«На Крайнем Север», из воспоминаний Чикунова Геннадия Николаевича (часть 6)

Часть 6 (окончание, начало - по ссылке)

Так как мы были депутатами Районного Совета, то нам частенько приходилось выезжать в посёлки района. Мы заезжали вначале в Сельский Совет, ставили в известность председателя или того, кто его замещает о том, что мы на их территории проводим определённую работу и приступали к запланированным действиям. Каждый раз для этих поездок, Райисполком выделял нам свою машину, или договаривался с каким-нибудь предприятием, обладающим автомобильным транспортом.

Однажды в запланированный день, когда мы должны были ехать в Риколатву, Райисполкомовская машина была занята, на предприятиях все машины были в разъезде или в ремонте, а из свободных оказалась только катафалка. В тот день хоронить было некого, и нам предложили эту машину. Чтобы не срывать запланированное мероприятие, мы согласились на этот необычный для нас транспорт. У Райисполкома, с шутками и прибаутками расселись на боковых скамейках, встроенных вдоль бортов машины и поехали по намеченному маршруту. Ещё у здания Райисполкома, машина завелась не сразу. После непродолжительного плача и громкого выстрела в выхлопную трубу, испуская клубы чёрного дыма, двигатель завёлся, и несколько раз дёрнувшись, словно в предсмертных судорогах, машина, медленно, обогнув площадь, направилась в сторону озера.

В конце города, за железнодорожным вокзалом, двигатель перестал троить, и машина побежала ровно и уверенно по грейдерной дороге. Такой прыти машине хватило всего на десять километров. Двигатель снова зачихал, машина задёргалась и встала. Когда мы вылезли из машины, осмотрелись и невольно рассмеялись: мы встали примерно в десяти метрах от поворота на кладбище. Машина нам как бы дала знать, что она дальше кладбища не ходит. Кончилось всё тем, что мы на попутки вернулись домой, а машину притащили в город на буксире.

В один из дней, когда я проводил очередное заседание депутатской группы в Районном Административном здании, к нам заглянул Первый секретарь Райкома партии Поздняков Николай Павлович, и предложил мне после окончания нашей работы зайти к нему в кабинет. В его кабинете я бывал неоднократно, но всё больше по общественным делам. А по персональному и официальному приглашению бывать не доводилось. Было очевидно, что Райком приготовил для меня какое-то очередное партийное поручение, и Николай Павлович желает его мне озвучить.

И я не ошибся. Очередное поручение превзошло все мои ожидания. Николай Павлович заявил, что Райком партии, высоко оценив мою работу в постоянной комиссии по Жилищно-коммунальному хозяйству и благоустройству, где я был председателем, решил предложить мне перейти на работу в ЖКУ города начальником этого управления. В то время, я хорошо был знаком с коммунальным хозяйством, как города, так и района в целом. Был знаком со многими специалистами Управления и Домоуправами. Чтобы выполнить те задачи, которые стояли в те годы перед коллективом ЖКУ, нужен был, прежде всего, начальник предприимчивый, с твёрдым волевым характером и с большим руководящим опытом в жилищно-коммунальном хозяйстве. У меня же не было ни того, ни другого, ни третьего.

Как говориться: ни по Сеньки шапка. Все эти причины я и высказал Николаю Павловичу, обосновывая свой отказ от этой должности. К сожалению, мои доводы не были приняты. После долгого разговора, мне было предложено, как следует подумать и через несколько дней явиться в этот же кабинет с окончательным решением. Я прекрасно понимал, что ни в какое сравнение не входит руководство депутатской группой и Жилищным Управлением. Кроме руководства людьми, здесь надо хорошо разбираться в сантехники, электрики, в строительстве, в финансовых делах и в КЗОТе. (Кодекс законов о труде.)

Ни минуты не сомневаясь в правильности своего решения, через несколько дней я снова появился в Райкоме с заявлением об отказе от предложенной мне должности. Присутствующие в кабинете Первый и Второй секретари пытались мне доказать, что мои опасения напрасны. Со временем появиться опыт в руководстве коллективом и всё пойдёт как надо. Когда поняли, что меня переубедить не удастся, отпустили меня с миром. Мне даже не верилось, что удалось отвертеться от этой должности. Я почувствовал такое облегчение, словно с меня пуд соли свалился.

Через совсем небольшой промежуток времени, мне довелось убедиться в правильности моего решения. После моего отказа, в кресле начальника ЖКО успели побывать несколько человек с институтскими образованиями и богатым руководящим опытом. И все они были уволены за несоответствие занимаемой должности. Только Саркисов Лев Семёнович, сумел просидеть на этой должности несколько лет.

В старые добрые времена, в большие государственные праздники, в городах и рабочих посёлках страны проходили демонстрации мимо трибун, на которых находились руководители региона и заслуженные люди данной местности. Не исключением был и наш город. Все жители, от мала до велика, в эти торжественные дни, стройными колоннами, с цветами, транспарантами, с портретами и плакатами в руках, вместе со своими коллективами проходили мимо трибуны, установленной на площади Ленина. Возможно, все эти мероприятия были слишком заполитизированы, но с другой стороны, они поднимали настроение, сплачивали людей и позволяли встряхнуться после монотонных будничных дней. Если в обычные дни, даже работники одного участка, работая в разные смены, могли не видеться месяцами, то в праздничные, появлялась возможность собраться всем коллективом, как на демонстрации, так и за праздничным столом.

Праздничные столы накрывались почти в каждой семье, где произносились различные поздравления, пожелания и тосты. Лились песни, звучали гармони, баяны, радиолы, магнитофоны. В так называемые годы пустых полок, почти у всех холодильники ломились от продуктов. Особенно много было дешевой рыбы самых разных пород. После запуска молокозавода, увеличился ассортимент дешёвой, натуральной, молочной продукции. Сметана и мороженое продавались на развес, и мы частенько покупали сметану бидончиками, а мороженое килограммами. Я уже писал выше, что все магазины были затоварены куриным мясом и яйцами. Единственный дефицит был варёной колбасы, но зато полу-копчёная колбаса и сыр частенько залёживались в холодильнике. Как в своё время очень точно подметил в одной интермедии А. Райкин, сыр так изгибался, что его хоронить пора было.

Я, как и все, много лет ходил на демонстрации мимо трибуны и кричал ура в ответ на призывы, звучавшие из репродукторов, установленных на площади. Но после избрания в члены Исполкома Районного Совета, довелось побывать и на трибуне в качестве члена местного правительства. Очутившись впервые на этой возвышенной площадке, в компании с руководителями Райкома, Исполкома, с участниками войны, среди которых был Герой Советского Союза Коновалов Фёдор Федулович, я чувствовал себя очень неловко и старался встать в последний ряд, чтобы меня не было видно с площади демонстрантам. Я заметил, что кроме меня были ещё такие товарищи, которые старались спрятаться за спины больших начальников. Как ни странно, среди таких был и Герой Советского Союза, Коновалов Фёдор Федулович.

Однажды по этой причине, на трибуне произошёл небольшой конфликтный случай. По случаю дня Победы, перед возложением венков на Братской могиле, на площади Ленина проходил праздничный митинг. На трибуне, кроме руководителей города, района и предприятий, находились некоторые участники Великой Отечественной войны. Среди них были Коновалов Фёдор Федулович и Сафронов Александр Николаевич, которые скромненько стояли в уголочке трибуны. Было заметно, что Александр Николаевич, в честь такого знаменательного праздника, в приближении которого он тоже принимал самое непосредственное участие, перед приходом на площадь, успел употребить фронтовые сто грамм. Это было видно по его неспокойному поведению. Он что-то тихонько нашептывал на ухо Фёдору Федуловичу, а тот всё время отрицательно мотал головой.

Совершенно неожиданно для впередистоящих, Александр Николаевич вклинился в их ряды и очень громко начал их стыдить за то, что они стояли на трибуне в первых рядах, а Героя Советского Союза затолкали в угол. В первых рядах произошло небольшое смятение, все расступились и пропустили вперёд смущённого Фёдора Федуловича.

Сафронов Александр Николаевич тоже был фронтовик. Служил в войсках КГБ, и очень не любил рассказывать про те годы. Мы были соседями, дружили семьями и однажды, после кофе с коньячком, Александр Николаевич рассказал мне, как они выселяли во время войны чеченцев из их домов и отправляли эшелонами в другие области СССР. Во время рассказа, в его голосе угадывалось чувство вины и сожаление о содеянном. Он очень любил гармонь, и частенько после потребления кофе приходил к нам за инструментом.

Я долго не верил, что после чашечки кофе можно так захмелеть, но когда Александр Николаевич угостил меня этим напитком, все сомнения отпали. Это был не кофе с коньяком, а коньяк слегка замутнённый горячим кофе. Если бы я тогда осмелился опустошить тот бокал, то тоже появилось бы желание не только попеть, но и поплясать. О качестве его игры я не могу судить, потому, что он играл только дома, но после каждого концерта приходили ко мне его домочадцы и умоляли меня, не давать ему больше гармошки. К сожалению, отказать Александру Николаевичу я не мог, и его родственники вынуждены были частенько «наслаждаться» его игрой.

