Algiers: «Мы живём в ёбнутой реальности — как мы можем это показать?»

For the English version of the interview please scroll down

В России впервые выступит группа Algiers — в Москве они выступает на фестивале «Боль», а в Санкт-Петербурге на «Стереолете». Перед дебютными выступлениями англо-американского квартета в России [moisture] связались с одним из основателей группы Райаном Мэаном (на фото второй слева), чтобы поговорить о хардкоре и капитализме, связи панк-рока с Ниной Симон и родине южного рэпа. Да, и о новом альбоме группы тоже, потому что сразу после обмена приветствиями Райан сказал вот что:

Это моё первое интервью за долгое время, потому что мы записывали новый альбом.

О – я собирался про новый альбом позже спрашивать, но раз вы сами о нём упомянули, то можно поговорить и сейчас.

Альбом готов. Мы его три недели назад закончили. Записали целых пятнадцать песен, и все пятнадцать, на мой взгляд, входят в число наших лучших. Развиваются в интересных направлениях. Мы все очень довольны тем, что у нас получилось. Лично мне кажется, что это самое сильное выступление Фрэнклина (Джеймса Фишера, вокалиста Algiers – прим.ред.) в вокальном и поэтическом плане.

Очень жду, когда мы сможем этим всем поделиться, потому что этот созданный нами мир действительно отражает всё то, что мы пытались сформулировать всю дорогу, особенно в плане связи этого альбома с тем, какое будущее нас всех потенциально ожидает. Это альбом, ориентированный на будущее, вот что я могу сказать.

И он довольно анти-утопичный, хотя это, наверное, не очень удивительно, потому что мы уже затрагивали темы современной антиутопии. Мы записывали альбом с двумя чуваками, одного зовут Рэндалл Данн, он очень много всего классного записывал, не знаю, знаешь ты его или нет…

Конечно.

Он записывал прекрасные альбомы группы Earth, записывал Sunn 0))), Мариссу Надлер, много всего классного. У нас с ним завязались отношения в прошлый раз, и мы сразу знали, что хотим, чтобы он продюсировал и этот альбом. Второго чувака зовут Бен Гринберг, не знаю, знаешь ли ты его…

Да, его группа Uniform как раз скоро приедет в Россию.

Uniform, на самом деле — одна из моих любимых групп. Бен и Майкл (Бердан, участник Uniform – прим.ред.) — милейшие люди на свете, они реально входят в число наших ближайших друзей. Было очень круто поработать с ними обоими одновременно — для меня, особенно в свете моего давнего увлечения хардкором, я вообще из хардкоровых кругов, и Ли (Теш, гитарист Algiers – прим.ред.) тоже, я играл и в панк-группах, и в хардкор-группах, и в пост-хардкор группах тоже, так что поработать именно с Беном, у которого высочайший допуск в области нью-йоркского хардкора, было просто офигенно. Прямо как мечта сбылась, по куче направлений сразу. С ним мы тоже подружились, когда писали прошлый альбом; но совместить его с Рэндаллом, человеком с глубоким знанием синтезаторов, а это как раз моя основная функция в группе, вместе с сочинением и игрой на басу, было очень круто. У нас были модуляры, тяжелые синтезаторы, много тяжелых барабанов. Это по любому был наш лучший опыт работы в студии.

А когда альбом выходит, примерно хотя бы?

Осенью выйдет.

Будете играть новый материал на грядущих концертах?

Само собой.

Просто супер.

Мы уже играли новые песни в прошлом туре, штуки три. Точно ещё не решили пока, сколько будем играть; до России у нас ещё несколько выступлений, разберёмся на ходу.

Вы снова работаете с Беном Гринбергом, какой был его вклад в запись альбома The Underside of Power, что вы снова решили обратиться к нему?

