Литература в Советской стране. Статья 5: «Подснежники оттепели», ч. 2

Тёплая поэтическая оттепельная компания
Тёплая поэтическая оттепельная компания

Идём дальше. Если Твардовский – пример уже заслуженного поэта, влившегося в идейный поток новой эпохи, то в советской литературе было и множество поэтов, впервые по-настоящему вышедших на литературную сцену только в период оттепели. Они, естественно, несли в массы и оттепельные идеи – отрицание сталинской эпохи как якобы античеловечной, «возвращение» к «социализму с человеческим лицом», до поры до времени связывавшемуся с именем Ленина. В числе таких поэтов были, например, Окуджава, Вознесенский, Рождественский, Евтушенко, Ахмадулина и другие. Под «шестидесятниками»-поэтами чаще всего подразумеваются именно они; благодаря им же советская поэзия шестидесятых рассматривается нынешними литературоведами как новая волна, единственно достойная традиций давно угасшего Серебряного века. Рассмотрим пару представителей этого поколения более детально.

Евгений Евтушенко (1932-2017) входил в число наиболее популярных шестидесятников, не в последнюю очередь благодаря способности быстро писать стихи (нередко эпатажные) в связи с актуальными событиями и, подобно Маяковскому, эффектно декламировать их на публику (невероятные для современности выступления поэтов в огромных концертных залах вообще были очень характерны для оттепельной эпохи). По-настоящему массово (за пределами хоть и широкого, но всё же ограниченного круга советских любителей поэзии) Евтушенко стал известен в 1961 году, написав в соавторстве с певцом Марком Бернесом песню «Хотят ли русские войны?», которая была задумана в том числе и как ответ буржуазной пропаганде, изображавшей СССР милитаристским государством. Первым эту песню исполнил, разумеется, сам Бернес; позднее она регулярно исполнялась советскими артистами при зарубежных гастролях. Впрочем, международной общественности Евтушенко стал известен скорее как автор стихотворения «Бабий Яр» (тот же 1961 год), направленного против антисемитизма.

Для иллюстрации способности Евтушенко к быстрому реагированию можно вспомнить VIII Всемирный фестиваль молодёжи и студентов (август 1962 года), который проходил в Финляндии – нейтральной стране, не слишком-то благосклонно встречавшей всякие подозрительно левые мероприятия. (К слову сказать, это тоже примета оттепели – пока существовал соцлагерь, лишь в 1959 и 1962 годах фестиваль организовывался за его пределами). В период его проведения местные хулиганы-неонацисты под доброй покровительственной рукой западных спецслужб регулярно устраивали в Хельсинки беспорядки, направленные против участников фестиваля, не гнушаясь в числе прочего забрасывать автобусы камнями и бутылками. Поскольку Евтушенко лично пострадал от этих акций, он немедленно написал исполненные негодования против погромщиков стихи под названием «Сопливый фашизм», которые заключил словами: «И если б коммунистом не был я, то в эту ночь я стал бы коммунистом!».

Евгений Евтушенко. Как и многие, почему-то любил демонстрировать задумчивость и одухотворённость с помощью папироски.
Евгений Евтушенко. Как и многие, почему-то любил демонстрировать задумчивость и одухотворённость с помощью папироски.

Однако объявивший себя коммунистом поэт-шестидесятник таковым, разумеется, не являлся, будучи ярым антисталинистом. Яркой иллюстрацией тут служит стихотворение «Наследники Сталина» (1962), которое имеет смысл привести целиком:

Безмолвствовал мрамор.
Безмолвно мерцало стекло.
Безмолвно стоял караул,
на ветру бронзовея.
А гроб чуть дымился.
Дыханье из гроба текло,
когда выносили его
из дверей мавзолея.

Гроб медленно плыл,
задевая краями штыки.
Он тоже безмолвным был –
тоже! –
но грозно безмолвным.
Угрюмо сжимая
набальзамированные кулаки,
в нём к щели глазами приник
человек, притворившийся мёртвым.

Хотел он запомнить
всех тех, кто его выносил, –
рязанских и курских молоденьких новобранцев,
чтоб как-нибудь после
набраться для вылазки сил,
и встать из земли,
и до них,
неразумных,
добраться.

Он что-то задумал.
Он лишь отдохнуть прикорнул.
И я обращаюсь
к правительству нашему с просьбою:
удвоить,
утроить у этой стены караул,
чтоб Сталин не встал
и со Сталиным – прошлое.

Мы сеяли честно.
Мы честно варили металл,
и честно шагали мы,
строясь в солдатские цепи.
А он нас боялся.
Он, веря в великую цель, не считал,
что средства должны быть достойны
величия цели.

Он был дальновиден.
В законах борьбы умудрён,
наследников многих
на шаре земном он оставил.
Мне чудится будто поставлен в гробу телефон.
Кому-то опять
сообщает свои указания Сталин.

Куда ещё тянется провод из гроба того?
Нет, Сталин не умер.
Считает он смерть поправимостью.
Мы вынесли
из мавзолея
его.
Но как из наследников Сталина
Сталина вынести?

Иные наследники
розы в отставке стригут,
но втайне считают,
что временна эта отставка.
Иные
и Сталина даже ругают с трибун,
а сами ночами тоскуют о времени старом.

Наследников Сталина,
видно, сегодня не зря
хватают инфаркты.
Им, бывшим когда-то опорами,
не нравится время,
в котором пусты лагеря,
а залы, где слушают люди стихи,
переполнены.

Велела не быть успокоенным Родина мне.
Пусть мне говорят: «Успокойся…» –
спокойным я быть не сумею.
Покуда наследники Сталина
живы ещё на земле,
мне будет казаться,
что Сталин – ещё в мавзолее.

