Иван Куркин: «Я дам всем возможность выбрать своё действие»
Марина Константинова. Вы намеренно подчёркиваете, что показ на Витебском вокзале, это не эскиз, а «театральная акция, или опыт прочтения пьесы «Три сестры». Почему Вы отказываетесь от понятия «эскиз»?
Иван Куркин. Для меня эскиз – такая этюдная проба, когда понятно, что это ещё не готовый спектакль.
– Тем не менее, показ эскизов для зрителей – весьма распространённая практика.
– Да, но при этом всё же подразумевается, что это не итоговый продукт, и многое будет дорабатываться. А когда я говорю «акция», я понимаю, что это нечто сформированное. Хотя, может, она покажет, что многое ещё можно было сделать…
– Вы сами до конца не знаете, что будет происходить на показе?
– Конечно! Возвращаясь к тому, почему это именно акция: здесь все уже придумано, спланировано. Самые важные элементы уже известны: мы точно будем устраивать её на вокзале, будет пьеса, придут зрители, за которыми закреплены главные действенные моменты. Основные составляющие уже есть, и не будет каких-то недоделанных декораций, неготовых костюмов. Поэтому эта акция завершена в своей концепции.
– Насколько трудно было согласовать мероприятие с руководством Витебского вокзала? Все-таки это серьёзный объект, к тому же, памятник архитектуры.
– Этим занимались организаторы «Мастерской Современного театра». Я не был посвящён в детали. Единственное, что знаю: изначально планировалось несколько иное помещение, только что отреставрированное, очень красивое. Но в итоге мы проводим всё на парадной лестнице, прямо там, где ходят люди. И я очень рад, что нам дали именно её, потому что в качестве пространства она идеально соответствует концепции. Мне важно, чтобы пространство было живым. Зал не станут перекрывать, приезжающие и уезжающие люди продолжат свободно ходить. Мы будем, наверное, шокировать их, они будут, в свою очередь, шокировать нас. Но в этом и заключается прелесть современного театра, который всё время находит новые точки соприкосновения с жизнью.
– Чего Вы ожидаете от режиссерской лаборатории «МСТ»?
– Мне очень важна проба себя, собственных идей. Любая лаборатория построена на обратной связи. Я предлагаю свои мысли, взгляды, эскизы и получаю отклик, вижу, как реагирует зритель. Для меня последнее крайне ценно. К тому же, мне важно, что я делаю этот проект не один, а в команде с «Мастерской Современного театра». Ко мне изначально подошли с позиции доверия: не было цензуры, а наоборот – была предоставлена возможность полностью реализовать свою идею. Команда «МСТ» максимально помогает в организации, я могу рассчитывать на то, что будут найдены необходимые для постановки вещи типа венских стульев и четырех колонок. Организаторы делают все, чтобы работа прошла комфортно, и был достигнут результат, задуманный режиссером.
– У Вас было много иммерсивных проектов. Как на такие постановки реагируют неподготовленные зрители? На акции на вокзале есть риск, что среди зрителей будут те, кому это, мягко скажем, не понравится. Вы готовы к критике и непониманию?
– Всё-таки зритель, который придёт 15 ноября на вокзал, будет примерно понимать, на что он идёт. И, конечно, сам опыт прочтения пьесы Чехова «Три сестры» – мероприятие больше для подготовленной театральной публики. Но я планирую в день показа разместить на вокзале объявление, что здесь состоится подобного рода акция. Мне важно, чтобы среди зрителей оказались случайные люди, и чтобы произошло смешение текста столетней давности с этим живым местом. Честно говоря, я не ожидаю бурной реакции. Есть примеры иммерсивных спектаклей, в которых актёры действительно сильно вторгаются в пространство людей, допустим, кричат под окнами. В таких случаях, конечно, реакция зрителей важна: она становится частью представления. Мы все-таки не будем агрессивно вторгаться в личное пространство зрителей, поэтому я не ожидаю активного недовольства. Я думаю, что все пассажиры станут частью театральной ткани, и мне интересен этот опыт. Но как это будет – я не знаю.