Тут очень много связано с тем, что он за человек. Он прекрасный человек, блестящий специалист в области продюсирования. У нас с ним одинаковые взгляды на жизнь и на музыку, благодаря этому работать с ним было намного легче. Он много работает с нойз-группами и панк-группами, и он умеет смотреть сквозь то, что можно посмотреть на нас и сказать: «Ну, эти чуваки точно не панк-группа, это просто не пойми что». Он видит то, что внутри нас, то, чего другие, быть может, не могут разглядеть, и это очень важно. Он потрясающий чувак, потрясающий музыкант, по любому самый классный музыкант, что я встречал в жизни. Он и Фрэнки — лучшие из тех, кого я встречал. Нам просто нравилось, что он с нами. Понимаешь, всяких людей встречаешь в жизни, но очень редко удаётся встретить того, кто не только понимает, что именно ты пытаешься сделать, но и может помочь тебе сделать это лучше.

Вы говорили, что вышли из панк и хардкорных кругов — то есть, Algiers не был вашим первым музыкальным проектом?

Нет, ни для кого из нас Algiers не был первым музыкальным проектом. У нас с Ли было две группы до Algiers, обе в более панк/хардкорном ключе. Он был на пару лет меня старше и всегда был таким странным чуваком панк-сцены: издавал всякие странные звуки, и ты такой: «А он что делает? Безумие какое-то, на чём он вообще играет?» Он не играл на гитаре, а вместо этого топтал её ногами, а хардкор в те времена был довольно ортодоксальным, так что такого было мало. В целом он просто вдохновлялся великими, Unwound, Sonic Youth, Альбини, The Jesus Lizard, в таком духе. Мне это просто башку снесло, я сразу такой: «Хочу в группу к этому вот чуваку!» А однажды он подходит такой: «Эй, а ты играешь музыку?», и я такой: «Да!» Мы в одном университете учились и знали друг друга, потому что я ходил на его концерты, и я сказал: «Да!», хотя пришлось немного наврать, потому мне было, типа, восемнадцать, я играл там и сям, но на басу на тот момент особо не играл, а он предложил мне именно бас.

В общем, у нас была группа несколько лет (The Partisan — прим.ред.), мы два альбома выпустили. Круто было — а Фрэнки был большим нашим фанатом. Приходил к нам на концерты, на все подпольные и протестные штуки. Так между нами образовалась связь. В целом я пытался сделать так, чтобы наша с Ли группа развивалась в направлении, в котором мы двинуться не могли, а когда я начал играть с Фрэнки, как раз получилось реализовать какие-то из этих идей. Например, энергия Нины Симон — нам реально казалось, что это примерно то же самое, что и панк, и мы хотели совместить. Примерно так эта группа и началась.

Это всё происходило в Атланте — а что там была за музыкальная культура в то время? Что вас окружало тогда в этом плане, с чем вы сталкивались, что вас вдохновляло или, наоборот, бесило?

Блин, чувак! Из Атланты вышел весь современный рэп. Каждый звук в каждой современной рэп-песне родом из Атланты. Когда я рос, Атланту называли «Ловушкой» (The Trap, произносится как «трэп» — прим.ред.) Потому что тебя засасывает, вся эта наркотическая среда, насилие и всё такое.

То есть, рэп-стиль так называется именно поэтому?

Да, поэтому. Чуваки с юга читали про то, как их засасывает этот «трэп», эта связка полицейского штата, вовлеченности в наркотическую культуру, насилия и всего такого. Мои любимые группы тогда были Outkast и Goodie Mob, потому что они были, понятно, самые популярные, но ещё и говорили про всё это дерьмо, понимали, как оно устроено и были более политизированными. Они не только говорили об этом, они ещё и не обязательно прославляли это. Просто говорили: «Йо, смотрите, что творится». И музыка была очень передовая. Все остальные делали либо джи-фанк как на Западном побережье, либо такой хардкорный бум-бэп золотого периода, как в Нью-Йорке. Атланта реально появилась откуда ни возьмись.