Этот текст тоже написан под конкретное событие – вынос тела Сталина из Мавзолея с последующим захоронением в могиле у Кремлёвской стены. Прежде всего нельзя не отметить бросающиеся в глаза параллели с творчеством Твардовского – Сталин сразу и мёртв и жив, и не только фигурально, но даже лично, персонально, и вот ужо как встанет… и все, включая авторов мистических поэм, понимают, что прилетит тогда отнюдь не «рязанским и курским новобранцам», а именно твардовским и евтушенкам.

Литература в Советской стране. Статья 5: «Подснежники оттепели», ч. 2, image #3

В то же время, данные стихи – как бы ответ всем тем, кому антисталинистская истерия уже успела надоесть: «правда там или не правда, но сколько можно всё это жевать?». И Евтушенко вбрасывает тему, популярную до наших дней: есть, мол, такие страшные наследники Сталина, которые мечтают его воскресить пусть не буквально, но хотя бы в облике сталинской политики, как её себе представляют диссиденты – и вновь наполнить огорчительно пустующие лагеря, ибо нечего гражданам посещать концертные залы и слушать стихи. Пожалуй, стоит ехидно прокомментировать, что в сталинских лагерях, хоть это и замалчивалось в шестидесятые годы, шла и активная культурная жизнь, и не подпольная, а вполне официальная: существовала лагерная самодеятельность, заключёнными проводились концерты для заключённых. Так что стихи-то можно было и в лагере послушать; вряд ли, правда, стихи Евтушенко, что да, то да.

Ещё необходимо обратить внимание на яростную нетерпимость наших патентованных гуманистов. Всех «наследников Сталина» – в землю! Пусть инфаркты всех их скосят, наконец! И только тогда у Евтушенко и других защитников свободы и человека воцарится спокойствие на душе.

Но наиболее полно Евтушенко раскрыл свой антисталинизм в поэме «Братская ГЭС» (1965). Перво-наперво автор встаёт там в позу демонстративного покаяния, причём кается он не в каких-то конкретных поступках или пороках, а в том, что он не так хорош по сравнению с кем-то – как поэт и как человек. Современному читателю эта поза может быть непонятна, но тогда считалось, что если человек кается (не важно, в чём), то это показатель, будто у него есть совесть и он не какой-то там чёрствый и равнодушный ценитель собственного комфорта. (Между тем в жизни Евтушенко настолько любил комфорт, что отправил делать аборт свою первую жену, поэтессу Беллу Ахмадулину, не думая, что он-то потом сможет всё переиграть, женившись на других женщинах и заведя детей с ними, а у неё с деторождением могут возникнуть большие проблемы).

Впрочем, один конкретный порок Евтушенко всё-таки обличает, а именно – поверхностность. «Обличение», правда, поставлено так, что непонятно, имеет ли он в виду себя или людей вообще, а к тому же автор претендует прямо сейчас эту «поверхностность» преодолеть, перестать лакировать действительность и раскрыть читателю Всю Правду (а после XX съезда считалось само собой разумеющимся, что правда непременно должна причинять боль). Больше того, самой первой строкой поэмы Евтушенко объявляет, что-де «поэт в России – больше, чем поэт», и обращается к русским и советским поэтам первой величины, от Пушкина до Маяковского, с просьбой одарить его своими лучшими литературными чертами. В этом – весь Евтушенко: превратить покаяние в самолюбование может только человек, который точно не умрёт от скромности.

Братская ГЭС. Безусловно, достойна лучшего воспевателя, чем Евгений Александрович.
Братская ГЭС. Безусловно, достойна лучшего воспевателя, чем Евгений Александрович.

Дальше мы опять видим некий мистический абсурдизм: внезапное появление на сцене разумной египетской пирамиды и её встречу с Братской ГЭС. Древний Египет упорно не даёт диссидентски настроенным литераторам покоя: то прямое его изображение у Ефремова, то лёгкий намёк на Осириса у Твардовского… Пирамида выступает с длинным монологом, суть которого – люди всегда одинаковы, человеческие общества всегда одинаковы, а древнеегипетский рабовладельческий строй – то же самое, что советское государство. Монолог поддерживают египетские рабы и надсмотрщики, а общая тональность всех этих выступлений – люди ужасно, ужасно, ужасно страдают под тиранической пятой каких-нибудь других людей, и такова вечная и неизменная человеческая природа.

Нужно сказать, что евтушенковская пирамида, как и другие конструкты советской творческой интеллигенции того же рода, в древнеегипетских делах понимает плохо. Рабство она рисует скорее в римском стиле, да и то преувеличенно – если кормить рабов песком и провозить по трупам камни для строительства, то рабы закончатся гораздо раньше, чем появится хотя бы периметр пирамиды. Между тем сегодня мы знаем, что строили пирамиды отнюдь не рабы (во времена строительства крупнейших пирамид Египта рабы имелись только в качестве прислуги в домах у знати), а свободные общинники, отбывая трудовую повинность в рамках централизованного древнеегипетского хозяйства. Работы на пирамидах в раннеклассовом обществе были делом достаточно почётным, надсмотрщики там если и были, то в роли организаторов работ, а не размахивающих бичами направо и налево садистов, и питались строители не песком, а вполне сбалансированными пайками, в которые входило и мясо.

Что же касается самой идеи сравнить пирамиду с ГЭС, то тут легко заподозрить конкретный источник вдохновения: автор теории политаризма Юрий Семёнов, отрицавший наличие социализма в СССР, как раз в это время получил степень доктора исторических наук, а его идеи о принципиальной одинаковости общественного устройства древневосточных государств и Советского Союза начали довольно широко обсуждаться. Но, справедливости ради, следует сказать, что политарная концепция как раз отвергает классический взгляд на рабовладение, так что Евтушенко скрестил худшее от политаризма и пятичленки (формационной теории, господствовавшей в СССР с 1930-х годов и рассматривавшей древневосточные общества как рабовладельческие) и обильно полил получившийся гибрид творческим соусом из диссидентской пожалейки.