В один из праздничных дней, мне не удалось спрятаться на трибуне за широкие спины больших начальников. Это было очередное празднование Дня Победы и мне, как бывшему блокаднику, было предложено выступить на этом митинге. До этого дня мне неоднократно доводилось выступать на различных собраниях, сессиях с докладами, содокладами. Дважды даже председательствовал на сессиях. Но как мне показалось, выступать на площади гораздо трудней, чем в помещении. Там требуется митинговый, громкий, зычный голос. Я, к сожалению, таким не обладал.

Самое смешное было после праздника. В местной газете в обзорной статье посвящённой этому дню было написано, что я в рядах Красной армии защищал Ленинград. Родственники и хорошо знавшие меня товарищи только посмеялись над этим сообщением, а все остальные, возможно, даже поверили в моём участии в защите города Ленинграда. Но, как говориться: «Что написано пером – не вырубишь топором».

В советское время широко была развита индустрия туризма. Можно было приобрести путёвки пешие, автобусные, железнодорожные, речные, морские, авиационные, во все концы Союза. А вот за рубеж выезд был ограничен. Можно было приобрести путёвки только в так называемые соцстраны. В капиталистические страны могло выехать ограниченное число лиц.

Я однажды случайно очутился в кампании товарищей, которые только что вернулись из Соединённых штатов Америки. Все присутствующие – в том числе и я – слушали их рассказ о поездке с таким интересом, словно они вернулись, по меньшей мере, с Луны или Марса. Между нами была такая глухая стена, что и нас представляли там рогатыми существами.

Как-то, в одной из телевизионной передач, одна женщина рассказывала, что за рубежом, у неё на полном серьёзе щупали голову, чтобы убедиться, что она безрогая. И вот в это глухое и тревожное время, Райком партии предложил мне поехать за 50% стоимости в Нидерланды, в качестве руководителя группы. От Мурманской области кто-то собирался туда ехать, и Райком партии искал ответственного на эту поездку.

Я с сожалением отказался потому, что у нас уже были выкуплены путёвки на теплоход по Волге. А когда узнал, что из подобных групп не все экскурсанты возвращались на Родину и ответственность за их бегство несли руководители групп, то благодарил судьбу за то, что у меня к тому времени была уважительная причина отказаться от этой поездки. Состоялась ли эта поездка, кто возглавил эту группу, и как они съездили, я не знаю.

В семидесятые годы двадцатого столетия, мощность телефонной станция в городе была очень мала и телефоны, в основном, имели большие начальники. Существовала очередь на установку телефонов, но она почти не двигалась. Я отстоял в этой очереди около десяти лет, но просвета в конце туннеля так и не увидел.

Пока на меня не навешали кучу «портфелей», я особой надобности к этому аппарату не испытывал. Но, загрузившись общественными нагрузками, мне его стало не хватать. Для различных консультаций иногда приходилось звонить в Апатитский Горисполком. Да и меня они находили только через третьих лиц.

При созыве заседаний депутатской группы, приходилось писать письма с уведомлениями, и приглашениями и разносить эти конверты адресатам. А это ни много, ни мало 21 конверт. Нередко появлялась надобность связаться с кем-то из начальствующего состава по телефону. В здании Райисполкома, в депутатской комнате, был телефон, которым мы, депутаты, а особенно председатели постоянных комиссий, постоянно пользовались. Но само помещение очень часто было занято, и не всегда можно было воспользоваться стоящим там телефоном.

На неоднократные мои просьбы к председателю Райисполкома по поводу установки домашнего телефона, всегда был один стандартный ответ: «Как только на коммутаторе появиться свободная ячейка, так сразу же выделим её тебе». Номера освобождались, но отдавались по другим адресам. И так продолжалось ни один год.

Однажды совершенно случайно, на улице, мы повстречались с начальником Районного узла связи, с Поповым Николай Николаевичем. Во время разговора, я полушутя, полусерьёзно возьми да заяви: «Николай Николаевич, поставь мне, пожалуйста, домашний телефон». «Могу поставить хоть завтра - ответил он - но у меня все монтёры заняты». «Если сможешь сам провести проводку и подключиться в подъезде к свободной паре, то я сразу же включу линию и сообщу тебе номер телефона».

Несмотря на то, что распределительная телефонная коробка была на втором этаже подъезда, а наша квартира на пятом, уже на второй день в прихожей стоял телефон, в ожидании сигнала с коммутатора. Первый звонок с телефонной станции, с сообщением номера нашего телефона, прозвучал словно праздничный салют, в честь дня Победы. Радость была безмерная. С появлением этого аппарата, по вечерам, я чаще стал бывать дома, и в то же самое время, выполнять немало общественных дел. Выезжая за пределы города в командировки, или по каким-то другим делам, появилась возможность в любое время связаться с домом и узнать, как там дела. Одним словом, телефон стал для нас не роскошью, а средством связи с обществом, родственниками и друзьями.

Спустя много лет, встречаясь на улицах города с бородатым, сгорбленным, с палочкой в руках старичком, я каждый раз с благодарностью вспоминаю его за тот подарок, который он сделал мне и всей нашей семье, в те далёкие уже годы. Хочется пожелать ему доброго здоровья на долгие годы!

Как я уже писал выше, в своё время я уволился из геологоразведки главным образом из-за того, что чрезмерно был «завален» различными общественными нагрузками, как я называл их: портфелями. Не зря существует такое поверье, что вся наша жизнь протекает по спирали. Давние события, через какое-то время возвращаются вновь. Анализируя прошлые годы, невольно начинаешь верить в правоте этих суждений.

Стоило мне перевестись с участка экскавации в электрослужбу, как тут же посыпались различные поручения, как из рога изобилия: политинформатор, депутат Апатитского Совета, заместитель председателя Рудкома, дружинник. Все поручения я старался исполнять, а это действовало против меня. Как говориться: кто везёт, того и погоняют.

Как-то после смены, секретарь партийной организации рудника, Подчапко Михаил Михайлович, пригласил меня в кабинет, где обычно заседали члены партийного бюро, на собеседование. Он сообщил, что в самое ближайшее время, намечается провести перевыборное профсоюзное собрание. Партийная организация приняла решение заменить председателя Рудкома, Попова Николая Фёдоровича, который руководит рудничным профсоюзом уже несколько лет, а на его место предложить мою кандидатуру.

Все мои доказательства о том, что я и так загружен по самые уши, не воспринимались всерьёз. Очевидно, члены партийного бюро, во главе с Подчапко, придерживались пословицы: «Люблю серого за обычай: кряхтит, а тянет». Приближались выборы в местные Советы, и Михаил Михайлович пообещал, что взамен на моё согласие, они не будут выдвигать мою кандидатуру в Апатитский Городской Совет. На таких условиях, я согласился возглавить профсоюзную организацию Рудника.

24 октября 1974 года, на профсоюзном собрании был избран новый состав Рудкома в количестве 11 - человек. На этом же собрании - 4 человека были избраны в комиссию Рабочего контроля, - 7 в редколлегию, 10 - в профгрупорги, 12 - страхделегатами, 21 - инспекторами по т/б – техники безопасности, 6 - в спортивно - массовый сектор, 3 - человека в ПДПС. На первом заседании Рудкома, я был избран председателем, Евтушенко Сергей Яковлевич – зам. председателя.

Буквально с первых дней, я почувствовал тяжесть очередного портфеля. Профсоюзная организация, состоящая почти из тысячи человек, требовала постоянного, ежедневного внимания. Это, прежде всего работа, с людьми и для людей. При всех своих недостатках, профсоюзные организации тех лет, играли заметную роль в жизни каждого труженика. Принимали самое активное участие с первых и до последних дней его жизни.

Профсоюзу до всего было дело. Родился ребёнок, надо поздравить родителей, и вручить какой-то подарок, позаботиться о выделении места в детские ясли, в садик, в пионерский или в трудовой лагерь и т.д. Следить за выполнением Коллективного договора, где оговаривались условия труда и отдыха каждого работника. И чтобы это всё выполнялось, нужно было организовать работу, прежде всего, самого Рудкома, и всех вновь избранных секций. Несмотря на такую объёмную и многоплановую работу, на выполнение которой требовалось приложения определённых сил и немало личного времени, от основной работы меня никто не освобождал.

Я должен был, как и все, отработать на своём рабочем месте смену, после чего заниматься профсоюзными делами. Старый председатель хоть и числился буровиком, но на буровом станке не работал ни дня. Таким распорядком дня был недоволен не только я, но и рабочие, которые приходили в Рудком по каким-то делам. Кому-то нужно было оформить больничный лист, кто-то подавал заявление, о постановке в очередь на квартиру, в детские ясли или в садик. Кому-то требовалась путёвка в дом отдыха, в санаторий, или в местный санаторий – профилакторий, кто-то желал встать в очередь на выделение автомашины.

Приходили нередко и по чисто житейским вопросам, по которым нужно было совершать какие-то действа. Приструнить загулявшего мужа, оказать материальную помощь семье, оказавшейся, по каким-то причинам, в трудном положении, оказать помощь в погребении усопшего родственника. Ну и так далее. Все причины и случаи очень трудно вспомнить и перечислить.

Частенько, после работы, допоздна, приходилось заниматься всеми этими и многими другими делами. Когда число жалоб стало возрастать от рабочих, работающих по скользящему графику, о том, что они не всегда могут застать председателя в Рудкоме, меня с участка перевели в АБЗ (административно-бытовое здание) по обслуживанию электроустановок в этом помещении.