Были и другие, менее известные группы, работавшие в похожем стиле, как вся фигня лейбла No Limit в Новом Орлеане, или мемфисовские дела вроде Three Six Mafia. Весь этот район — родина такой музыки. Мы с Фрэнки в особенности увлекаемся рэпом, так что это очень сильно на нас повлияло. Мы пытались использовать звуки из того мира, но так, чтобы не получался рэп. Когда я рос, была ещё хардкорная сцена, конечно. Она была скорее похожа на нью-йоркскую, в смысле, что был такой кроссовер-металлический вайб, хотя наша группа скорее ориентировалась на вашингтонскую школу, Nation of Ulysses и всякое такое. Даже тогда мы были такой небольшой аномалией нашей сцены. Что ещё было? Знаешь город Афины, штат Джорджия? Он примерно в часе езды от Атланты. Оттуда вышел весь большой инди-рок (R.E.M., Neutral Milk Hotel и так далее – прим.ред.). Афины всегда затмевали Атланту, и поскольку я из Атланты, я всегда говорил: «В жопу инди-рок, давайте играть панк, на который всем плевать!» Ещё была гаражная сцена; когда мы только думали завести группу, уже начинали Black Lips, играли Deerhunter, ну, Mastodon ты, конечно, тоже знаешь. Когда мы начинали, всё это уже болталось вокруг нас.

Но всё равно сейчас в Атланте остался только Ли, верно?

Да, Ли в Атланте. Я прямо сейчас тоже здесь, к маме приехал. Но живу в Лондоне.

Что же заставило уехать — Атланта была таким городом, из которого надо было валить?

Город тут, я думаю, ни при чём; города обычно круче сельской местности в плане культуры и политики, правда же? Все дети, что растут в пригородах и более консервативных местах, пытаются выбраться в город. Дело было скорее в самом регионе, в попытке разобраться с моими корнями южанина. Особенно белого южанина, которому приходится сталкиваться с непростой расовой историей, которая у нас тут есть, и тем отрицанием, которым люди здесь до сих пор встречают разговоры о структурном расизме, насилии и подавлении, на которых была основана экономика всего региона. Я сказал: «Знаете, что? Всё это плохо влияет на моё душевное здоровье. Надо валить». И я уехал в Лондон, пошёл учиться, встретил девушку и остался.

Как это было — вы поехали именно учиться, или важно было в первую очередь уехать, а возможность учиться подтянулась уже позже?

Возможность появилась позже. У меня тогда не было денег, я был неудачником — играл в группе, работал на парковке, никаких средств на побег у меня не было. Но мне это было ужасно важно, просто чтобы иметь возможность думать, дышать.

Некоторое люди сформированы своей средой, а другие пытаются формировать свою среду — и мне в той среде, в которой мы живём в Америке, со всем этим гипертрофированным капитализмом и гипертрофированным культом знаменитостей, было просто трудно думать.

Я думал: «Мне надо разобраться в себе за пределами этой среды, иначе она меня раздавит». Такой был изначальный импульс.

И Лондон в этом плане был лучше?

Да, хотя бы потому, что это были не Соединённые Штаты. У меня было много вопросов к Штатам, к их политике, истории и всему такому. И президентом был Джордж Буш, и я подумал: «Не, в это я не играю». А на юге власти традиционно были максимально отсталые, склонные к подавлению, и я подумал: «Не, надо валить отсюда». К счастью, мне удалось найти денег взаймы. Я до сих пор в долгах, но я взял взаймы и уехал в Лондон.

Группа была рассредоточена в географическим плане с самого своего начала. Понятно, что с практической точки зрения это проблема, но были ли в вашей ситуации какие-то неожиданные плюсы, которые вы открыли для себя по пути?

Среда влияет на то, как ты поступаешь как музыкант, так что это, конечно, изменило многое из того, что и как я делаю. Меня всегда интересовали драм-машины, синтезаторы, программируемые звуки, и переезд только ускорил процесс работы с подобного рода вещами. И у Фрэнки так же было. Это сильно сказалось на нас. Как и то, что Ли ушёл из хардкора — он сейчас играет в группе Lyonnais, они классные, такое что-то пост-панк/готическое. То, что он начал играть в других группах в Атланте, расширило наш диапазон. И сцена в Лондоне тоже — я всё ещё люблю панк и хардкор, хожу на концерты раза два-три в неделю обычно. В Лондоне отличная сцена, и электронная тоже, в особенности всякая радикальная электроника. Это тоже расширило наши возможности. Повлияло на то, какую музыку я стал играть и в каких направлениях вести нашу группу.