– Будет ли учитываться некий бэкграунд предыдущих трактовок? Если да, то каких?
– Я буду учитывать бэкграунд исключительно самих зрителей. И это абсолютно горизонтальный опыт, в том смысле, что зрители сами будут выбирать, какие реплики прозвучат и сами их произнесут.. Я просто предложу изначальную ситуацию и некие правила организации, чтобы не было хаоса. Но всю действенную часть решат зрители.
– Когда Вы привели примеры достаточно агрессивного иммерсивного театра, у меня сразу возникла ассоциация с таким явлением, как художественный акционизм. Насколько вам это близко? Доводилось ли принимать участие в каких-либо акциях? Есть ли арт-группы, совпадающие с вами по мировоззрению?
– Я слежу, например, за группой «Родина», мне симпатично то, что они делают. Но моя акция, конечно, все же иного рода, в ней нет политического подтекста, социально-общественной направленности.
– Какие темы современности соотносятся с проблематикой пьесы Чехова?
– Мне кажется, что проблема несбывшихся мечтаний, непрожитых жизней в наше время уже несколько надуманная. У сегодняшнего человека больше возможностей: мы постоянно путешествуем, передвигаемся. Прогресс в значительной степени скорректировал жизнь людей. А в пьесе ещё ведь ситуация в том, что три сестры родом из интеллигентной семьи: знают несколько языков, хорошо воспитаны. И они говорят о том, что здесь это не нужно. А Чехов много писал про кризис интеллигенции, её прозябание. Но вот я смотрю на своё окружение и вижу, что это хорошо образованные люди, но при этом активные.
– Мне кажется, это проблема той части интеллигенции, которую условно можно назвать «исконно русской». Такие люди ищут ответы на вечные вопросы, готовы страдать. А есть более европеизированная интеллигенция, которая не замыкается на самой себе.
– Я согласен насчет европеизированности. Наверное, в этом и есть предпосылки изменений, когда европейские ценности проникают в нашу жизнь. Люди учатся быть подвижными, открытыми. Важно понимать, что я не говорю, что проблема трёх сестёр отменена. Но мне хочется верить, что ситуацию можно изменить, донести мысль, что все зависит от нас самих. В этом, пожалуй, и смысл нашей акции.
– Представим: вы узнаете, что кто-то посетил вашу акцию и действительно в чём-то изменил свою жизнь. Вы будете считать это таким «плюсиком к карме»?
– Да, буду. Для меня это важная тема. У меня были некоторые социальные проекты, после которых в человеческих жизнях что-то менялось. Например, я много работаю с подростками, и были случаи, когда меня благодарили за то, что кому-то наконец-то родители разрешили покрасить волосы. Для меня этот пример очень важен, я всегда его привожу. Своеобразная маленькая победа: театр помог конкретной семье договориться по определённому вопросу.
– На мой взгляд, тонкость социального театра в соблюдении баланса между собственно социальной составляющей и художественностью. Вам удается это?
– Это очень интересная тема. Когда я делаю иммерсивные спектакли с художницей Аней Мартыненко, у нас всегда возникает дискуссия о том, как это сделать именно театром. Действительно важный и сложный вопрос, потому что если мы делаем спектакль, мы уже что-то имеем в виду. К тому же я увлекаюсь гейм-дизайном, делаю разные игры, ролевые, скажем. И мне важно решить, где я создаю игру, а где – спектакль. Я определяю это для себя так: один из самых важных пунктов – вопрос эстетики. Когда делают игру, всё же больше обращают внимание на механику. Кроме того, в спектакле мы всегда работаем с ожиданиями зрителя. В иммерсивном театре важно аккуратно привлечь зрителя к действию, но чтобы при этом у него сохранилось впечатление, что он в театре. Необходимо незаметно слегка подменить природу. Мне кажется, это очень необычно и значимо.