На первых порах было нелегко, но приходилось терпеть. Как говориться: «Терпенье – лучшее спасение». А ещё говорят: «Не гневи бога ропотом, молись ему шепотом». После такого перемещения, дневной посетитель мог меня разыскать внутри этого здания и решить свои дела. После смены, я мылся, переодевался и отправлялся в кабинет, который был выделен для Рудкома.

В годы Советской власти, родственные предприятия соревновались между собой и один раз в квартал подводили итоги, и определяли победителя. Подведение итогов проводилось поочерёдно на территориях, соревнующихся. Ковдорский ГОК соревновался с Оленегорским комбинатом, а наш рудник «Железный» с Апатитским рудником, расположенным в Хибинских горах на Плато Росвумчорр, на высоте тысячу метров над уровнем моря.

Моя первая поездка, после избрания председателем Рудкома, состоялась в Оленегорск. Выезжали мы туда целой делегацией, во главе с председателем Профкома ГОКа, Треничевым Анатолием Васильевичем. В состав делегации входили все председатели профсоюзных комитетов цехов и несколько человек от дирекции комбината.

Расстояние между нашими городами всего 170 километров, а по прямой и того меньше, а климатические условия заметно отличались между нашими местностями. Оленегорск, славился сильными ветрами и частыми заносами на дорогах. Нередко в этом районе застревали машины, и не могли выбраться без посторонней помощи. Как нам рассказывали, однажды там был ветер такой силы, что выдавливал в домах оконные рамы. В день нашего приезда, рамы были на своих местах, но удерживать тепло были уже не в состоянии, и нам в гостинице выдали в каждый номер по электроплитке, где мы отогревали окоченевшие руки и носы. Чтоб не замёрзли ночью, по два ватных одеяла.

Железорудный карьер, куда нас привезли на следующее утро, во многом отличался от нашего рудника. Во – первых, по залеганию рудного тела. У них, железная руда залегает горизонтально, а в нашем карьере, под углом 450. У них транспортировка руды на обогатительную фабрику производилась при помощи железнодорожного транспорта, а у нас автомобильным. В отличие от нас, Оленегорский ГОК обладал более мощной ремонтной базой. У них был целый завод, а у нас небольшие мастерские.

При возвращении из пром-площадки, нас отлично накормили в городской столовой. До проведения очередных мероприятий было ещё свободное время, и мы отправились отогреться и отдохнуть в гостиницу. Номера в гостинице были разные: от одно до четырёхместных. Заселение в них производились в зависимости от звания человека. Чем выше чин, тем меньше коек в номере и больше удобств. Так как мы имели невысокие звания, нас четверых поселили в четырёхместный.

Среди нас был один украинец, Николай, которого по имени почти никогда не звали, а звали: «Слухай сюда». Он, прежде чем обратить внимание собеседника, обращался к нему с этими словами. Его мало кто знал по фамилии, а по кличке очень многие. При возвращении в номер, Коля, не раздеваясь, лёг на койку, а мы сели на стулья и начали делиться впечатлениями, о поездки в карьер. Коля в нашей беседе не принимал участие, а заложив правую руку за голову, и почти неподвижными глазами смотрел в потолок и мысленно был где-то далеко от нас.

Неожиданно, оторвав взгляд от потолка и повернувшись на левый бок, он изрёк: «Гэнька, слухай сюда. Я сегодня ночью из-за твоего храпа долго не мог уснуть». Я начал оправдываться, говоря, что во сне не могу управлять своими действиями. Во сне очень многие храпят, и я ничего не могут поделать. «А вот я не храплю» – заявил Коля, повернулся на правый бок и поудобней устроился на маленькой подушке. Не прошло и десяти минут, как Коля засопел, смачно зачмокал губами, начал производить какие-то звуки похожие на свинячье хрюканье, раскрыв рот, так захрапел, что его толстые выпяченные вперёд губы завибрировали, словно гитарные струны. Причём, храп, был какой-то двусторонний, с присвистом. Мы от неожиданности, словно по команде, громко рассмеялись, помня об утверждении Николая, о его спокойном, безхраповым сне. Проснувшись, Николай не поверил нашему рассказу, заявив, что мы это всё придумали.

После подведения итогов, и определения победителя, вечером, в ресторане был организован банкет, на котором присутствовали руководители Оленегорского комбината, профсоюзные деятели ГОКа и вся наша делегация. Многие из нашей делегации бывали здесь и раньше, и поэтому чувствовали себя как дома. Закуска на столах была отменная, и приготовленная с большим мастерством. Были даже солёные арбузы, которые я не видел со дня отъезда из Казахстана. Руководителя нашей делегации, после обхода им всех столов, пришлось вести до гостиницы под ручки. Одним словом, заключительную часть социалистического соревнования провели незабываемо, организованно, вкусно, сытно, весело и с большой пользой.

Вторая поездка, в ранге председателя Рудкома, у меня состоялась в феврале 1975 года на рудник «Центральный», комбината Апатит, и тоже для подведения итогов соревнования между нашими коллективами. На сей раз, наша делегация была на много скромней и состояла из 5 человек: Тихомиров С.С. – машинист экскаватора, Вертебный Александр Игнатович - машинист бурового станка, Чикунов Г.Н. – председатель Рудкома, Александров Василий Александрович, и Галигузов Алексей Михалович, инженерно-технические работники рудника. Руководителем нашей делегации числился я, как председатель Рудкома.

Кировск встретил нас прекрасной погодой, что случается в этих местах не так часто. Солнце было где-то за горами и освещало только белоснежные макушки заоблачных высот, сияющих девственной белизной, словно сахарные головки. День был безоблачный, но город лежал в тени, затенённый километровыми вершинами, обступавшими городские кварталы плотным кольцом. На мой взгляд, каждый город помимо ландшафта и архитектурных особенностей имеет свой запах. Иногда только по запаху, можно определить, каким производством занято то или иное поселение. Кировск можно узнать с закрытыми глазами по запаху реагентов, которые используются на обогатительной фабрике, расположенной в черте города.

Поселили нас в так называемой «Кривой» гостинице. Её прозвали так в народе из-за кривого здания, выходящего полукруглым фасадом на центральную площадь города Кировска.

На следующее утро, когда на улице было ещё темно, когда белоснежные вершины гор ещё не проявились на фоне тёмного безоблачного неба, к подъезду гостиницы подкатил автобус и повёз нас на рудник «Центральный», который располагался в Хибинских горах на высоте 1000 метров, на Плато Росвумчорр. Автобус, натужно гудя, медленно поднимался по горному серпантину. После каждого витка небо светлело. Кто-то из сидящих в автобусе с удивлением произнёс: «Смотрите, солнце-то уже ниже нас». И мы все уставились на жёлтый, огненный шар, медленно выплывающий из-за снежной вершины, как на какое-то чудо. Такое можно увидеть, только поднявшись в заоблачную высь. Нас поразило белое безмолвие целой цепи гор, раскинувшихся по обе стороны дороги на плато, глубокие ущелья с такими колоритными названиями, как «Дразнящее Эхо».

Встретивший нас начальник участка Ю. М. Васильев, заметил: «Вам повезло, погода, как по заказу…» Да, в этот день, над огромной чашей плато, раскинулось синее безоблачное небо. Но остатки недавней бушевавшей вьюги сохранились: здания стояли, укутанные в белую снежную шубу. Я, как электрик, обратил внимание на то, что на самом плато нет ни одного столба и все электроустановки запитаны электрическими кабелями. Начальник участка объяснил это тем, что здесь настолько сильное обледенение, что провода не выдерживают огромного веса и рвутся как гитарные струны, а столбы ломаются, словно гнилые спички.

Ещё при подъезде к руднику, мы обратили внимание на столбы, покрытые ледяным панцирем примерно в два обхвата толщиной. Рабочие называют свой рудник не иначе, как Антарктида. Снег и сильные бураны бывают даже в августе месяце. Иногда, из-за разбушевавшейся стихии, невозможно произвести пересменку и рабочие не могут вовремя вернуться домой.

Переходя от бурового станка к экскаватору, мы услышали немало забавных историй, связанных с погодными условиями Плато Росвумчорр. Глядя на ясное небо, мерно стучащие буровые станки, спокойно бегущие гружёные рудой «БЕЛАЗы», трудно представить себе это место, покрытое мглой и разрываемое яростным немилосердным снежным ураганом.

Примерно в центре карьера, привлекло наше внимание, какое-то людское скопление. Все были чем-то возбуждены, громко разговаривали, о чём-то спорили. Когда мы подошли поближе, то увидели яму огромного диаметра и «БЕЛАЗа» торчащего из неё. Чтобы не вывозить добываемую руду с километровой высоты, почти в центре карьера был пробит вниз рудоспуск. Выгружаемая руда с «БЕЛАЗов» летит вниз своим ходом в железнодорожные вагоны, которые доставляют её на обогатительную фабрику. Один из «БЕЛАЗов», сдавая задом, перескочил ограничительную бровку и улетел в эту яму. К счастью, шофёр не пострадал, а машину, к концу смены вытащили.

Я уже не помню, кто был признан победителем в нашем соревновании с рудником «Центральный», но помню хорошо Плато Росвумчорр и героических работников, работающих в невероятно трудных климатических условиях, во многом схожих с антарктическими.