В общем, можно сказать, что тот факт, что вы двинулись в сторону электронного звучания, был прямым следствием того, что вы разъехались, верно?

Абсолютно. Когда ты сам по себе, какую музыку ты будешь играть? Не станешь же за барабаны садиться. И у каждого из нас была своя среда — типа, Фрэнки живёт в Нью-Йорке, и у него там вокруг своя культура, рэп-сцена. Ли в Атланте, у него своя группа, я в Лондоне, тут вокруг меня своя особенная сцена. На нас на всех что-то влияло.

Что особенно здорово именно в этой группе, так это открытость и готовность каждого меняться и развиваться, не фиксируясь на всяком говне, что бывает связано с музыкой, типа карьерных аспектов или денежных аспектов.

Ну, то есть, мы все взрослые люди, на жизнь как-то наскребаем, и нам просто хочется делать клёвую музыку и развиваться.

Можно сказать, что в самом сердце музыки Algiers имеется некоторый конфликт, между такой яростной человечностью вокала Фрэнклина, с его корнями в блюзе, соул и госпел, и резкой, пугающей музыкой, основанной на электронике. Как вы смогли выйти на такое противопоставление?

Тут есть интересный момент: каждый раз, когда кто-то извне спрашивает меня о том, чем я занимаюсь, и я пытаюсь объяснить, что делает наша группа, я сам всегда как бы корчусь немного, потому что звучит это как-то не очень круто. Я объясняю, и сам думаю: «Секундочку: послушать, так это вообще ни разу не должно работать» (усмехается). Нас всех интересует взаимодействие искусства и общества. Мне кажется логичным, и всем остальным тоже, что наша группа пытается исследовать ту социальную среду, в которой появляется музыка.

Мы уже довольно давно живём во времени, в котором сочетается человеческое и нечеловеческое, и нужно пытаться передать это, самыми разными способами.

Мы говорим о колониализме, мы говорим о рабстве, мы говорим об угнетении, но мы также говорим о технологиях и о попытках мечтать о будущем, представить, каким это будущее может быть. Для меня тут всё логично. Логично говорить: «Так, мы живём в ёбнутой реальности — как мы можем это показать, как назвать этот звук»? Мы всё ещё пытаемся как-то нащупать это, но происходит всё из какого-то такого импульса. Понятно хоть что-нибудь (смеётся)?

Вроде да. В ранних интервью вы говорили, как вас фрустрирует, что множество групп не торопятся обращаться к политическим вопросам, которые вы исследуете в песнях. В последние годы, когда ситуация в мире в первую очередь прогрессирующе ухудшается, в политическом плане, вы заметили какие-то изменения в общем уровне дискуссии?

Ну, учитывая, из какой сцены мы вышли, политика для нас всегда была первоочередным делом. В хардкоре все, кто просто играл музыку и не особенно задумывался о том, что говорит, всё равно выступали политически. Каждая группа, от Minor Threat до всего нью-йоркского хардкора, даже кого-нибудь типа Cro-Mags — там всегда был элемент политики. Так что для нас это было просто естественно, такая политизированность. Когда ты берёшь и пытаешься говорить об этом без упрощения, ты просто, опять-таки, пытаешься взаимодействовать со своей средой. Мы знаем, что происходит, вы все знаете, что происходит…Фрустрация была в основном связана с мэйнстримовыми группами, олицетворяющими подавление всего того, что рождает музыку. Группы, или музыканты, неважно, которые олицетворяют некоторое упадничество, культуру знаменитостей, из-за которых все мы чувствуем себя говном. Потому что в реальности наши жизни не исполнены гламура, красоты и декаданса. В них есть всё это, но есть и многое другое, уродство, насилие.