Впрочем, насколько Евтушенко действительно был знаком со спорами о политаризме, сказать сложно, но что получилось, то получилось. Во всяком случае, дальше он даёт слово Братской ГЭС, и та в порядке отповеди пирамиде закатывает длиннейшую речь с прославлением свободного человеческого духа и революционеров всех времён и народов. Правда, в речи опять подозрительно много внимания уделяется не столько революционерам, сколько «валяющимся в грязи пьяным бабам» и подобным же картинкам в любимом поэтами кабацком духе. Даже пример милосердия подан именно как помощь этой самой «бабе пьяной» подняться из грязи и дойти до дома. Вроде благородный поступок с символическим оттенком («интеллигенция поднимает народ из грязи»), но дело это весьма скользкое. С тёмной дореволюционной бабы спрос невелик, её-то толкнула в грязь сама жизнь; но вот если коммунист не будет сочетать милосердие к падшим со строгостью и нетерпимостью к свинству в самом себе, то он сам может оказаться в грязи куда большей, чем упомянутая баба. Которую, к тому же, на самом деле требуется поместить в иные условия и перевоспитать, а не просто довести до дома. Но до этого никогда не доходит: в советской литературе было много оппозиционных литераторов, действительно с наслаждением валяющихся в самой мерзопакостной человеческой грязи, но не собирающихся ничего с этой грязью делать (тот же упоминавшийся во 2-й статье цикла Бабель; и далее мы ещё встретим подобные примеры).

Литература в Советской стране. Статья 5: «Подснежники оттепели», ч. 2, image #5

Как бы то ни было, на словах автор всё же противопоставляет строительства пирамиды и ГЭС – мол, электростанцию строили только свободные люди. Скорее всего, Евтушенко специально выбрал именно Братскую ГЭС, строительство которой было начало в 1954 году, уже после смерти Сталина – а, стало быть, не осквернено этим тёмным именем. Проскальзывают и другие моменты с нежеланием осквернять свободу сталинщиной: например, упоминается, что рядом с местом строительства раньше был какой-то лагерь, от которого остались бараки, но в то же время говорится, что строители мёрзли в палатках при 45 градусах мороза. Одно с другим стыкуется плохо: барак-то всяко теплее палатки пятидесятых годов.

Евтушенковская свобода, впрочем, остаётся такой же кабацкой, как дореволюционное прошлое и даже как сталинские бюрократы-осквернители – в картинках со строительства ГЭС и вокруг него всё одно преобладают «гитара семиструнная» (характерный для русской культуры образ, отсылающий к разгулу дореволюционного кабака), мордобой, уголовники, пьянство, соблазнение наивных девушек и страдания, страдания, страдания. О достоверности автор заботится не слишком – для его аудитории чем больше безысходности, тем больше «жизненной правды». Вот, скажем, одна из эпизодических героинь поэмы, бетонщица Нюшка Буртова, осталась сиротой сразу после рождения: мать умерла в родах, отец погиб на фронте. Воспитывает её вся деревня, но какого-то определённого усыновителя почему-то нет. Хотя она выделяет в памяти председателя колхоза как отца, но в то же время напрямую его своим усыновителем не называет. Скорее всего, эту историю автор просто выдумал, потому что в СССР все сироты или находились в детдомах, или были кем-то усыновлены, и в плане бумаг с этим было много проще, чем теперь. Весьма натянутой выглядит и история, где председатель застрелился, потому что сверху с него по телефону требовали исполнять план – но ведь надо же было замотивировать ненависть Нюшки к «телефонным людям», то есть к «номенклатуре».

Стоит, пожалуй, пересказать содержание этой главы до конца. Какое-то время Нюшка работает домработницей у одного «из тех, телефонных людей», и тут даже Евтушенко решает написать, что тот всё же не обращался с ней как барин с прислугой. Однако чиновник всё равно плох: во-первых, он барин не на практике, но как минимум в душе, а во-вторых, во время уборки Нюшка нашла у него за шкафом нехороший портрет (подразумевается, что Сталина), а он отказался его выкинуть. В общем, налицо тот самый «наследник Сталина», который мечтает опять наполнить лагеря. Дальше Нюшка сбегает от него работать на железную дорогу, в вагон-ресторан (и Евтушенко не забывает вставить слова «по случаю» – о, эта страшная безработица в Советском Союзе, где даже посудомойкой можно стать только при удаче!). В вагоне не бывает других посетителей, кроме тех, что квасят и домогаются до Нюшки – но всё-таки они «народ в основном хороший», поэтому скисают после отрезвляющих ударов по щекам; налицо несомненный общественный прогресс. Затем Нюшка отправляется строить ГЭС, где её соблазняет культурный москвич, который, конечно, тут же её бросает, едва она оказывается беременной – известное дело, нет человека хуже культурного москвича (тут представляется глядящий на себя в зеркало сам Евтушенко – он-то всё о себе знает). В конечном итоге героиня рожает сына (которого рассматривает как своего вся бригада), продолжает работать на ГЭС, верит, что всё у неё неплохо (ведь лагерники-то куда как сильнее страдали) и что «коммунизм по Ильичу, а не по всяким шкурникам» будет построен. Занавес. Впечатлившийся читатель, вдоволь набравшись чернухи (а там во всех главах в основном такое), тоже будет после прочтения поэмы верить в коммунизм; вещающий с трибуны XX съезда Хрущёв гарантирует это.