Я уже писал ранее, что в электрослужбе нашего рудника произошёл несчастный случай со смертельным исходом. Погиб от поражения электрическим током высокого напряжения наш товарищ, Беднов Алексей Петрович, которого мы все звали просто Лёша. Так получилось, что я в это время как раз уже был председателем Рудкома.

Естественно, как это водится в подобных случаях, работала комиссия по выявлению причин гибели человека и установлению виновных лиц в случившимся. В список виновных были включены целый ряд лиц, в том числе и я, за неудовлетворительную работу с инспекторами по технике безопасности. Судили только начальника участка, Логинова Виталия Семёновича. Признали его виновным в случившемся и приговорили к условному сроку.

Я уже писал, что главным застройщиком жилья и промышленных предприятий в городе был Ковдорский ГОК. Чаще всех справляли новоселье работники этого предприятия и строители треста Ковдорстрой. Город, из деревянного и барачного, постепенно превращался в каменный и многоэтажный, с благоустроенными квартирами со всеми удобствами. Не трудно себе представить, сколько радости и облегчения приносило каждой семье переселение из барака, в каменный дом.

Это был самый настоящий семейный праздник, который запоминался навсегда. К сожалению, спрос на жильё во много раз превышал предложения, и многие успевали прожить в бараке по десять и более лет. Очерёдность на жильё уменьшалась, но очень медленно. На каждом предприятии распределением жилья ведала администрация совместно с профсоюзной организацией. Не все знают, что каждое распределение это очень трудоёмкая, кропотливая, и неблагодарная работа.

Особенно, когда производится заселение многоквартирного дома. После утверждения кандидатов, составляется, так называемая, «простыня», куда заносятся фамилии лиц, получающих жильё в новом доме. Какое жильё они освобождают, кто заселяется в их жильё. И так далее, по цепочке, по нескольку перемещений. И когда, так называемая «простынь» свёрстана, безболезненно переместить ни одну фамилию уже невозможно. А в процессе заселения, иногда приходится это делать.

До рудника, в геологоразведке, мне приходилось принимать участие в распределении жилья. Но там были единичные комнаты. С заселением многоквартирного дома, я столкнулся впервые в 1975 году, когда ГОК сдавал дом по переулку Северный – 10а. До заселения дома, я совершил одну, как мне казалось незначительную ошибку, за которую потом несколько месяцев получал тумаки. Когда люди узнали, что им выделили жильё, все захотели до переезда осмотреть его и бросились ко мне, чтобы узнать номер квартиры. Я, когда-то сам был в подобном положении и вполне понимал радостное нетерпение людей, как можно скорей познакомиться с новым жильём. По наивности своей, я не предполагал, что эти сведения не должны разглашаться до вручения новосёлам ключей, и выдал эту «тайну» всем жаждущим.

Что тут началось! Кому-то не подходил первый этаж, кому-то пятый. У кого-то все окна выходили на север, кому-то досталась угловая квартира и т д. Дело получило такой резонанс, что для урегулирования этого вопроса вынуждены были вмешаться директор комбината, Сухачев Алексей Иванович и председатель Профкома, Треничев Анатолий Васильевич. Одна семья даже ходила в Райком партии. Сколько многолитровых клизм за это милосердие получил я, лучше не вспоминать.

В те годы, большой популярностью среди работников пользовались путёвки в дома отдыха, санатории, в том числе и в наш местный санаторий-профилакторий. Сейчас кажется неправдоподобным, но за 30 рублей можно было отдохнуть на берегу Чёрного моря с лечением и полным пансионом почти месяц. Но это действительно было. Санаторные путёвки выдавались по медицинским показаниям, а в дома отдыха, по личному желанию отпускника. Путёвки были дешёвые, но не всегда хватало всем желающим. Иногда, на одну путёвку поступало по нескольку заявлений. В таких случаях комиссия соцстраха решала, кому отдать предпочтение. Встречались такие инженерно-технические работники, которые, можно сказать, постоянно паслись в Рудкоме. При поступлении путёвок, тут же проявляли интерес к ним. Особенно этим отличался Александров Василий Александрович. Мы ему несколько раз выделили понравившиеся ему путёвки, а потом начали отказывать, на что он очень обижался.

В случаях, когда было несколько претендентов, я всегда склонялся в пользу рабочего, который работал в гораздо худших экологических условиях, чем конторский работник. Даже ежедневное ношение рабочей робы, производит отрицательное психологическое воздействие на человека, не говоря уже о вибрации, шуме, пыли и северных погодных условиях.

Особой популярностью пользовались южные районы страны, знаменитые и престижные санатории и дома отдыха. Один раз в жизни довелось и мне побывать в одном из санаториев нашей страны.

Почти с самой ленинградской блокады, мой желудок давал о себе знать. И осенью 1974 года, я решил обследоваться по этому поводу с врачами нашей районной поликлиники.

После мучительного кишкоглотания, меня отправили на рентген. Во время просмотра моих внутренностей, врач – рентгенолог задала мне неожиданный вопрос: «Водку пьёшь?» Я ответил, что по праздникам бывает, выпиваю. «По твоему желудку я вижу, что у тебя очень часты эти праздники. Желудок сморщен, стенки утолщены».

Понимая бесполезность доказательства ошибочного утверждения врача, я без лишних слов, взял заключение рентгенолога и пошёл на приём к терапевту. После моего рассказа о том, что рентгенолог признала меня алкоголиком, врач-терапевт удивил меня ещё больше, заявив: «Если пьёшь, то зачем скрываешь?». Узнав о том, что я в своё время пережил ленинградскую блокаду, в заключении он заявил, что это у меня: «Эхо войны». Желательно подлечиться в санатории». Валя, когда я пришёл домой, долго смеялась, узнав о том, что меня признали алкоголиком. Несколько дней посмеиваясь, называла меня этим поганым именем.

Каждый понедельник нужно было бывать на планёрке в управлении комбината, которую проводил директор, Сухачев Алексей Иванович. Этот перечень можно было продолжать до бесконечности. Всю эту работу нужно было проводить в не рабочее время. В это же самое время, будучи председателем постоянной комиссии, мне нужно было организовать работу депутатов, входящих в комиссию.

Обычно, к общегосударственным и профессиональным праздникам, совместно с администрацией рудника, подводились итоги соцсоревнования. Победители награждались денежными премиями, Почётными грамотами, кому-то объявлялись благодарности. Частенько Почётные грамоты доводилось вручать мне. До сих пор помниться одно из таких собраний, когда при вручении Грамоты, я немножко оконфузился, поставив в неловкое положения награждаемую, да и себя тоже. Вместо фамилии: Хрѐнова, я зачитал Хренóва, что вызвало весёлое оживление и смех в зале. Я, когда спохватился, было уже поздно. Как говорят: смех не воробей выпустишь - не поймаешь.

Когда меня «сватали» на должность председателя Рудкома, обещали больше не выдвигать в депутаты. Приближались очередные выборы в Местные Советы, и я тянул все эти лямки с надеждой, что совсем скоро, я освобожусь от депутатских обязанностей и почувствую какое-то облегчение. К великому сожалению, моим мечтам не суждено было сбыться. Когда наступил момент выдвижения кандидатов в депутаты, моя фамилия вновь появилась в этом списке.

На мой вопрос: почему моя кандидатура снова значиться в списке? Секретарь партийной организации ответил, что меня выдвигает не рудник, а Райком партии. Против этой организации выступать было бесполезно. Я ответил Михаилу Михайловичу, что раз они своего слова не выполнили, после окончания моих полномочий, я от должности председателя Рудкома отказываюсь. Как раз приближались перевыборы, и в новый состав я не был включён, а депутатом всё-таки был избран вновь.

Все эти годы, город и район успешно развивались. Наращивали свои мощности Ковдорский ГОК, трест «Ковдорстрой», ГОК «Ковдорслюда», Ковдорский леспромхоз. Вместо деревянных бараков появились целые улицы, застроенные каменными благоустроенными домами. Стали появляться разговоры о том, что Ковдор уже дорос до того, чтобы стать самостоятельным районным центром.

Какое-то время всё это было на уровне разговоров. Но когда на одной из партийных конференций об этом заявил Первый секретарь Мурманского обкома партии В.Н.Птицын, стало ясно, что в самое ближайшее время, это событие может произойти. И оно действительно произошло.

В ноябре 1979 года в печати появилось Постановление Правительства, об образовании в Мурманской области Ковдорского района. В Указе были очерчены границы будущего района, какие населённые пункты включались в его подчинение, районным центром назначался г. Ковдор. Также там было сказано, что депутаты, ранее избранные в Апатитский Совет от Ковдора, переводятся со всеми депутатскими полномочиями в Ковдорский район, до проведения выборов в Местные Советы. В связи с этим историческим событием, я фактически на три месяца очутился в роли руководителя вновь образованного района.

Все избранные депутаты в Апатитский Совет от Ковдора были включены в Депутатскую группу, а председателем этой группы был избран я. Так как ещё ни один районный орган не был образован, мы являлись единственными законными представителями Советской власти вновь созданного районного центра.

В Депутатскую группу входили все руководители промышленных предприятий района, и все они по положения были в моём подчинении. Такое положение сохранялось до февраля 1980 года. 24 февраля был избран первый районный Совет, и мы передали ему свои полномочия. Месяцем ранее, 4 января 1980 года прошла 1я районная партийная конференция, на которой был избран Райком партии. Первым секретарём стал Поздняков Н.П. вторым - Комаров Е. Б. - будущий губернатор области.