Я просто думаю, что любая музыка, которая поддерживает текущие системы, проблематична. Не хочу никого винить, но это правда проблематично. Есть ведь другие группы, которые бросают вызов положению дел, пытаются разобраться в окружающем мире, и мне кажется, что это так по-человечески, заниматься политикой. Не то чтобы это какая-то отдельная от обычной человеческой жизни среда, которой должны заниматься только эксперты или миллиардеры. Это абсурд; у каждого из нас есть голос, а мы, может, просто настолько сильно заблуждаемся, что думаем, что что бы мы ни хотели сказать, это имеет значение, понимаешь? Что же касается других групп — ну, мы окружили себя группами, поднимающими политические вопросы, вроде Downtown Boys, с которыми мы гастролировали, или Young Fathers, с которыми мы тоже гастролировали. Uniform и вся их команда тоже политически активны, хотя их музыка не несёт прямого политического содержания. Много есть групп, я долго могу перечислять. Возможно, ты имеешь в виду то, что множество американцев и британцев, которых Трамп застал врасплох, становятся более политически активными.

Но нельзя же всерьёз удивляться тому, что Трамп пришёл к власти. Это просто американская политика в своём лучшем виде. Нас это совсем не удивило.

Но, может, его присутствие и правда катализирует людей ставить под вопрос своё окружение, и это уже хорошо, как мне кажется, независимо от того, откуда это берётся.

Что ж, мне будет вполне достаточно, спасибо за то, что поговорил с нами.

Класс, спасибо за вопросы. Я очень рад, что интервью выйдет в России, рад выступить там; я на самом деле в Москве останусь на неделю, надо заняться всяким туристическим дерьмом. Ну, и потусить, может, тоже.

Если будет время и возможности, посмотрите другие группы на фестивале «Боль», на котором вы в Москве играете. Там будет много всего интересного русского.

Это улёт, да. Я знаю Shortparis! Мы играли с ними на фестивале в Голландии, с ними, Челси Вулф и группой Pallbearer. Они интересные ребята. И выглядят так круто! Это же важно, верно (смеётся)? Выступили они отлично. Я это очень люблю в фестивалях, возможность посмотреть другие группы. Так что всё посмотрю.

Algiers: This is us in this fucked-up environment — how do we do represent it?

This is my first interview in a long time, because we’ve been recording a new record.

Oh – I planned for the new record to come up later in the interview, but since you’ve just mentioned or yourself, we might as well talk about it now.

The record is finished. We finished the record three weeks ago. We actually recorded fifteen songs, and all fifteen of them, in my opinion, are some of the best we’ve ever written. They take interesting directions and interesting routes. We’re all very happy with what we’ve been able to achieve. I personally think that this is Franklin’s strongest vocal and lyrical approach.

I can’t wait to share it, because this world that we’ve created really does represent what we’ve been trying to articulate all along, particularly in how it relates to what the future potentially looks like.

In some ways, all I can really say is that it’s definitely a future-oriented record. And it’s potentially quite dystopian, which you wouldn’t be surprised to hear anyway, cos some of our music deals with modern-day dystopia. We recorded the record with two guys, one dude named Randall Dunn, who’s done a lot of interesting music, I don’t know if you know him…

Yeah, sure.

He did the great Earth records, and the Sunn 0))) records, Marissa Nadler, a lot of wonderful stuff. We struck up a relationship with him the last time around and we knew immediately that this was the dude that we wanted to produce the record. The other guy’s name is Ben Greenberg, I don’t know if you know him…

Yeah, his band Uniform is actually coming to Russia sometime soon.

Uniform is actually one of my favourite bands. Ben and Michael are some of the nicest people that I know, they’re actually really close friends of ours. It was a really cool opportunity to work with both of them together, cos that for me, particularly with my background, cos I come from punk-rock and hardcore, as does Lee – early on I played in some punk bands, some hardcore bands and some post-hardcore bands, so to work with Ben particularly, who’s so cleared in New York hardcore scene was freaking amazing. It was kind of a dream come true in a lot of ways. We also struck a relationship with him on our last record; but then to have Randall as well, with his deep knowledge of synthesizers, which is my primary function in the band, as well as writing and playing bass, was really fantastic. We used a lot of modular, a lot of heavy synths, a lot of heavy drum sounds. I have to say it was definitely the best experience for us in the studio.