– Можно ли тогда говорить о том, что иммерсивный и социальный театр в чём-то сложнее так называемого классического театра?
– Весь мой предыдущий опыт получил новый импульс, когда я прочёл книгу «Эмансипированный зритель». Там речь идёт о преодолении дискуссии, что лучше для зрителя, смотреть или действовать. Но мысль такова, что оба эти варианта являются тоталитарными по отношению к зрителю. С какой стати режиссёр всё решает самостоятельно? Для меня это было очень важное открытие, потому что раньше я как раз принимал за зрителя все решения. Мне казалось, что активный участник спектакля лучше, чем простой наблюдатель. И вот в грядущем проекте с «Тремя сёстрами» как раз найдется место для активных зрителей (кто будет читать текст, например) и для пассивных. Я дам всем возможность выбрать своё действие.
– Мне кажется, что иммерсивный театр в последнее время стал трендом, можно даже сказать – мейнстримом. Но не кажется ли Вам, что при этом к нему сохраняется такое отношение, как будто он редкий зверёк в зоопарке? Есть ли вероятность, что волна интереса к нему вскоре схлынет?
– Мне кажется, такой живой интерес к иммерсивному театру соответствует его природе. Когда я иду на представления подобного рода, во мне пульсирует интрига. Первое время на иммерсивных спектаклях мне было очень волнительно. Такой своеобразный выход из зоны комфорта, из повседневности, плюс предвкушение неизвестности. Подобные эмоции очень важны для театра. Мне кажется, классический театр утратил это состояние.
– Как с иммерсивным театром соотносится один из основных постулатов Станиславского о наивной вере в предлагаемые обстоятельства?
– Я все же считаю, что многие тезисы Станиславского устарели. Не стоит смотреть на его работы как на учебное наследие. 60-е годы XX века подарили нам такое явление, как перформативность, и это был кардинальный поворот в истории театра. Поменялось представление об эстетике. Художники стали делать то, что не вмещалось в предыдущее видение искусства.
–. Что такое саунд-дизайн и в чём его отличие от театральной звукорежиссуры?
– Я активно использую саунд-дизайн в своих работах Недавно в спектакле услышал трек Ильи Селецкого, мне понравилась его работа, и я пригласил его к сотрудничеству. В будущем показе я собираюсь использовать не только реальные шумы вокзала, но и специально созданные условные звуки, некий эмбиент. Мне важно, чтобы звуковая палитра стала единой, и я поставил перед Ильей такую задачу. Посмотрим, что получится.
– Сейчас театр активно выходит из театральных пространств. Почему это происходит? Зачем конкретно вы покидаете пределы «сцены-коробки»?
– Театр уже исчерпал себя в своей классике. Кстати, понятие «сцена-коробка» – изобретение эпохи Возрождения, сценическое пространство всегда было гораздо шире. Вспомнить хотя бы уличные театры или цирк. А термин «сцена-коробка» значительно сужает представление о театральном искусстве. Несправедливо считать выход за эти рамки чем-то исключительным.
– На Ваш взгляд, тяга к классике и даже консерватизму обусловлена возрастом?
– Нет, я так не считаю. Подобная тяга может быть связана с внутренним возрастом, разве что. Я неоднократно выступал на разных театральных конференциях, и очень часто самые недовольные люди – как раз молодежь. Внезапно они отстаивают суперконсервативные вещи. Но мне кажется, что стремление держаться всех этих скреп, – результат обычной зашоренности или недостаточной образованности. А то, что делаю я, как раз расшатывает устои и освежает ситуацию.
С Иваном Куркиным беседовала Марина Константинова
На все эскизы режиссерской лаборатории «Мастерской Современного Театра» можно бесплатно зарегистрироваться здесь: vk.cc/8HaKXM
Со всех эскизов будут проводиться прямые трансляции, которые можно смотреть в группе «МСТ»: https://vk.com/mct
Программа «Мастерской Современного Театра»: vk.cc/8BE2V7