Что-то из семидесятых годов, но неважно. Всегда можно насочинять какого-нибудь непотребства о людях с подобных фотографий, что охотно и делают всякие деконструкторы.
Что-то из семидесятых годов, но неважно. Всегда можно насочинять какого-нибудь непотребства о людях с подобных фотографий, что охотно и делают всякие деконструкторы.

Кстати, другая героиня поэмы, Соня, погибает от рук бандита – очевидно, будущего страдающего лагерника. Так, может, лучше бы лагеря не были столь пусты, а сидели бы в них вот такие граждане, вместо того, чтобы получать амнистии и возвращаться назад в общество – причинять людям зло и загаживать общественную атмосферу? Впрочем, когда в одной из глав о своей жизни рассказывает некий репрессированный, названный «большевиком», то мы, конечно, слышим от него, будто в лагерях сидели сплошь отборные коммунисты, словно бы «коммунизм хотели посадить»; всякие гады там если и попадались, то лишь как исключение, а о бандитах и вовсе ни слова. А ведь тогда и бандиты нередко осуждались по «политическим» статьям (если вообще использовать этот не имеющий отношения к юриспруденции термин).

В «Братской ГЭС» просматривается культурный заказ на укрепление шестидесятнической мифологии о «двух Россиях»: в одной были великие стройки, настоящие революционеры и коммунисты, а в другой – лагеря и жирующая сталинистская «номенклатура». Вторая Россия не вносила никакого вклада в строительство социализма и, напротив, только тем и занималась, что в меру сил оскверняла первую. Ведь кто строит ту стройку? Несчастный лагерник или просто вусмерть замученный «номенклатурщиками» простой человек. В этой парадигме пирамида Евтушенко ведь тоже по-своему права, ошибаясь лишь в том, что не принимает во внимание живущего в замученном человеке духа свободы. Но по-настоящему процесс осквернения не удавался – представители «первой России» остались чисты аки агнцы (самим собой разумеющимся считалось, что если человек – заслуженный революционер, боролся с царизмом, комиссарил на Гражданской войне, рисковал там своей жизнью, то он не может потом стать врагом, хотя теперь мы знаем кучу примеров обратного), а к шестидесятым годам они счастливо избавились от представителей «второй». Ну а что кабацкий дух из первых никуда не делся, так он, по Евтушенко, никого не пачкает.

В общем-то всё. У читателя статьи снова может возникнуть тот же вопрос – а стоит ли рассматривать подобного рода творчество настолько подробно? Ведь до сих пор формат цикла был несколько иным. Но в данном случае необходимо детальнее показать сущность общественных заявлений литературных деятелей оттепели, мало изменившихся с того времени. К тому же ныне все эти сочинения, кроме либеральной интеллигенции и, возможно, несчастных школьников, всё равно никто не читает – но весомость имён их авторов в общественном сознании сохраняется. Значит, нужно показывать, на чём эти авторы набирали когда-то свой авторитет.

Литература в Советской стране. Статья 5: «Подснежники оттепели», ч. 2, image #7

А может, они хотя бы были искренни? Ну вот в финале «Братской ГЭС», где говорится, как народ любит поэзию, герои бренчат на гитаре и поют песню Окуджавы (к которому мы скоро и перейдём) со знаменитым четверостишием:

Я всё равно паду на той,
На той единственной гражданской,
И комиссары в пыльных шлемах
Склонятся молча надо мной...

На самом деле Евтушенко (как и Окуджава) благополучно умер в 84 года в больничной палате, и на «единственной гражданской» он был разве что фигурально – идейно сражаясь на стороне врага. От шестидесятничества вела одна идейная дорога – и совсем не к Ленину, а в буржуазный лагерь, в лагерь поддержки американского империализма. И та дорога оказалась весьма коротка. В 1968 году руководство СССР после долгих колебаний военной силой пресекло начавшуюся в Чехословакии перестройку, а внутри страны взяло более консервативный курс. Для оттепельной интеллигенции это стало водоразделом – отныне в Кремле вновь сидел безусловный, с её точки зрения, враг. Евтушенко выступил одним из флагманов страданий по контрреволюционной Чехословакии, написав прославленное в диссидентских кругах (и не напечатанное тогда официально) стихотворение «Танки идут по Праге». Пожалуй, читателям стоит насладиться этим творением целиком – так хороша в нём каждая строчка:

Танки идут по Праге
в закатной крови рассвета.
Танки идут по правде,
которая не газета.

Танки идут по соблазнам
жить не во власти штампов.
Танки идут по солдатам,
сидящим внутри этих танков.

Боже мой, как это гнусно!
Боже
– какое паденье!
Танки
– по Яну Гусу,
Пушкину и Петефи.

Страх – это хамства основа.
Охотнорядские хари,
вы
– это помесь Ноздрева
и человека в футляре.

Совесть и честь вы попрали.
Чудищем едет брюхастым
в танках-футлярах по Праге
страх, бронированный хамством.

Что разбираться в мотивах
моторизованной плетки?
Чуешь, наивный Манилов,
хватку Ноздрева на глотке?

Танки идут по склепам,
по тем, кто еще не родились.
Четки чиновничьих скрепок
в гусеницы превратились.

Разве я враг России?
Разве не я счастливым
в танки другие, родные
тыкался носом сопливым?

Чем же мне жить, как прежде,
если, как будто рубанки,
танки идут по надежде,
что это
– родные танки?

Прежде, чем я подохну,
как
– мне неважно – прозван,
я обращаюсь к потомству
только с единственной просьбой.

Пусть надо мной – без рыданий –
просто напишут, по правде:
«Русский писатель. Раздавлен
русскими танками в Праге».