Несмотря на то, что я уже избирался в Апатитский Городской Совет трижды: в 1973, 1975 и в 1977 годы, в 1980 моя кандидатура вновь появилась в списках кандидатов в депутаты в Ковдорский Районный Совет. Апатитским Райкомом партии была положительно отмечена моя работа в Городском Совете, и при формировании Ковдорского Городского Совета, моя фамилия вновь была включена в список рекомендуемых.

На первой Районной сессии, меня избирают членом Исполкома и председателем Административной комиссии. Председателем исполкома был избран Румаков Герман Сергеевич, заместителем – Беличенко Николай Семёнович, Павлова Галина Степановна секретарём. Членами исполкома были избраны: Виноградов Валентин Александрович, Ершов Николай Петрович, Кириллов Александр Борисович, Поздняков Николай Павлович, Чикунов Геннадий Николаевич, Шмелёв Геннадий Андреевич.

Все члены исполкома были руководителями самых различных подразделений районного масштаба и среди них я – электрослесарь рудника «Железный». Так, например, Ершов Николай Петрович был главным инженером Ковдорского ГОКА. Буквально через небольшой промежуток времени его утвердили Генеральным директором Костомукшского горно-обогатительного комбината, что в Карелии. Кириллов Александр Борисович возглавлял комсомольскую организацию района.

Поздняков Николай Павлович – первый секретарь Райкома партии. Ну и так далее. Первое время, я ощущал себя среди этой компании белой вороной. Точно такой же состав был избран и в административную комиссию, которую мне было поручено возглавлять. В неё были включены работники милиции, прокуратуры, руководители предприятий и учреждений района.

Работа в составе исполкома заметно отличалась по объему от работ в постоянной комиссии и в депутатской группе. Депутатские группы, хотя и назывались малыми исполкомами, но все Постановления этих депутатских образований носили рекомендательный характер, а Решения Исполкома являлись законом и подлежали беспрекословному выполнению на всей территории района. И количество вопросов многократно превышало выше названных образований. Рассматривались, как персональные дела, касающиеся интересам отдельно взятого человека, так и вопросы районного масштаба.

В отличие от других членов Исполком, которые являясь руководителями предприятий, круглые сутки занимались теми же вопросами, которые рассматривались и на заседаниях Исполкома, для меня же осмысление всех этих дел давались нелегко. Приходилось в свободное от работы время, заниматься самообразованием. На первых заседаниях я сидел молча, внимательно слушая рассуждения умных, эрудированных, грамотных, с большим жизненным опытом людей и «мотал себе на ус». В дальнейшем и мой голос стал появляться во время обсуждений разбираемых вопросов. Однажды даже мой голос оказался решающим, который повлиял на окончательное Решение обсуждаемого вопроса.

Решался вопрос, о премировании треста «Ковдорстрой» за досрочное введение, какого-то важного объекта. Объект был действительно построен, но из-за множества недоделок не был принят в эксплуатацию. Председатель Исполкома настаивал на том, чтобы, несмотря ни на что, выплатить премию, но не все члены Исполкома разделяли его точку зрения. При первом голосовании, голоса разделились, 50 на 50. При повторном голосовании, я проголосовал против, и Тресту было отказано в выплате премии. Председатель не скрывал своего негодования, но ничего не мог поделать. Решение приняло законную силу.

Почти каждое заседание Исполкома начиналось с обсуждения вопроса, о снижении возрастного ограничения на вступление в Законный брак молодых пар. За этими разрешениями приходили девчонки школьного возраста, чаще всего уже с заметными животиками. Эти вопросы очень внимательно обсуждались, но ни одной паре не было отказано в их просьбе.

Организовывать работу административной комиссии мне пришлось «с чистого листа». До избрания Районного Совета, в городе была только Городская Административная комиссия. После выборов стали возникать различные вопросы по взаимоотношениям между двумя этими организациями. На первый взгляд казалось, что городская комиссия должна заниматься городом, а районная населёнными пунктами района. Но город тоже входил в состав района, и тут стали возникать различные разногласия, которые никто не мог разрешить. Мне пришлось даже обращаться в Москву за консультацией, но и оттуда я получил очень расплывчатый ответ, который не внёс ясности в этот вопрос.

Как известно, административные комиссии являются карательными органами и не пользуются народной любовью. Там не вручают Почётных Грамот, не благодарят и не объявляют благодарностей. Провинившемуся заранее известно, что в этом кабинете его «обрадуют», каким-то наказанием. Наказывать людей значительно трудней, чем награждать или благодарить, несмотря на то, что первичные материалы поступали из других карательных организаций, с предложениями о наказании за ту или иную провинность.

В основном поставляла нам их милиция, а однажды на моё имя поступила бумага из лагеря заключённых, с предложением, наказать жительницу Ковдора, за нарушение Правила внутреннего распорядка исправительного заведения. Проще говоря, наша землячка, во время свидания с мужем, который сидел в этом лагере, пыталась передать ему какие-то запрещённые к передачи предметы, но попалась, и на неё были оформлены документы в Районную Административную комиссию. Естественно, мы её наказали, как к тому времени требовал закон.

Из-за отсутствия необходимой литературы, очень трудно было подобрать законную статью к конкретному нарушителю. В Положении об Административных комиссиях было сказано, что наказывать человека можно только в том случае, если имеется статья, прямо указывающая, что подобное действие является нарушением и какие в этом случае меры можно применять. Без специальной литературы, первое время работать было нелегко. Подарок корреспондента газеты «Полярная Правда» Колясниковой Татьяны Алексеевны, пришёлся как раз к стати. Подаренная книга, помогла избежать много ошибок, в решении рассматриваемых дел.

До председательства в Административной комиссии, я каждый раз с некоторой опаской проходил мимо помещений, где располагались милиция или прокуратура, несмотря на то, что ничего криминального не совершал. В ходе подготовки поступающих дел, для рассмотрения на комиссии, у меня появилась необходимость очень часто бывать, как в отделении милиции, так и в прокуратуре. В конечном итоге, мнимая боязнь пропала, и я стал почти своим человеком в этих организациях. В быту, работники этих учреждений были такими же людьми, как и все, с такими же достоинствами и недостатками.

Будучи избранным в Советы семь раз, ни один созыв мне не удалось побыть рядовым депутатом. Все шестнадцать лет пришлось возглавлять различные Постоянные комиссии и Депутатские группы. Соответственно, чаще, чем другим приходилось выступать на сессиях с отчётами, о проделанной работе, а иногда приходилось выступать и с содокладами.

Как мне помнится, с содокладом, о положении дел в коммунальном хозяйстве района, мне пришлось выступать на второй сессии 18 созыва, которая состоялась 21.09.1982г. С докладом тогда выступал председатель Райисполкома, Беличенко Н.С. В отличие от доклада председателя Райисполкома, где основное внимание было уделено достижениям в области коммунального хозяйства, в моём выступлении отмечались больше недостатки. Начальству моё выступление не понравилось, из-за обилия критики, а пресса опубликовала часть вопросов, которые были мной, озвучены на этой сессии. В конце статьи было сообщено, что в следующем номере газеты будут опубликованы более подробные материал по моему выступлению. Но, ни в следующей, ни в последующих газетах, не было даже упоминания о прошедшей сессии.

В 1987 году прошли очередные выборы в местные Советы, и меня, уже в седьмой раз выбирают в Ковдорский Районный Совет. После выборов выяснилось, что я оказался старейшим депутатом в Ковдорском Районном Совете. Никто не избирался в Совет столько раз подряд. По заведённой традиции, я, как старейший депутат, открывал первую сессию 20 созыва, которая состоялась 1.07.1987 года. Поздравил всех с избранием в депутаты, пожелал творческих успехов и объявил первую сессию открытой. Этот Совет успешно проработал до 1989 года.

В 1989 году я ушёл на пенсию и завершил свою многолетнюю общественную работу.

На производстве, где мы с Валей работали, летние отпуска давали в три года один раз. Мы, взрослые, к такому распорядку привыкли, а детей старались на лето вывезти куда-нибудь подальше от сурового климата Заполярья. Первое время вывозили к Валиным родителям, в Калининскую область.

Когда дети стали постарше, стали отправлять в пионерские или в трудовые лагеря. Располагались эти здравницы на живописных берегах Чёрного и Азовского морей. В лагеря дети отъезжали коллективно. Вагоны прямого сообщения подавали прямо на станцию Ковдор, и до места назначения. Для отправки детей к родственникам, приходилось дважды брать дни в счёт будущего отпуска: в мае, после окончания учебного года и в конце августа, перед началом занятий.

Каждый год, примерно с конца августа и числа до десятого сентября, шло массовое возвращение северян в места постоянного проживания, и все поезда, северного направления, были забиты под самую завязку. И достать билеты на эти поезда было почти невозможно. Однажды, забрав детей из деревни, я застрял по этой причине вместе с ними на станции Осташков. В нашу сторону через эту станцию ходил только один поезд. Билетов в предварительной кассе было не достать.

Немногочисленные дни, выделенные в счёт отпуска, подходили к концу, времени для раздумий уже не было и нужно было, во что бы то ни стало, на него попадать. Убедившись, что билетов в кассе нет, и не будет, я, оставив детей на вокзале, побежал вдоль состава прибывшего поезда, в надежде договориться с проводниками. Из опрошенных мною проводников, один согласился нас провести без билета, и мы довольные и радостные быстро переместились с вокзала в вагон.