And when is the record coming out, at least tentatively?

It’ll be out in the fall.

Are you going to play any new material at the upcoming shows?

For sure.

That’s fantastic.

We played a few of the songs the last tour that we were in, like three of them. We haven’t really determined yet how many we’re gonna do; we’ll figure it out as we go, as we have a few shows before getting to Russia.

You are working with Ben Greenberg again, what kind of impact he had on The Underside of Power, that it made you want to work with him again?

A lot about that is who he is as a person. He’s wonderful person, a brilliant export in production. He just shares a similar philosophy on life, on music; it’s just made it really easy for us to work with him. He works with a lot of noise and punk rock bands, and he could see beyond the fact that you might look at us and go: “Well, these dudes aren’t punk rock, they are just whatever”. But he sees the spirit in us, sees the things about us that maybe others don’t, and that’s important. He’s just an amazing dude, an amazing musician, by far the most amazing musician I’ve met in my life. Him and Frankie are the best I’ve ever met. We just wanted to have him around. You know, you meet people in your life, but it’s rare that you meet someone who not only understands what you’re trying to do but who can help you do it better.

You mentioned that you come from a punk and hardcore background, so Algiers was not your first musical project, right?

No, it hasn’t been the first musical project for any of us. Lee and I were in two other bands before Algiers, and they were definitely more punk/hardcore. In fact, he was a couple of years older than me and he was always the weird guy in the punk rock scene; he would make these bizarre sounds and you’d go “What’s he doing? That shit is crazy, what kind of instrument is he playing on?” He wouldn’t use a guitar, he’d like stomp on it instead, and hardcore at the time was really orthodox, you didn’t really have a lot of that. He was basically pulling from a lot of greats, like Unwound, Sonic Youth and Albini and The Jesus Lizard, all that kind of stuff. It kinda blew my mind, I was like: “I wanna be in a band with that dude!” And one day he was like: “Hey, do you play music?”, and I was like: “Yeah!”. We went to the same university, and we knew of each other cos I used to go to his shows, so I said: “Yeah!”, but that was kind of a lie, I was like eighteen years old, I played this, this and that, but I hadn’t really played a lot of bass, and he asked me to come play bass. So we had this band (The Partisan) for a few years, put out two records. It was cool - and Frankie was a huge fan of ours. He used to come to our shows, all the DIY-shows, all the protest shows. And that was how we formed a bond. Ultimately, I was trying to push the band of Lee and I in a certain direction which we couldn’t go, and when I started playing with Frankie, we could realize some of that stuff. For example, the energy of Nina Simone; we really saw that as something akin to punk rock and we really wanted to bring that in. That’s kinda how this band came about.

This was happening in Atlanta – what was the musical culture of the city like when you were doing all that? What was around you at the time in this respect, that you could be exposed to, get inspired or frustrated by?

Oh, come on, man! All modern rap music comes from Atlanta. Every single modern rap sound comes from Atlanta. When I was growing up, they called Atlanta “The Trap”. Cos you’re getting caught in a drug game, violence and all that stuff.

So that’s where the name of the rap style comes from?

It comes from that, yeah. A lot of people in the South were talking about getting caught up in the trap, in a sense of getting caught up in this nexus of police state, and being involved in the drug culture and violence and all that. My favourite rap groups growing up were Outkast and Goodie Mob, because they were obviously the biggest, but they were also talking about this shit, had insight into it and were more political. Not only they were talking about it, they weren’t necessarily glorifying it. They were just saying: “Yo, this is what’s happening”. And the music was really forward thinking. Everybody else was either doing G-funk in the West Coast or the kinda golden era hardcore boom-bap stuff in New York. Atlanta came out of nowhere.