Если вам не нравятся наши танки в Праге – задумайтесь, не уподобились ли вы Евтушенко
Если вам не нравятся наши танки в Праге – задумайтесь, не уподобились ли вы Евтушенко

Вот здесь уже всё без прикрас, и тон автора на сто процентов совпадает с хорошо нам всем знакомым тоном либеральной интеллигенции – кровавый режим, раздавленная правда, агрессивно-послушное большинство, попирающее свободомыслящих людей, хамы с охотнорядскими харями, бездна морального падения, смерть культуры, Пушкин вертится в гробу от стыда… Видно, Евтушенко предпочёл забыть, что Пушкин в стихотворении «Клеветникам России» оценивал «спор славян между собою» несколько иначе; а если поискать, то найдутся у Пушкина патриотические стихи и более ядрёные. А «родными танками» для Евтушенко в итоге оказались те, что четверть века спустя по приказу Ельцина расстреляли здание Верховного Совета: поэт был одним из подписантов «письма сорока двух», о котором чуть ниже будет сказано подробнее.

Подобные антисоветские настроения не помешали Евтушенко вполне легально существовать в советском литературном поле в семидесятые годы, а иногда и писать что требовалось – например, сочинение «Голубь в Сантьяго», направленное против пиночетовского переворота в Чили и где-то даже против буржуазного пацифизма. В восьмидесятые Евтушенко закономерно стал одним из самых фанатичных перестройщиков от культуры, а в 1991 году переехал жить в США, где, собственно, его в 2017 году и не стало. До самой своей смерти он оставался либералом-американофилом. И, учитывая рассмотренное выше содержание его творчества, можем ли мы быть уверены, что он ещё в пятидесятые годы не был таковым? Его имя как конъюнктурщика задолго до нынешних времён стало вызывать отвращение именно присущим ему лицемерием (иногда даже у товарищей по идейному лагерю – широко известно заявление Иосифа Бродского: «Если Евтушенко против колхозов, то я – за»), и сегодня молодые поколения Евтушенко не помнят – хотя, конечно, никак нельзя сказать, будто он был плох как поэт.

А возвращаясь к четверостишию Окуджавы – для тех «комиссаров в пыльных шлемах» евтушенки да окуджавы были бы безусловными врагами. Но, в сущности, четверостишие скорее даже верное. Ведь и над трупом убитого врага после боя можно для чего-то склониться, почему нет? Мы же вот склоняемся, хоть и не будучи комиссарами, но выступая здесь в роли большевистских литературных патологоанатомов…

Итак, Булат Окуджава (1924-1997), следующий поэтический символ шестидесятничества и культовый автор в интеллигентских кругах. Окуджава – это, по сравнению с Евтушенко, несколько иной жанр: во-первых, он прежде всего поэт-песенник, во-вторых, ещё и бард, то есть исполнитель своих собственных песен. Это явление, известное также как «авторская песня», расцвело в СССР в оттепельные годы и оставалось чрезвычайно популярным вплоть до самой контрреволюции и даже после неё.

Булат Окуджава. Суров и обличителен.
Булат Окуджава. Суров и обличителен.

По происхождению Окуджава был грузином. Его родители и другие родственники как раз являются примерами «старых революционеров», принадлежавших после революции ко множеству всяческих оппозиций и в 1937-38 годах расстрелянных либо арестованных по различным заговорщическим делам (при Хрущёве, само собой, все они были реабилитированы). Сам Окуджава после ареста родителей воспитывался у тётки. В военное время, будучи по возрасту призван в РККА, получил кратковременный боевой опыт, но был тяжело ранен и через некоторое время демобилизован. Далее работал учителем, начал писать песни, после XX съезда и реабилитации родителей вступил в партию, переехал в Москву, завоевал там известность как поэт и в 1962 году вступил в Союз писателей. Таким образом, идейную ориентацию творчества Окуджавы нетрудно предсказать из одной лишь этой краткой биографии.

А вот самая первая написанная им песня – «Неистов и упрям» (1946):

Неистов и упрям,
Гори, огонь, гори,
На смену декабрям
Приходят январи.

Нам всё дано сполна:
И радости и смех,
Одна на всех луна,
Весна одна на всех.

Прожить этап дотла,
А там пускай ведут
За все твои дела
На самый страшный суд.

Пусть оправданья нет,
Но даже век спустя
Семь бед
– один ответ,
Один ответ
– пустяк!

Неистов и упрям,
Гори, огонь, гори,
На смену декабрям
Приходят январи.

Формально это бодрая студенческая песня, отсылающая к восстанию декабристов («декабрь», «страшный суд», «век спустя») и их молодой революционной энергии. Но в контексте биографии Окуджавы и всего, что мы о нём знаем, можно и тут углядеть фрондёрскую фигу в кармане – намёки на смену революции реакцией, которая, конечно, происходит не только в XIX веке, но и в эпоху написания песни. То есть «ленинские революционеры» сменяются «сталинскими термидорианцами», и молодые революционеры непременно окажутся потом на эшафоте (неважно, чьём – хоть тирана-царя, хоть тирана-Сталина) – что, впрочем, не отменяет необходимости продолжения борьбы с любыми тиранами.

Конечно, легко заявить, что такая трактовка – это паранойя, но давайте посмотрим на последующее творчество Окуджавы. «Песня о Чёрном Коте» (1957-1959):

Со двора подъезд известный
Под названьем «чёрный ход».
В том подъезде, как в поместье,
Проживает Чёрный Кот.

Он в усы усмешку прячет,
Темнота ему как щит.
Все коты поют и плачут –
Этот Чёрный Кот молчит.

Он давно мышей не ловит,
Усмехается в усы,
Ловит нас на честном слове,
На кусочке колбасы.

Он не требует, не просит,
Жёлтый глаз его горит,
Каждый сам ему выносит
И «спасибо» говорит.