Свободных мест в вагоне не было, и проводник поселил нас в своём служебным купе. Закрыв нас на ключ, он ушёл по своим служебным делам и очень долго не появлялся. Мы сидели взаперти, словно мыши в мышеловке и не знали: радоваться нам или огорчаться, что попали к этому проводнику. Было радостно, что мы едем, но не понятно, зачем он нас держит под замком. Остались позади небольшие станции: Чёрный Дор, Горовастица, Фирово, Куженкино и наконец, мы добрались до узловой станции Бологое.

Отстояв положенное время, поезд двинулся дальше. Через небольшой промежуток времени, после отправления поезда, дверной замок щёлкнул, и вместо проводника в дверях показалась дородная женщина в железнодорожной форме. Открыв дверь, и без малейшей тени удивления на лице, как будто она уже знала, что здесь увидит не проводника, а именно нас, она спросила: «Вы пассажиры?» И получив положительный ответ, закрыла за собой дверь на ключ и удалилась. Я уже подумал, что эта ревизорша заодно с проводником, и мы можем, смело ехать дальше.

Но всё оказалось совсем не так, как мне представлялось. Прошло совсем немного времени после первого появления этой представительной дамы, как дверной замок снова щелкнул, и в проёме двери снова появилась она. На сей раз, закрыв за собой дверь, она убедилась ещё раз, что мы безбилетники и что Саша и Таня являются моими детьми, достала из кожаной сумки блокнот с квитанциями, и села рядом с нами. Я ей объяснил, что у меня заканчивается отпуск, а билетов достать почти невозможно, поэтому приходится добираться подобным образом.

Она спокойно выслушала мой рассказ, открыла свой блокнотик, и стала там что-то писать. Оторвав исписанный листок, она сказала, что вполне входит в наше положение, но тем ни менее, вынуждена нас оштрафовать за безбилетный проезд. Покидая купе, она пояснила, что штрафная квитанция не является билетом, и нам нужно на первой же остановки приобрести его. Зная о том, что все вагоны заполнены полностью, пытать счастья достать билеты на промежуточных станциях, где поезд стоял какие-то минуты, было бессмысленно, и мы поехали дальше. Появившийся проводник, узнав о штрафе, выразил своё соболезнование и заявил, что против ревизоров он бессилен.

Ближе к вечеру, он выделил нам три верхних полки, я уложил детей спать, а сам присел на краешке нижней, к спящему соседу. Где-то в районе Лодейного Поле, я обратил внимание, что по проходу вагона медленно продвигаются трое мужчин в железнодорожной форме. Я сразу определил, что двое - ревизоры, а третий – проводник нашего вагона. Поравнявшись со мной, мне тут же предложили предъявить билет. Я ответил, что билета нет, а есть квитанция об уплате штрафа. Мне ещё раз разъяснили, что квитанция не является билетом, и поэтому мне нужно снова уплатить штраф, и на следующей станции приобрести билет. Уплатив штраф, я залез на верхнюю полку и крепко уснул.

Среди ночи, проснувшись от сильных толчков, я не сразу понял, что от меня хотят какие-то мужики, стоящие в потёмках возле моей полки. Приглядевшись, я понял, что это снова ревизоры. «Это ваши дети спят на верхних полках в соседнем купе?» - спросил меня, стоящий ближе ко мне ревизор. Я ответил, что дети мои. «А билеты у вас есть?» - был задан мне следующий вопрос. Я, естественно ответил, что нет. Когда мне было предложено заплатить штраф, я попытался уговорить ревизоров помиловать меня на сей раз, учитывая то обстоятельство, что я уже наказан дважды, и эта поездка поездом мне обошлась уже почти по стоимости самолёта. В ответ мне было заявлено, что это их не волнует, и если я сейчас же не заплачу штраф, то нас высадят на следующей же станции.

Очутится ночью с детьми, на каком-то незнакомом полустанке - перспектива не очень привлекательная. В отличие от ревизоров, денежный вопрос меня волновал очень. Из-за непредвиденных расходов, всего за сутки, мой кошелёк похудел основательно. А мне нужно было, чтобы добраться до дома, иметь определённую сумму ещё на три билета на пригородный поезд.

Когда один из ревизоров приготовился выписывать квитанцию об уплате штрафа, его товарищ обратился к нему с неожиданным для меня предложением: «Давай оштрафуем его половинным штрафом. Он же не виноват, что наша железная дорога не готова в данный момент перевести всех желающих». Его товарищ немного помялся, почесал обратной стороной ручки у своего виска и вписал в квитанцию половинную сумму положенного штрафа. Как говориться: «Нету худа без добра». Уже при подъезде к Кандалакше, когда оставались до неё какие-то десятки километров, ко мне подошёл проводник и сообщил, что в поезд села очередная бригада ревизоров.

Это сообщение было подобно вылитого на меня огромного ушата холодной воды. На штраф у меня деньги ещё были, а на билеты на пригородный поезд и на штраф уже не хватало. Последние километры пути, мы сидели как на иголках, вздрагивая при каждом хлопке входной двери. Как назло, и поезд поплёлся с черепашьею скоростью, останавливаясь почти у каждого телеграфного столба. На наше счастье, мы доехали до Кандалакши быстрей, чем до нашего вагона добрались ревизоры. На прощанье, я поблагодарил проводника за то, что он посадил нас в свой вагон, в то же самое время заявил, что заплатить ему мне уже нечем. Это сообщение он воспринял спокойно, и мы расстались мирно.

Через несколько часов, мы уже сидели в пригородном поезде, и не вздрагивали при появлении ревизоров и пограничников. Прошло уже много лет, со дня этой злополучной поездки, но она до сих пор не стирается с моей памяти, как, впрочем, и некоторые другие.

Живя на Севере, мы старались каждый год, во время отпуска, выехать в более южные районы страны. Как правило, все поездки завершались без происшествий, но были и исключения из этих правил, которые помнятся до сих пор.

Я уже писал выше, что моя сестра Фаина вышла в Ковдоре замуж, и они с мужем переехали на постоянное место жительство в Кривой Рог. Мы несколько раз ездили к ним в гости. Первый раз, я ездил туда вместе с Сашей, когда было ему в то время лет пять от роду. Тогда мы летали самолётом. А в очередной раз поехали поездом, уже всей семьёй. Прямого поезда Мурманск – Кривой Рог не было, и поэтому приходилось ездить с пересадками в Москве. Поезд из Кривого Рога прибывал в Москву рано утром, а Мурманский отправлялся из Москвы поздно вечером.

Чтобы как-то «убить» свободное время, мы побродили по Красной площади, после чего отправились на ВДНХ. Дети покатались на различных аттракционах, а мы с Валей с удовольствием побродили по территории выставки. Мне выставка была знакома. Я сюда был откомандирован в 1957 году с Казахстана. А Валя с ребятишками здесь были впервые и поэтому, они смотрели на всё с большим интересом, и с восхищением.

Вечером, уставшие, но с полным коробом положительных впечатлений, мы сели в вагон Мурманского поезда и слегка перекусив, забрались на свои полки, и уснули богатырским сном. Проснувшись глубокой ночью, я обратил внимание, что наш поезд стоит в лесу, что ни характерно для скорого поезда, многие пассажиры не спят, бродят по вагону, часто заглядываю в окна, и о чём-то тревожно разговаривают.

Один из пассажиров разъяснил, что по непонятным причинам, мы стоим на этом месте уже очень давно, впереди виднеются отблески пламени, из всех вагонов куда – то исчезли проводники. Тёмное ночное небо, и густые лесные заросли, стоящие рядом с железнодорожной насыпью, то ярко освещались мерцающим светом, то исчезали из поля зрения. Без сомненья, впереди состава что-то горело, а что именно, узнать было не у кого. Проводники все куда-то испарились, предварительно закрыв на замок все двери. Создавшаяся обстановка напоминала военное время.

В вагоне воцарилась лёгкая паника. Некоторые семьи стали поднимать и одевать детей. Кто-то из умельцев, открыл входную дверь, и бóльшая часть пассажиров мужского пола, «высыпала» на железнодорожную насыпь. Отойдя несколько метров в сторону леса, мы увидели вагон, почти весь объятый пламенем. Спустя какое-то время, языки пламени начали уменьшаться, вскоре и совсем пропали.

На наше счастье, пожар возник в нашем поезде недалеко от небольшого городка, в котором имелось две пожарные машины. Каким-то образом, они узнали о пожаре, и не дали вагону сгореть полностью. После продолжительной стоянки, электровоз просигналил длительным гудком, и состав плавно начал набирать скорость. Для нас, стоящих на насыпи, это отправление произошло настолько неожиданно, что многие вскакивали в вагоны уже на ходу. Очутившись на своих местах, многие успокоились, начали раздевать своих детей и укладывать спать. Мы своих детей не поднимали, поэтому они продолжали спокойно спать и не видели этого происшествия.

Не прошло и получаса, как за окнами вагона прозвучал продолжительный сигнал электровоза, вагоны дёрнулись, и состав начал быстро останавливаться. Было такое впечатление, словно кто-то сорвал стоп кран. Все, кто не спал, тут же прильнули к вагонным окнам. При второй остановке, почти всё повторилось, как при первой, с небольшой разницей. Поезд также остановился в лесу, который почти вплотную подступал к железнодорожным линиям.