We had some other, lesser known groups that were playing a similar style, like the No Limit (Records) shit in New Orleans, or the Memphis stuff like Three Six Mafia. This whole region is where that music comes from. Frankie and I particularly are super-into rap music, that was a big influence for us as a band. We tried to make sounds that come from that world, but don’t represent rap. When I was growing up, there was definitely a hardcore scene at the time. It was more like a New York hardcore scene, a kind of crossover-metal vibe, whereas our band was pulling more from D.C., Nation of Ulysses and all that kind of stuff. Even at that time we were a little bit of an anomaly within the scene. What else was going on?

You know Athens, Georgia? It’s like an hour away from Atlanta. That’s where all the big indie rock comes from. Athens always overshadowed Atlanta and coming from Atlanta I was always like: “Fuck that indie music, I wanna be involved in punk rock the people were ignoring!”

It’s always had a garage rock scene as well; when we were thinking about forming, Black Lips were starting, Deerhunter was going on, obviously you know Mastodon. All these bands were floating around when we were starting.

Still, now it’s only Lee who stayed in Atlanta, right?

Yeah, Lee’s in Atlanta. I’m here now visiting my mom. But I live in London.

So what were the reasons to leave, is Atlanta the kind of place to want to get away from?

I don’t think it has much to do with the city; cities are cooler than the countryside as far as the politics and culture goes, you know what I mean? All the kids who grow up in the countryside and come from more conservative areas are trying to get to the city. It was more about the region, about growing up southern and trying to deal with my southern identity. Particularly being southern and white, dealing with the complex racial history that we have down here, the denial that people still have about the structural racism and violence and oppression that our economy was built on. I was like: “You know what? This is bad for my mental health. I need to get out”. So I went to London, I studied, I met a girl and I stayed.

How did it happen – did you actually go there to study, or did you just want to get out, and then the opportunity to study followed that?

I think the opportunity followed. At the time I didn’t have any money, I was a loser – I was playing in the band and parking cars as a job, I didn’t really have any means to get out. But it was really important for me, so I could breathe, I could think.

Some people are conditioned by their environment, some people condition their environment, and for me the environment that we live in in America, all this hypercapitalism and hyper celebrity culture, just makes it really tough to think in.

I was like: “I need to figure out who I am outside of this environment, cos otherwise it’s gonna crush me”. That was really the impulse.

And London worked better in those terms?

Yeah, because it was not the United States. I had a lot of issues politically with the United States, with our history and everything like that. And George Bush was president, and I was like: “Nope, I’m not involved with this”. And southern governments down here have always been really backwards and repressive, so it was like: “Nope, I gotta go somewhere else”. Luckily, I was able to get a loan. I’m in debt still, but I was able to get a loan and move to London.

The band have been spread out geographically from very early on. It’s a problem, obviously, in practical terms, but were there any surprising upsides to this predicament that you’ve discovered along the way?

Environments condition how you behave as a musician, so it definitely changed how I approach a lot of things. I was always interested in drum machines and synthesizers and programming, and it just speeded up the process of getting involved with this type of production. And Frankie, too. So that had an impact. As well as Lee leaving hardcore scene; he’s playing in a band now called Lyonnais, they’re really great, a kind of post-punk/gothy thing. The fact that he was playing in other bands in Atlanta expanded our palate. And the scene in London – I mean, I still love punk and hardcore, I’m at shows, like, two or three times a week. The scene in London is great, and the electronic one, too, particularly the harsh electronic scene. That really expanded it for us, too. It really influenced how I approach stuff and made me want to push us in certain directions.

Basically, we can say that the fact that you gravitated towards an electronic based sound is a direct consequence of your being apart, right?

Definitely. When you’re by yourself, how do you make music? You’re not gonna play drums. And different environments for each of us – like, Frankie was living in New York and he had access to a particular culture there, the rap scene. Lee was in Atlanta with his band and I was in London with the particular scene that I was surrounded by. We were all getting pushed.