Он и звука не проронит –
Только ест и только пьёт.
Грязный пол когтями тронет
Как по горлу поскребёт.

Оттого-то, знать, не весел,
Дом, в котором мы живём…
Надо б лампочку повесить –
Денег всё не соберём.

Даже внешне стихотворение если и про кота в подъезде, то про несколько странного – усмешку в усы, ловлю кого-то на честном слове и боязнь лампочек сложно назвать характерными чертами кошачьего племени. Ну а на самом деле всякому интеллигентному человеку второй смысл был совершенно очевиден: та самая «усмешка в усы» (образ повторён в соседних куплетах дважды, что никак нельзя отнести к литературным достоинствам песни), а равно «жёлтый глаз» и всевластие в масштабах дома опять отсылают нас к Сталину и опять – к покойному Сталину, к духу Сталина, в данном случае предстающему в образе кота. Причём Окуджава тут, в отличие от Евтушенко, не раскрывает вопроса, чем же так опасен дух Сталина, зато нагнетает атмосферу – подъезд тёмен, кот молчалив, собирает колбасную дань и страшно скребёт когтями по грязному полу, как по горлу (слушатель обязан тут же представить себе «ужасные подвалы НКВД»); ну и, как следствие, невесел весь дом – вон какие в нём жуткие призраки водятся. В общем, у каждого слушателя остаётся известная свобода додумывания, а это интеллигентному человеку что маслом по сердцу – ведь автор делает комплимент уму аудитории, а та и рада развивать авторскую мысль дальше. Культовым автором среди интеллигенции Окуджаву сделала в том числе и эта манера.

Теперь вы в курсе, что на этой фотографии изображены очередные происки сталинизма
Теперь вы в курсе, что на этой фотографии изображены очередные происки сталинизма

Одно время «слушанье Окуджавы» было для интеллигенции маркером «своего человека», претендующего не просто на культурность, но и на особую возвышенную этичность. Вот одна из более поздних песен о секретном оппозиционном интеллигентском братстве, которые выступали своего рода знамёнами шестидесятнических настроений:

Поднявший меч на наш союз,
Достоин будет худшей кары,
И я за жизнь его тогда
Не дам и самой ломаной гитары.
Как вожделенно жаждет век
Нащупать брешь у нас в цепочке,
Возьмёмся за руки, друзья,
Возьмёмся за руки, друзья,
Чтоб не пропасть поодиночке.

Среди совсем чужих пиров
И слишком ненадёжных истин,
Не дожидаясь похвалы,
Мы перья белые свои почистим.
Пока безумный наш султан
Сулит дорогу нам к острогу
Возьмёмся за руки, друзья,
Возьмёмся за руки, друзья,
Возьмёмся за руки, ей-богу.

Когда ж придёт делёжки час,
Не нас калач ржаной поманит,
И рай настанет не для нас,
Зато Офелия всех нас помянет.
Пока ж не грянула пора,
Нам отправляться понемногу
Возьмёмся за руки, друзья,
Возьмёмся за руки, друзья,
Возьмёмся за руки, ей-богу.
(«Союз друзей», 1967)

А вот другая песня, посвящённая писателю Юрию Трифонову, ещё одному выходцу из семьи репрессированных революционеров и носителю тех же самых идей. Она тоже была потом растащена на цитаты:

Давайте восклицать, друг другом восхищаться,
Высокопарных слов не надо опасаться.
Давайте говорить друг другу комплименты,
Ведь это всё любви счастливые моменты.

Давайте горевать и плакать откровенно,
То вместе, то поврозь, а то попеременно.
Не будем придавать значения злословью,
Поскольку грусть всегда соседствует с любовью.

Давайте понимать друг друга с полуслова,
Чтоб ошибившись раз, не ошибиться снова.
Давайте жить во всем друг другу потакая,
Тем более, что жизнь короткая такая.

(«Пожелание друзьям», 1975)

Эти песни стали своеобразным манифестом той интеллигенции, что крутила фиги в карманах. В них производится неявное противопоставление круга друзей, где все знают друг друга лично и уверены в личных качествах товарищей по кружку, неким внешним силам – в том числе, вероятно, организованным, вроде партии и КГБ. Напрямую они нигде не упоминаются, зато прямо говорится, что союзу друзей кто-то угрожает. Ну а сулящий острог султан – это и вовсе открытое указание на главный источник угрозы.

В тексте фигурирует и такая характерная для кружка диссидентствующей интеллигенции черта, как уверенность в своём заведомом моральном превосходстве – «белые перья», которые член тайного общества ещё и периодически чистит. (Представители госбезопасности, понятно, «чёрные вороны», и перья у них чёрные, чисти их там или нет). Каких-то высоких требований друг к другу при этом не предъявляется – строка «Давайте жить во всём друг другу потакая» означает, что для «своих» допустимы любые поступки, привычки, черты характера: они же свои, значит, внутренне хорошие, значит, правы по умолчанию, а если где-то и неправы, то нужно их простить.

Уютный кружок Клуба самодеятельной песни. Вряд ли стоит сомневаться, что тут весьма уважают Булата Окуджаву.
Уютный кружок Клуба самодеятельной песни. Вряд ли стоит сомневаться, что тут весьма уважают Булата Окуджаву.

