent Stench, Deicide и другой охуенный дэт-метал, но в 11 лет понимаешь, что хардкор гораздо экстремальней. Когда тебе 11 хардкор гораздо более экстремальный, чем Morbid Angel. Он злой, бьет тебя наотмашь по лицу, плохо записан и сильно отличается от всего остального, и мы все загорелись этой музыкой. И хардкор стиль.. мы не выглядели как металисты, а были обычными детьми-скейтерами с Лонг-Айленда. Хардкор-шоу, в начале это было очень страшно, и ты пребываешь в ужасе от того, что ты самый юный на концерте, спустя годы, мне кажется, что я был самым молодым на всех шоу, где я был. Но потом ты втягиваешься, и я хотел бы выразить респект всем тем тафгаям и ублюдкам из Нью-Йорка. Это было круто. Хардкор — это тот большой путь, который сделал нас с Джастином теми людьми, какими мы стали сегодня.

Ты был активным участником стрэйт-эдж сцены в Нью-Йорке 90-х. Как ты смотришь на sXe-идеи сейчас, спустя годы? Что можешь рассказать о хардкор-юнити тех лет?

Д.: Я думаю, что если бы я остался стрэйтэджером, я был бы уже мертв. Я был стрэйтэджером более 10 лет, все время становления моей личности, всю мою юность. Я реально был встревоженным, сумасшедшим, злым, противным чуваком. Я был частью умеренной sXe-сцены, но сам по себе я был диким панк-кидом, и если бы все так и продолжалось, то я бы скорее всего уже умер. Я хочу сказать, что я был стрэйтэджером по специфическим причинам: это было модно тогда, sXe был частью музыкальной сцены и потому что стрэйтэдж был противоположен всему тому, что ты видишь вокруг себя. До сих пор это выглядит круто, мне нравятся записи из ранних 90-х, они суперэнергичные, супербыстрые, грязно записанные, и эта толпа детишек из колледжей, которые орут вместе, блять, как сумасшедшие. Это была сумасшедшая энергетика, и я люблю те времена. Наркотики и алкоголь не сильно увлекали меня. Множество моих друзей остаются стрэйтэджерами до сих пор. Когда слушаешь эти старые записи, то все равно чувствуешь себя частью чего-то большего, мы кричим о том, во что верим, о том, что нам не нужны наркотики. Стрэйтэдж — это огромная часть жизни Glassjaw. меня и Джастина, который до сих пор остался стрэйтэджером (смеется).

Когда я готовился к интервью, то везде Glassjaw упоминаются как пост-хардкор группа. Многие банды пошли своими путями, как Converge, The Used и другие. Но всех их объединяет термин пост-хардкор. Что ты сейчас думаешь об этом термине после стольких лет внутри сцены?

Д.: Я думаю, что это всего лишь жанр. Слово, чтобы обозначить музыкальное направление, которое возникло в определенный момент времени. Сегодня некоторые люди используют этот саунд, но гораздо меньше. Только группы, только такие парни, как Волтер Шрайфелс, как Джей Роббинс из Jawbox, Ян Маккей, которые начали играть нойз, пост-хардкор, пост-рок, альтернативный нойз-панк, арт-рок только к ним можно применить этот термин. Но современная молодежь просто использует это слово, как название жанра, это не та музыка, которую я помню в ранних 90-х. Люди просто говорят «пост-хардкор — это тяжелая музыка с определенным набором жанровых клише, понятных мне». Для меня это сцена Нью-Йорка, Вашингтона и Манхэттена начала 90-х. Когда мне было 11-12-13 лет, я не понимал, что это переходный период, потому что я ходил на быстрый хардкор старой школы, такой как Youth of today. Но чуваки меняли музыку: Quicksand, Mind over matter, Bad trip, я могу назвать сотни групп, конечно же Burn, Engine, блядь, как много групп я могу вспомнить. Я не особо слушал индастриал, но не могу не вспомнить группу Cop shoot cop. Или вокал, Рэй Каппо, как он исполнял песни в 80-х, и насколько он изменился в 90-х. Fugazi, Jesus Lizard – все это сильно повлияло на нас с Джастином и на Glassjaw.

Glassjaw прошли через длительную творческую эволюцию. Какой момент или событие можно считать ключевым или главным на этом пути?