What’s exciting about this band in particular is that everybody is so open and willing to try and change and develop without being focused on the bullshit aspects of music, like the career aspect or the money aspect.

You know, we’re adults, we scrape by, monetarily, so we’re just interested in making cool music and challenging ourselves.

There seems to be a sort of a clash at the vey heart of the Algiers sound, between the very human of Franklin’s vocals, rooted in blues and soul and gospel and all that, and the grinding, menacing nature of the electronic-based music. How did you arrive at such a juxtaposition?

It’s an interesting thing: any time any outsider asks me about what I do, and I talk about this band and what we do, I always kind of grimace a little bit, because it doesn’t sound very cool. When I describe it, I’m like: “Wait a second – that doesn’t sound like it should work at all” (chuckles). We’re all interested in how art and society interact. It makes sense to me, to all of us, that this band is much more about the social environment from which music comes from. We are and have been living in an age where there are both human and inhuman elements, and you have to try and represent it in so many different ways. We talk about colonialism, we talk about slavery, we talk about oppression, but we also talk about technology and about trying to have dreams of the future or imagine what the future could be, and then try and represent that musically. To me, it’s logical. It makes sense to come out and be like: “Ok, this is us in this fucked-up environment – how do we represent it, how do we name that sound?” We’re still trying to develop that, but that’s kind of where it comes from. Does that make sense (laughs)?

I think so. In your earlier interviews you often talked about your frustration with the way most of other bands were reluctant to address different political issues that you were questioning in your songs. In the recent years, as the situation in the world seems to be getting progressively worse, politics-wise, did you see any change in the overall discussion?

Considering the scenes that we come form, politics was always right upfront with us. Even when the kids were just making music and didn’t fully understand what they were talking about, they were still talking about politics. Every bands from Minor Threat all the way up to New York hardcore bands, even a band like Cro-Mags – there was always a political element to it. So, of course we were politicized in that way, it was really natural for us. When you try and do it in a sophisticated way, again, it’s just trying to engage with the environment. We know what’s going on, you all know what’s going on… So, the frustration is mostly with mainstream bands that represent an oppression of what the music comes from. Bands, or musicians or whatever, who represent a certain decadence, a certain celebrity culture and make the rest of us feel shitty. Because our real lives are not full of glamour and beauty and decadence. They have all that, but there are also other things, like ugliness and violence.

I just think that any music that works to support current systems is problematic.

I don’t blame other people, but it’s definitely problematic. And there are bands that challenge the situation and try to make sense of this world, and for me it’s just human to engage in politics. It’s not something that should be pursued by billionaires and experts or should be considered separate from an ordinary human life. It’s absurd; each of us has a voice, and maybe we’re just deluded enough to think that whatever we have to say means anything, you know what I mean? As far as other bands – yeah, we surround ourselves with bands that engage politically, like Downtown Boys, who we toured with, or Young Fathers, who we toured with also. Unifrom and that whole crew is engaged politically, even though their music may not be directly political. There’s a ton of bands, I could go on and on. Maybe what you’re pointing to is the fact that Americans and British who are surprised by Trump have become more politicized, but you can’t be really surprised that Trump came into power. That’s American politics par excellence. He’s the embodiment of American politics. We weren’t surprised by that. But maybe he’s really catalysing people to start questioning their environment, and for me it’s a good thing, no matter how that happened.

Well, I think that’s quite enough for me, thank you for talking to us.

Cool, thank you for the questions. I’m excited to have the interview in Russia, I’m excited for the shows; I’m actually staying in Moscow for a week, I need to do some tourism shit. And maybe some partying.

If you have time and opportunity, you should check out other bands at the festival you’re playing in Moscow, there’s like a great deal of interesting Russian bands.

It’s sick, yeah. I know Shortparis! We played a festival with them in Holland, with them and Chelsea Wolfe and Pallbearer. They are interesting people. And they look so cool! That’s important, right (laughs)? Their show was amazing. That’s my favourite thing about playing the festivals, getting to see other bands. I’m gonna check it all out.