Сегодня далеко не всем очевидно, что плохого в таком подходе, особенно учитывая, что в буржуазном мире даже и тесный кружок «своих», где все любят человека просто так – недостижимая мечта. Но, для начала, такая мораль возможна только в млеющей от общения друг с другом тусовке, но никак не там, где требуются дисциплина и ответственность, потому что их отсутствие парализует любую работу и делает её невозможной. Однако допустим, что кружок – просто кружок, и никто там серьёзным делом не занят. Если все в нём будут совершать свинские поступки в отношении друг друга, то либо кружок развалится, либо в нём установится иерархия: одни делают гадости другим, вторые прощают первых. По этой же схеме, видимо, должно было вести себя и советское государство в отношении, например, отца Булата Шалвовича, если даже было уверено в его участии в некоем заговоре. То есть оттепельной интеллигенции (если допустить её добрые намерения) казалось, что достаточно лишь начать хорошо относиться друг к другу и прощать неблаговидные поступки, и тогда всё будет прекрасно и идиллически. И даже заговорщики раскаются и больше не будут совершать ничего антиобщественного, если их простить, а не расстрелять. (Советское государство, правда, пробовало этот путь на протяжении по крайней мере 15 лет после революции, и он упорно не работал – прощённые с завидной регулярностью возвращались к привычному образу действий). Тут опять прослеживается параллель с Франкфуртской школой: позитивная программа Фромма тоже состояла в том, чтобы создать идиллический мирок, где все просто любят друг друга.

Всё это хорошо, но давайте посмотрим, а с чего начинается (даже не заканчивается!) первая песня? С превентивной угрозы отнять жизнь (автор прямо сразу заходит с козырного туза) у каждого, кто посмеет предпринять против уютного кружка что-то недружественное. А как же «понять и простить»? Очевидно, эта норма работает только внутри кружка, а вот обращаясь вовне, его члены могут действовать против неугодных любыми средствами. И, возвращаясь к политике, в том числе и по этому манифесту интеллигенции легко догадаться, что, победи заговорщики в сталинскую эпоху, они бы казнили сторонников Сталина только за то, что те сторонники Сталина.

Более того, Окуджава иногда даже говорит об этом прямо. Стихотворение 1981 года:

Ну что, генералиссимус прекрасный?
Твои клешни сегодня безопасны –
опасен силуэт твой с низким лбом.
Я счёта не веду былым потерям,
но, пусть в своём возмездьи и умерен,
я не прощаю, помня о былом.

Оттепельная интеллигенция ни на секунду не забывала, кто её главный враг, прощать его, уж конечно, не собиралась, и ненависть к Сталину и его сторонникам за репрессии была для неё своего рода идентичностью. Даже сам факт наличия в народе положительной памяти о Сталине был для неё категорически неприемлем. Впрочем, что там Сталин – этот кружок вполне горячо ненавидит даже Ивана Грозного, который мёртв более 400 лет. И ненависть интеллигенции к неугодным отнюдь не абстрактна – достаточно вспомнить, как активно она призывала к массовым убийствам противников Ельцина в период его противостояния с Верховным Советом в 1993 году. Ну а после победы Ельцина в ходе совершённого им государственного переворота 21 сентября – 4 октября на свет появилось «письмо сорока двух», подписанное в том числе и Окуджавой, авторы которого призывали вовсе не «понять и простить» побеждённых (защищавших действующий конституционный строй от насильственно уничтоживших его ельцинистов), а именно что применить «худшую кару» – запретить коммунистические партии, ликвидировать все остатки советской власти и провести над побеждёнными (удостоившимися эпитета «тупые негодяи») показательный суд с действительно жестокими наказаниями. Сам же Окуджава до своей смерти в 1997 году успел ещё назвать героем широко известного чеченского террориста Шамиля Басаева и прославиться иными заявлениями аналогичного рода.

Чубайс, Гайдар и Окуджава
Чубайс, Гайдар и Окуджава

В заключение – несколько слов о роли Окуджавы в искусстве как таковом. С его именем, как уже говорилось, в СССР было тесно связано явление авторской песни, когда автор выступает и как поэт, и как композитор, и как исполнитель (обычно поёт их под гитару; при таком сопровождении текст играет значительно более важную роль, чем музыка). Окуджава был одним из первых массово популярных бардов. В 1961 году он провёл свой первый концерт в Харькове, потом такие концерты проводились в зале московского Политехнического музея (где, кстати, выступал и Евтушенко, и другие шестидесятники). Некоторые сравнивают авторскую песню с французским шансоном, а Окуджаву – с известным шансонье Жоржем Брассансом. Для такого сравнения есть основания, но в целом всё это имеет лишь ограниченное сходство, особенно если сравнивать не отдельных авторов, а культурные явления в целом. Впоследствии, после рассмотрения других советских бардов, об этом будет сказано подробнее.

Кроме того, Окуджава работал для кинематографа. Он написал песни ко многим советским фильмам, включая, например, «Белое солнце пустыни» и «Белорусский вокзал». Песни из кинофильмов авторства Окуджавы стали известны в обществе особенно широко, разойдясь, в отличие от других его стихов и песен, далеко за пределы интеллигентских кругов. Иногда Окуджава и сам снимался в кино в эпизодических ролях.

Наряду с поэзией Окуджава писал и прозу; так, ещё в 1961 году альманах «Тарусские страницы» опубликовал его автобиографическую повесть «Будь здоров, школяр». Но проза его была куда менее популярна, чем песни. Занимался он и переводами, и даже маскировал под переводы некоторые свои песни. Например, написанная в начале 1960-х годов «Молитва Франсуа Вийона» является оригинальным произведением Окуджавы, приписанным Вийону лишь для того, чтобы обойти тогдашнюю хрущёвскую антирелигиозную кампанию: советскому человеку молиться странно, а средневековому поэту – в самый раз. Впрочем, есть и некоторые странности в самих просьбах, посылаемых от лица Вийона. Возьмём такую строчку: «Дай жаждущему власти навластвоваться всласть». Но и в средневековье властолюбивый правитель-тиран считался источником несчастий для своих подданных. Зато при таком подходе неудивительно, что потом Окуджава вовсю поддерживал Ельцина, откровенного в своём властолюбии, а также очевидно, что Сталина Окуджава ненавидел отнюдь не из-за приписываемого ему властолюбия, а по совсем иным причинам.