Д.: Я не знаю. Наверное, главное событие — это, то, что мы группа с локальным харкдор звуком пришли на студию Дона Фьюри для первой записи в 1999 году. Тогда он записывал практически все нью-йоркские хардкор банды. Он сделал наш звук более нойзовым и пост-хардкорным, более психоделичным. Я думаю, работа с ним была главным скачком в нашей музыкальной карьере. Он научил меня и Джастина правильно работать со звуком. Всю дальнейшую карьеру в работе с любым проектом, при написании песен, мы продолжали расти и эволюционировать, но главным событием стала работа с Фьюри. Когда мы пришли к нему на студию, мы были по сути детьми, но он сделал из нас профессионалов, готовых для музыкальной индустрии. Все уроки Дона Фьюри помогли нам вырасти, в том числе и как людям. Работать по 24 часа в сутки над записью, подготовка песен и отслеживание самых мелких деталей при работе. Это определенно был самый большой прорыв в нашей с Джастином музыкальной карьере.

Вопрос лично к тебе. У тебя довольно сильный и уникальный вокал. Как ты поддерживаешь его на уровне столько времени? Есть какие-то профессиональные секреты?

Д.: Я не делаю ничего. Я не думаю об этом, не разогреваюсь перед концертом. Может быть когда я стану старше, то начну какие-то тренировки или пойду в вокальную школу, начну разогревать связки, но пока все работает так, как работает. Я скрестил пальцы, чтобы это продолжалось, как можно дольше (смеется).

Немного об отношениях с лэйблами. Как вам все это время удавалось держать довольно четкую позицию в отношении с мэйджорами и балансировать между коммерческой составляющей и diy-этикой?

Д.: Glassjaw всегда были интересным зверем для лэйблов и их определений, мы еще поп-музыка или уже нет? Мы играем метал или уже нет? Glassjaw – это панк-уродец, мы никогда не ставили цели быть инди-группой или подписываться обязательно на мэйджор-лэйблы. Наши отношения с лэйблами всегда были странными. Я и Джастин сумасшедшие чуваки, которые идут до конца, когда видят перед собой какую-то цель или творческую задачу, которую надо реализовать. Иногда лэйблы мешают на этом пути, иногда помогают достичь какого-то прогресса, но в идеале для меня и Джастина — это отсутствие власти лэйблов над нами. Творческая свобода позволяет напрямую донести то, что мы хотим слышать в Glassjaw и, надеюсь, так и случится в будущем. Мы стремимся к этому.

Ваша история долгой дружбы с Джастином уже легендарна. Что за эти годы вы смогли дать друг другу в творческом плане и в понимании музыки?

Д.: Я переиграл за эти годы с огромным количеством людей. Это были разные ситуации, иногда я не знал с кем я буду сегодня играть в студии, иногда люди были мне знакомы. Но Джастин… Это нечто особенное и не объяснимо словами. Он мой самый старый друг на земле, и дольше него меня знает только моя мама. Когда мы остаемся в студии и начинаем что-то сочинять, это нечто невероятное. Джастин предан музыке, очень любит Glassjaw. И я не знаю, это непередаваемо, когда люди начинают такое большое дело в 14 лет и проходят вместе через всю жизнь. Не знаю, это слишком особенное для нас.

Опиши в нескольких словах, чем стал Glassjaw для вас за 26 лет творчества помимо музыкальной группы? Рассматриваете ли вы все это и как арт-проект?

Д.: Glassjaw – это все вместе. Это бизнес, мы вынуждены зарабатывать деньги, потому что и у меня и у Джастина есть дети. Бизнес… мы любим, чтобы дела шли хорошо и следим за этим. Арт-проект — это, скорее, к Джастину, он занимается мерчем, а я просто играю музыку. Но для нас Glassjaw – это все: и творчество, и бизнес, и стиль жизни.

Одна из моих любимых песен Glassjaw – это All good junkies goes to heaven. У вас много лирики посвящено проблеме наркотиков. Расскажи, что повлияло на создание этих песен, может быть какие то трагические истории?

Д.: Да, это все трагичные истории. All good junkies goes to heaven – это больше песня о моем отце, как-то давно я провел несколько дней, размышляя о своем предке и написал эту песню. Two tabs of mescaline – это песня о парочке ребят-геев, которых я знал в школе и о том, как им трудно жилось. Все эти песни не совсем о наркотиках. Но наркотики.. Их влияние на музыку.. У меня были с ними проблемы в прошлом, они определенно влияют на тебя. Если они приходят в твою жизнь… они открывают для тебя какие-то новые смыслы… дают новый опыт… Наркотики — это очень сильная штука. Они могут показать очень многое из того что есть в твоих мыслях.. Обычно — это плохие вещи.. Они делают с тобой очень многое. Наркотики могут вогнать тебя в паранойю. Но во время написания лирики? они могут дать тебе силы для творчества. Иногда, во время приступа паранойи, ты начинаешь писать новые сумасшедшие песни. Но наркотики — это очень-очень опасное дерьмо.

Ваш последний лонгплэй переполнен названиями песен с апокалиптичным и религиозным подтекстом. Что значат для тебя вопросы Религии, Бога и мистики в твоей жизни?