Так же, как и при первой остановкой, языки пламени освещали ночное небо и густые заросли ближнего леса. На сей раз, двери не были закрыты, и мы все, прежним составом, снова выскочили из вагонов. Как и при прошлой остановкой, горел второй вагон. Языки пламени вылезали из всех окон и доставали до контактных проводов.

Когда мы подбежали поближе к очагу пожара, вагон был отцеплен и стоял между составом и электровозом. Собранные со всего состава огнетушители не сработали, других противопожарных средств не было, и поэтому, все стояли недалеко от горящего вагона и смотрели на бушующее пламя, с жадностью пожиравшее беззащитный вагон.

Если бы я не видел всё это своими глазами, то никогда бы не поверил, что железный вагон может сгореть буквально за считанные минуты. Кто-то из стоящих, только успел промолвить о том, что если контактный провод перегорит и упадёт на вагоны, то всех нас может прибить высоким напряжением, и этот провод, словно по команде, оторвался от линии и с грохотом улёгся на вагонные крыши. Все зеваки, стоящие у вагонов, опрометью бросились в сторону леса.

Вопреки нашим опасениям, мы не только не попали под напряжение, но от соприкосновения проводов с вагонами, мы не увидели ни одной искорки, которые обычно бывают при коротком замыкании. По всей вероятности, машинист успел сообщить о пожаре диспетчеру и линию обесточили.

Неожиданно, на приличном расстоянии от хвоста нашего поезда, началась какая-то беспорядочная стрельбы. Прогремело, очень громко, несколько выстрелов, которые эхом отозвались в лесной чаще. И снова воцарилась ночная тишина, нарушаемая только шумом ветра в густых ветвях деревьев, да громкими криками зевак, стоящих у горящего вагона. Неожиданные таинственные выстрелы привлекли всеобщее внимание. Все, словно по команде, устремили свои взоры в сторону последнего вагона.

Но кроме рельс, звёздного неба, и тёмной стены ближнего леса, не было видно в дали ничего. Кто-то, из числа знающих пассажиров разъяснил, что это – петарды, которые выкладываются на рельсы позади аварийно стоящего поезда, с тем, чтобы поезд, идущий сзади, не налетел на него. Когда он наезжает на выложенные патроны, они начинают взрываться, оповещая локомотивную бригаду, о каком-то препятствии, находящемся впереди поезда.

Было удивительно: каким образом, за такой короткий срок, поездная бригада успела выложить эти шумовые петарды так далеко от поезда? И почему, позади нашего поезда, не видно ни одного огонька? Если это действительно поезд налетел на эти устройства, то почему он маскируется в ночи? Одним словом, вопросов было великое множество.

Как известно, железнодорожная магистраль, соединяющая Москву с Ленинградом, является самой загруженной. Каждый час, в одном только направлении, проходит около десятка поездов. Если учесть, что мы, в общей сложности, простояли из-за пожара около пяти часов, то легко себе представить, какое количество поездов, мы вывели из графика в обоих направлениях. Какое-то время, даже встречные поезда не ходили.

Потом, видимо у железнодорожников терпение лопнуло, и они начали пропускать поезда в сторону Москвы. Расстояние между двумя путями сравнительно небольшое и поезда пошли прямо через огонь. Пламя буквально облизывало вагоны проходящих поездов, и пассажиры, стоящие у окон, смотрели на всё ошалелыми, испуганными глазами.

Большая толпа погорельцев столпилась недалеко от горящего вагона, и словно на похоронах, молча, смотрела на догорающий вагон, от которого осталась одна рама и какие-то лохмотья. Все были одеты в морскую форму, но по-разному: от бушлата до тельняшки. Кто успел спасти свои вещи, был в бушлате, а кто не успел, в том, в чём успел выскочить. Мне удалось поговорить с одним морячком, у которого сгорело все, что было взято с собой, включая документы, и он остался в одной тельняшке.

Он рассказал, что все они курсанты военно-морского училища, и едут в Мурманск на практику. Занимали вагон полностью. Даже был дневальный, как в воинской части. У одного из курсантов была бутылка спирта, и прежде чем распить её с небольшой группкой своих товарищей, он решил доказать им, что это действительно спирт, а не какая-то бормотуха. Налил на стол небольшую лужицу из бутылки и поджёг.

Вопреки ожиданиям, загорелся не только спирт, разлитый на столе, но также занавеска и всё то, что могло гореть. От неожиданности, вся компания, на какое-то время отскочила от костра, а когда опомнились, то пламя уже охватило всю стенку купе. Проводница, пока нацедила ведро воды, уже горело половина вагона. Время было ночное, многие курсанты спали, и кто был ближе всех к очагу пожара, пострадал больше всех. Двое получили сильные ожоги и были отправлены в ближайшую больницу.

Когда вагон сгорел почти полностью, прибыл железнодорожный пожарный поезд с огромной красной бочкой, установленной на платформе, и очень быстро погасил последние языки пламени. Так как провода контактной сети перегорели и лежали на крыше вагонов, наш состав самостоятельно двигаться дальше не мог. Вскоре прибыл тепловоз, взял наш состав на буксир, и вместе с электровозом дотащил до станции Вышний Волочек.

В Вышнем Волочке, погорельца отцепили и поставили в тупик до приезда следственной комиссии. Там же осталась и проводница, в ожидании следователей. За счёт сокращения времени стоянок, нашему поезду удалось на какое-то время сократить опоздание. Но нам от этого было не легче потому, что мы опоздали на свой пригородный поезд, и нам пришлось ровно сутки отсидеть на вокзале в Кандалакше.

Причём, опоздали всего, на какие-то минуты. Когда мы подъезжали к вокзалу, я видел, как поезд на Ковдор в это время отходил. Диспетчер, вполне безболезненно, мог бы задержать отправление поезда на какие-то минуты, но этого сделано не было, и все Ковдорчане вынуждены были целые сутки прозябать на вокзале. У нас дети были уже сравнительно большие, а одна семья из прибывших, ехала с грудным ребёнком. Им эти сутки показались годом.

К великому сожалению, это ЧП в нашей жизни было не последним, с которым нам довелось соприкоснуться в пути.

Мы как-то с Валей вдвоём отправились в Котлас, в гости к нашим родственникам. Поезд Мурманск – Вологда точно по расписанию прибыл на станцию Беломорск и, отстояв положенные минуты, двинулся дальше. Благополучно переправившись через Беломоро-Балтийский канал и, проехав ещё минут двадцать, мы так же благополучно встали. Причём встали ни на какой-то станции, и даже не на полустанке, а в чистом поле. Какое-то время никто не обратил внимания на эту стоянку.

Здесь пролегала однопутка, и подобные остановки были очень часты. Но когда отстояли час, а потом два и продолжали стоять дальше, все тревожно оживились. Все прекрасно понимали, что без причины, поезд так долго стоять не будет. Проводница устала отвечать, что она не знает причины такой длительной стоянки. Выглядывания из вагона, не приносило никакой дополнительной информации. В голове состава был только тепловоз, мерно попыхивающий работающим двигателем, да рельсы, уходящие за горизонт. А дальше, полная тишина и безлюдье. Примерно на четвёртом часу стоянки, вагоны дернулись, и поезд медленно стал набирать скорость.

Причина столь долгой стоянки выяснилась уже на первой после остановки станции. Оказывается, два товарных поезда, столкнулись, лоб в лоб, прямо на территории станции. В то время, такие аварии не афишировались и старались скрыть от населения, поэтому, наш поезд пропустили между двумя составами, чтобы мы ничего не видели. Но как говориться: шило в мешке не утаишь. Тем более, валяющие на боку вагоны. Несмотря на выставленные ограждения, мы прекрасно всё рассмотрели. В Коношу поезд пришёл с большим опозданием, но на наше счастье, на следующий поезд, мы не опоздали, и в Котлас прибыли по расписанию.

Вспоминается и ещё один случай, когда благодаря мастерству лётчиков, мы благополучно приземлились. Наш сын Александр учился заочно в Петрозаводском дорожном техникуме. Во время сдачи экзаменов, дважды доставлялся в больницу на «Скорой» в тяжёлом состоянии. Настолько тяжёлом, что нас дважды вызывали в Петрозаводск телеграммой.

После вторичной выписки, я взял на производстве несколько дней отпуска и поехал за ним в Петрозаводск. На вокзале в Петрозаводске, меня ожидал сюрприз. Сашка, не дожидаясь моего приезда, накануне вечером выписался из больницы и в шесть утра встречал меня на вокзале.

С одной стороны, это было хорошо: можно было оформить билеты и сразу же ехать назад. А с другой: ослабленный после тяжёлой болезни организм, не выдержал такой длительной ночной прогулки на свежем воздухе и дал сбой. Сойдя с поезда, я сразу обратил внимание на его не совсем здоровый вид. По всему было видно, что у него высокая температура.

На мой вопрос: почему его больного выписали из больницы? Он ответил, что во время выписки был здоров. В создавшемся положении необходимо было вести его обратно в больницу, или срочно добираться до дома. Как назло, в железнодорожной кассе не оказалось ни одного билета, на проходящие в тот день поезда. Не помогло даже моё обращение к начальнику вокзала. Единственно, он помог мне тем, что сообщил номер телефона аэровокзала. Получив подтверждение о том, что билеты на самолёт до Кировска есть, мы отправились в аэропорт.