Наконец, в заключение обзора оттепельной антисоветской поэзии нельзя не сказать нескольких слов об Иосифе Бродском (1940-1996). В конце концов, это ещё один лауреат Нобелевской премии и весьма важная фигура для либеральных литературных кругов. Однако, поскольку до эмиграции он мало что писал и почти не публиковался, его литературная деятельность останется за рамками настоящего цикла, посвящённого советской литературе. Тут требуется лишь охарактеризовать Бродского как общественно-политическое явление.

Иосиф Бродский в шестидесятые годы. Смотрит на советский Ленинград как на сами понимаете что.
Иосиф Бродский в шестидесятые годы. Смотрит на советский Ленинград как на сами понимаете что.

Родом он был из Ленинграда, из обычной семьи. Однако, как известно из его собственных эссе, в юности он увлекался трофейными и другими зарубежными фильмами (а особенно ценил фильм про Тарзана, видя в нём прославление индивидуализма) и принадлежал к антисоветской субкультуре «штатников» (то есть поклонников Соединённых Штатов Америки). В этой субкультуре, к слову сказать, было принято сочувствовать фашистскому мятежу в Венгрии 1956 года. Данной ситуации особую пикантность придавал тот факт, что Бродский был евреем, а венгерские мятежники за одно это могли отправить человека на фонарь. При этом нельзя сказать, что Бродский был просто юным богемным тусовщиком – бросив школу после седьмого класса, он перепробовал несколько рабочих профессий и даже бывал в геологических экспедициях. Тем не менее, богемности это в нём не убавило – в Ленинграде он продолжал вращаться в диссидентских творческих кругах, а с 1960 года начал выступать со стихами собственного сочинения. Стихи эти были не то чтобы антисоветскими, а просто артхаусными и нередко мрачно-депрессивными. Многие из них были написаны в весьма специфичной манере – длинные слова, длинные фразы, длинные строки (почему Бродского и обвиняли в «формализме» – то есть погоне за формой в ущерб содержанию). Собственно, этот стиль Бродский так и пронёс потом через всю свою творческую жизнь.

Одной из причин внезапной популярности этого весьма спорного таланта стало покровительство Анны Ахматовой, другой – суд за тунеядство. Советское административное законодательство в 1961 году было дополнено нормой, согласно которой человек, «уклоняющийся от общественно полезного труда и ведущий паразитический образ жизни», считался правонарушителем и, в случае отказа от официального устройства на работу, приговаривался к ссылке. Бродский в первой половине 1960-х годов продолжал перебиваться эпизодическими случайными заработками (в том числе окололитературными), не имея постоянного места работы, а равно и членства в Союзе писателей. Также он был политически подозрительной фигурой: его приятели не только публиковали его стихи в самиздате, но и мешались во всевозможные антисоветские истории, по одной из которых однажды задержали на двое суток и самого Бродского. Как следствие, он в конце концов привлёк в ноябре 1963 года внимание прессы и Союза писателей и подвергся от них публичной критике и обвинениям в безделье. Бродский в ответ принял контрмеры – попытался спрятаться в психиатрической больнице – но сделал себе только хуже, получив психиатрический диагноз, не препятствующий административному преследованию. Суд над поэтом состоялся в феврале – марте 1964 года; на суде Бродский заявлял, что устраиваться куда-то официально не желает, поскольку занят литературным трудом, он поэт и у него дар от бога, и вообще вёл себя так, что суд сам назначил ему психиатрическую экспертизу, которая, впрочем, ничего нового по сравнению с предыдущим исследованием не выявила.

То ли дело Вашингтон! Вот тут хорошо и душевно.
То ли дело Вашингтон! Вот тут хорошо и душевно.

В конечном счёте суд приговорил Бродского к максимально возможному наказанию – ссылке сроком на пять лет. Наказание поэт отбывал в сельской местности Архангельской области, где трудился разнорабочим и периодически ездил в отпуск в Ленинград. В Ленинграде тем временем шумели лучшие силы диссидентской литературной общественности, которые в конце концов добились для своего подзащитного сокращения срока ссылки до полутора лет. Осенью 1965 года Бродский – теперь уже в качестве знаменитости и кумира лиц с фигами в карманах – с триумфом и окончательно вернулся в Ленинград, где по протекции вышеупомянутой общественности немедленно удостоился членства в Союзе писателей. В дальнейшем Бродский отметился в основном налаживанием связей с западными журналистами и литературной публикой и переправкой своего творчества для публикации на Запад. А в 1972 году он отправился в вожделенную эмиграцию, причём в любимые США, где был встречен распростёртыми объятиями и местом преподавателя колледжа. Уютную жизнь прекрасно устроенного в мире капитала эмигранта-антисоветчика, регулярно выступающего на радио «Свобода», Бродский так и вёл до самой своей смерти от инфаркта в 1996 году.

Поскольку история Бродского выглядит очень глупо (власти зачем-то сделали безвестному поэту шумную и скандальную рекламу, после короткой ссылки предоставили ему возможность в течение семи лет легально и комфортно набираться литературного веса и связей в западном мире, а потом даровали эмиграцию в США в роли гонимого режимом великого поэта), сегодня нередко предполагается, что тайные антисоветские силы в КГБ в сотрудничестве с западными спецслужбами целенаправленно работали таким образом с нелояльными деятелями советского искусства. Но прямых доказательств чего-то подобного не обнаружено.

Автор: Леа Руж (РКРП)Редактура и дополнения: Александр Хайфиш (Трибун)Время написания: март – декабрь 2022 года
343 views·5 shares