Д.: Я вырос в догматичной католической семье. Я ходил в католическую школу. Мой отец был священником до самой своей смерти. Моя мама очень верующая, и вокруг меня всегда было много догматизма. Религия влияет на меня гораздо сильней, чем те же наркотики, и это было очень плохое влияние. Я очень часто думаю об этом. Откуда в моей лирике драконы, падающая с неба горящая сера, апокалипсис, все это сумасшествие конца света? Я думаю, что это пришло из разговоров в католической школе, которая очень пугала меня. Я не верю в бога, но это очень сильное дерьмо. Мне очень интересна эта тема. Я очень много читаю о религии. Вся эта мистика, которой я интересуюсь. Если посмотреть на все это с точки зрения психологии, то это модель очень сильного воздействия на разум. В Америке куча этого дерьма и об этом очень много говорят. Терроризм, политическая идеология очень часто базируются на мистических и религиозных темах, и я уделяю этому большое внимание в моей лирике.

Как то в одном из интервью, ты сказал, что сделать группу суперполитичной слишком легко, но что ты можешь сказать о социальных проблемах, которые ты наблюдаешь сегодня в США?

Д.: Главная социальная проблема — это отношения между расами. У нас идет бесконечная дискуссия о расизме. Но практически ничего не поменялось со времен, когда я был молодым. Проблемы с копами никуда не ушли. Я смотрю много криминальных хроник, и все это дерьмо с расизмом никуда не исчезло. Оно преследует тебя всегда и повсюду. Это ужасно. Религия и расизм делают меня по-настоящему несчастным в 2019 году, когда я думаю об этом. И знаешь, Дональд Трамп — президент моей страны. Как ты думаешь, это социальная проблема? Я думаю это социальная проблема (смеется).

Что изменилось в тебе и в твоем творчестве, когда ты женился и у тебя появился первый ребенок?

Д.: О, эта сумасшедшая жизнь! После появления ребенка у меня очень сильно поменялась жизнь. Появилась гигантская ответственность во всем, что я делаю. Это, конечно, нашло отражение в моей лирике. Я очень люблю свою маму, свою жену, которая стала для меня целым миром и мою дочь. Я благодарен им за то, что они принесли эту суперответственность во все дела, которые я делаю, включая творчество. Так же я стал больше работать. Мир не стоит на месте (смеется).

Ты участвовал за свою карьеру во множестве групп, проектов и творческих союзах, какие из них для тебя оказались самыми важными?

Д.: Для меня самыми важными всегда были двое людей — это Джастин и мой дорогой-дорогой-дорогой брат Ричард Пензаун (прим. - партнер Паламбо по группам Head Automatica и Color Film). Сотрудничество с ними всегда было самым ценным. Ну и еще раз, Glassjaw – это самая успешная часть в моей жизни, шанс, который выпадает один раз на миллион. Glassjaw – это нечто большее, чем я.

Какие хобби и увлечения помимо музыки есть у тебя и у Джастина?

Д.: Отвечу за себя (смеется). Я люблю политику. Я читаю много книг о военных конфликтах. Япония и ее криминальный мир. Россия (пауза, смеется). Я всю жизнь мечтаю побывать в России. Ее бесконечные войны и политика. Я люблю видеоигры и кино… Еще я люблю моду, мы любим с моей женой выбирать одежду.

А какие твои любимые фильмы?

Д.: Это тяжело... Но если попытаться разбить все на небольшие категории, то можно попробовать (смеется). Я обожаю темный, ультракровавый неонуар.. Еще ар-деко, ретрофутуристичные фильмы. Обожаю 70-е. «Охотник на оленей» Майкла Чимино, я считаю — это совершенный фильм, который очень сильно захватывает. «Апокалипсис сегодня» - один из моих любимых фильмов. Я люблю Феллини, Годара, Акиру Куросаву. Спагетти-вестерны, итальянские фильмы про гладиаторов, евронуар, «Французский Связной», «Грязный Гарри». Итальянские криминальные фильмы. Я счастлив в своей любви к кино. Еще, конечно, я люблю японское кино и аниме, никогда не забывайте про аниме! (смеется)

Можно не начинать разговор про любимые книги…

Д.: (Смеется) Эзотерика, магия, Лавкрафт и, конечно, книги о войнах и наемниках.

Что ты ожидаешь от приезда в Россию?

Д.: Не знаю, я очень взволнован. Хочется увидеть различные стороны жизни в России. Я почти никого не знаю в вашей стране. Ты первый русский с кем я так долго разговариваю(смеется). Надеюсь, все будет очень круто.

Интервью провел и перевел Роберт Палмер, телеграм-канал: Pop Culture