На наше счастье, билеты мы приобрели почти сразу же и стали ожидать объявления о регистрации. Даже не верилось, что всего через несколько часов мы будем уже дома. У Сашки, по всей видимости, температура поднималась всё выше и выше, и он почти всё время находился в полудрёме. Через какое-то время, вместо объявления о начале регистрации пассажиров, по громкой связи прозвучало объявление о том, что рейс номер такой-то на Кировск отменяется и пассажирам предлагается сдать билеты.

Я был просто потрясён таким сообщением. Во время сдачи билета, я поделился с кассиршей своим горем, и она посоветовала мне взять билеты до Мурманска, там всё ближе к дому. Я с радостью согласился в надежде на то, что с Мурманска до Ковдора летал самолёт и по времени мы на него успевали.

Через небольшой промежуток времени, мы уже сидели в ЯК-40 и летели в сторону Мурманска. Вырвавшись в заоблачное пространство, самолёт сбавил обороты и, посвистывая реактивными двигателями, плавно поплыл в сторону Севера.

Прошло не так уж много времени, как у меня стало закладывать уши. Это было первым признаком о том, что самолёт начал снижаться. Мои уши, точней некоторых приборов, каждый раз, безотказно, сообщали мне, о приземлении самолёта. Вскоре, мы пробили толстый слой облаков и увидели, совсем рядом, знакомые сопки и различные строения аэропорта.

До этого, я уже много раз летал на самолётах разной марки и они, как правило, сразу же заходили к взлётно-посадочной полосе и приземлялись. На сей раз, мы, зачем-то сделали несколько кругов над аэродромом, и только потом, начали снижаться. Слышно было, как вышли шасси. И когда внизу замелькала аэродромная разметка, самолёт неожиданно задрал кверху правое крыло и резко начал набирать высоту.

Сделав круг над ближайшей местностью, он снова пошёл на посадку. На сей раз всё повторилось, как под копирку, и мы снова, чудом не задев крылом земли, взмыли вверх. Всё шло к тому, что из-за сильного бокового ветра, нас могли отправить назад в Петрозаводск или переадресовать в Архангельск. Сашке становилось всё хуже и хуже и такие пересадки для нас были смерти подобно. Во время третей попытки, лётчик сумел выровнять машину буквально у самой земли, и мы благополучно приземлились.

В аэропорту, я сразу же побежал в кассу, чтобы приобрести билет на Ковдорский самолёт. На мою просьбу продать мне два билета до Ковдора, кассирша ответила с какой-то злостью и ехидством: «Вы что не видели, как сейчас ЯК-40 чуть не разбился во время посадки? А АН-2 не сможет даже взлететь». Ничего не оставалось делать, как добираться до железнодорожного вокзала и ехать дальше 300 километров поездом.

Домой мы добрались только на следующий день. Саше так было плохо, я думал, что не довезу его до дому. Дома, Валя со всем усердием взялась за его лечение, и через несколько дней, он уже был здоров и свеж, как огурчик.

Хорошо, когда всё хорошо кончается. А мне довелось видеть в Новгороде место, где самолёт врезался в дом, прямо в центре города. У меня там проживали родственники, и я изредка наведывался к ним в гости. Во время очередного моего приезда, мы с двоюродной сестрой пошли в город. Проходя мимо одного из домов, я обратил внимание на то, что часть здания выложено свежим кирпичом. И видя моё недоумение, сестра рассказала печальную историю, связанную с этим домом.

В тот трагический день, стоял такой туман, что в нескольких метрах было ничего не видно. Многие горожане слышали, как над городом, на малых высотах долго кружил самолёт, затем центральную часть города осветила яркая вспышка, и раздался мощный взрыв. Виной всего этого фейерверка оказался ЯК-40, который заблудившись в тумане, врезался в жилой дом, почти в самом центре города, и взорвался. Вполне естественно, не обошлось без жертв. Погибли все, кто был в самолёте: экипаж и два пассажира.

К счастью, из пассажиров было только двое: мужчина и маленький мальчик. Жену этого мужчины, которая в это время в аэропорту встречала своё семейство, увезла «Скорая» в тяжёлом состоянии. Погибли жильцы нескольких квартир. Были жертвы среди прохожих и пассажиров городского транспорта, которые в тот момент оказались рядом с местом происшествия. Одного деда нашли под обломками кирпича только на вторые сутки. По письму, обнаруженному в его кармане, определили его место жительства, и участковый милиционер с печальным известием отправился в его семью.

Жена этого деда, увидев милиционера, и подумав, что её суженый в очередной раз угодил в медвытрезвитель, всплеснула руками и заявила: «Господи! Сколько добрых людей погибло, а моего дьявола ни один черт, ни берёт» На что милиционер ответил: «И вашего взял». От такого неожиданного известия, бабулька медленно опустилась на колени и залилась горькими слезами.

В марте 1986 года, Валя ушла на пенсию, а у меня по графику выпал летний отпуск. Отпуска в такое время года выпадали, как правило, в три года раз. Раньше, наши отпуска не всегда совпадали, и поэтому, приходилось уезжать на отдых врозь. Было решено воспользоваться таким благоприятным случаем и прокатиться по Волге на теплоходе в летнее время. До этого, нам довелось это сделать только осенью, а здесь появилась возможность полюбоваться природными красотами и историческими местами в более благоприятное время года. Петрозаводское бюро путешествий и экскурсий, очень оперативно откликнулось на нашу просьбу и, не откладывая в долгий ящик, прислала нам две путёвки на знакомый уже нам теплоход, «Михаил Ломоносов», который уходил в плавание 6-го июня по маршруту: Петрозаводск – Астрахань – Петрозаводск.

Рано утром шестого июня, мы были уже на Петрозаводской пристани. Слабый ветерок проносился по озёрной глади, слегка рябил прибрежные воды и обдавал всю округу чистым, влажным, освежающим воздухом. Утреннее солнце, низко висевшее над горизонтом, ещё не успело согреть своими жаркими лучами окружающую среду, и у воды было прохладно. Несмотря на относительно спокойную погоду, бесконечные волны, одна за другой, набегали на бетонную серую, прочную пристань и, превратившись в белую пену, и мелкие брызги, откатывались назад.

У пристани уже стояли два теплохода. Один, прибывший из Ленинграда с туристами и второй, ожидавший туристов, чтобы отправиться в двадцатидневное плавание на юг нашей страны. Это был наш теплоход. «Михаил Ломоносов» нам был уже знаком, и проходили мы на его борт, с трепетным сердцем, как в родимый дом после долгой разлуки. Каюта нам досталась со всеми удобствами, на той же палубе, как и в прошлую поездку. За несколько лет нашего отсутствия, команда теплохода заметно поменялась. Только капитан судна да боцман были нам знакомы. Распорядок дня да ритуалы остались прежними.

К 12 часам все формальности по оформлению были произведены, и была дана команда: «Отдать концы». Матросы разобрали трап, соединявший теплоход с пристанью, сбросили «концы» с кнехтов, и теплоход медленно, под аккомпанемент баяна и хора туристов, начал отходить от пристани. Отъезжающие, стоя на палубе, прощаясь с провожающими, махали высоко поднятыми руками и громко выводили слова песни: «Долго будет Карелия сниться…». Несмотря на то, что нас никто не провожал, мы, в знак солидарности, тоже весело махали руками, и пели песню про прелести прекрасной Карелии.

Впереди нас ожидало интересное двадцатидневное путешествие, и настроение было отличное. Давно уже прозвучали последние аккорды песни, пристань уже только угадывалась где-то за кормой, а народ всё продолжал стоять на палубе, любуясь бескрайными водными просторами Онежского озера. Впереди простиралась бесконечная водная гладь до самого горизонта, а за кармой, над вспененной мощными винтами водой, с гортанными криками носилась целая стая чаек, в ожидании очередной подачки корма с борта теплохода.

Только с высоты прожитых лет начинаешь осознавать: как коротка человеческая жизнь. Молодым кажется, что впереди целая вечность с бесконечными днями, годами и целыми десятилетиями, а людям пожилого возраста вся эта вечность превращается в одно мгновенье. Кажется совсем недавно бегал босиком по лужам, не успел оглянуться, как уже твои дети стали не только родителями, но бабушками и дедушками, переведя тебя в очередной ранг с приставкой Пра..

Все события прожитых лет выстраиваются в единую, бесконечную цепочку, которая уходит далеко, далеко, куда-то за горизонт. Будущего уже остается немного, а прошлое нельзя изменить. Вчера не догонишь, а от завтра не уйдешь. Как не бывает два лета в году, так и две жизни у человека. Всю свою жизнь человек живёт в бесконечных заботах и хлопотах, ему всё недосуг да некогда, а будет, когда, его уже не будет тогда. Желательно прожить так, как в своё время говорил литературный герой из книги «Как закалялась сталь» Павка Корчагин, чтобы не было стыдно за бесцельно прожитые годы.

Несмотря на то, что моя жизнь прошла в полосочку, где немало было полос и чёрного цвета, я хочу закончить это повествование теми же словами Есенина, какими и начинал:

«Мне не жаль вас, прошедшие годы, ничего не хочу я вернуть».