Литература в Советской стране. Статья 5: «Подснежники оттепели», ч. 1
Эпохой «оттепели» в наиболее широком смысле слова называется период со смерти Сталина (март 1953 года) до отстранения Хрущёва с поста Первого секретаря ЦК КПСС (октябрь 1964 года). В более узком варианте за точку отсчёта берётся хрущёвский доклад о «разоблачении» «культа личности Сталина» на XX съезде КПСС (февраль 1956 года), так как после этого контрреволюционные тенденции в СССР стали проявляться в открытой форме. Апофеозом «оттепели» был период после XXII съезда КПСС (октябрь 1961 года), резко усилившего борьбу с «культом личности» и укрепившего контрреволюционные тенденции в советском обществе вообще и в советском искусстве в частности. Так как политические события этой эпохи оказали очень сильное влияние на советскую культуру, в начале статьи есть смысл рассказать о них несколько подробнее.
Хотя отход от сталинской линии (в том числе и в культуре) начался непосредственно в марте 1953 года, настоящий размах и открытость этот процесс всё-таки приобрёл по результатам пресловутого хрущёвского доклада «О культе личности и его последствиях». Доклад этот, хотя и не был опубликован официально и полностью (вместо него через несколько месяцев появилось на свет постановление Президиума ЦК КПСС аналогичного содержания, которое и было обнародовано), стал для партии и общества настоящим шоком. Хрущёв, конечно, во всём и вся винил лично Сталина, но ежу было понятно, что непосредственно каждым репрессированным персонально Сталин не занимался и что одинокий Сталин никогда не мог бы натворить столько подобающих Тёмному Властелину злодейств без содействия своего окружения. Поэтому всё больше и больше обвинений стало сыпаться именно в сторону партии, идеологии, системы в целом, допустившей «необоснованные репрессии».
Жители СССР того времени не имели доступа к архивам, не имели насчёт репрессий никаких документальных, фактических, статистических данных, однако в невиновности значительной части, даже большинства репрессированных многие были убеждены – ведь раз уж такую информацию озвучивает высшее руководство КПСС… И, разумеется, эта тема не могла не отразиться на литературе, причём отразиться даже сильнее, чем на обществе в целом – во-первых, в творческой среде было больше скрытых диссидентов, во-вторых, искусство должно было обслуживать новый идеологический запрос государства. Поэтому постепенно стало появляться всё больше произведений с критикой не просто отдельных недостатков, а самой системы «неправильного» социализма. Но официально «шестидесятники» (так стали называть то поколение советской интеллигенции, что транслировало идеи ранних шестидесятых годов или выросло под их влиянием) пока что не пытались нападать на социализм с откровенно прокапиталистических позиций – они скорее противопоставляли тот «плохой» социализм, который был, тому хорошему коммунизму, который будет. Причём многие акцентировались именно на втором, то есть вектор в будущее ещё сохранялся. Особенно это было заметно в фантастике, получившей благодаря началу освоения космоса новое дыхание: казалось, что человек скоро полетит как минимум к ближайшим планетам Солнечной системы.
Но другая часть шестидесятников сосредоточилась на «ужасном сталинизме». Чтобы подкрепить свой тезис о якобы необоснованности репрессий, Хрущёв провёл действительно необоснованные массовые реабилитации, когда многие осуждённые по «политическим» статьям реабилитировались безотносительно сути дела. При этом надо понимать, что в качестве «политических» рассматривались преступления широкого спектра – скажем, не только контрреволюционная агитация и членство в контрреволюционных организациях, но и кража государственного имущества или убийство коммуниста или комсомольца, не обязательно по политическим мотивам. Под реабилитации, таким образом, подпадали ещё и чисто уголовные элементы (что, к слову, очень плохо скажется на моральном климате советского общества – уголовник в какой-то мере обрёл ореол несправедливо страдающего романтического героя, каковому восприятию способствовала всё та же творческая интеллигенция). Литературную среду затронули и эти процессы: в почётные ряды официальных писателей стали возвращаться те, кто ранее по той или иной причине находился в лагерях. Иногда это были люди с уже имевшимися литературными заслугами (например, поэт Николай Заболоцкий), а иногда и те, кто начал свой литературный путь уже после выхода из мест заключения. Самый характерный пример такого рода – небезызвестный нобелевский лауреат Александр Солженицын, не просто вполне официально опубликовавший в СССР свои первые произведения (антисоветского толка, к тому же на лагерную тему), но ещё и делавший это с активной помощью мэтров советского литературного цеха вроде поэта Александра Твардовского.
Всё это повлекло за собой вал в той или иной мере антисоветских произведений, особенно усилившийся после XXII съезда, когда в печати начали появляться уже и образчики литературного творчества, вполне достойные по степени антисоветского накала приблизительно периоду 1988-1989 годов (то есть уже далеко зашедшей перестройки). Более того, многие произведения, написанные до XX съезда, либо перестали переиздаваться, либо подверглись тщательной редактуре с вычищением из них всякого упоминания о Сталине. От последнего метода по понятным причинам наиболее пострадала детско-юношеская литература (разве можно смущать неокрепшие детские души положительными высказываниями о «ненавистном тиране»?). Из упомянутых в предыдущей статье произведений подобной редактуре подверглись, например «Повесть о настоящем человеке» (Борис Полевой), «Повесть о Зое и Шуре» (Любовь Космодемьянская), «Витя Малеев в школе и дома» (Николай Носов), «Четвёртая высота» (Елена Ильина). Десталинизация была тотальна: речь могла идти как о довольно незначительных эпизодах, так и о целых главах, причём играющих важную, иногда историческую роль.
В качестве примера десталинизации по первому варианту можно взять повесть Носова «Витя Малеев в школе и дома» – оттуда было вычищено упоминание Сталина в финале, где главный герой обещает отныне учиться так, чтобы сам Сталин его похвалил. Таким образом, оказалась убрана намеренная перекличка с «Песней советских школьников», где имелись такие строчки:
Мы учимся так, чтобы Сталин
“Отлично, ребята!”, – сказал.
В качестве примера безоглядного кромсания истории отлично подходит «Повесть о Зое и Шуре», откуда, во-первых, изъяли эпизод, когда Зоя и её мать слушают обращение Сталина к советскому народу 3 июля 1941 года, а во-вторых, вырезали Сталина из речи Зои на эшафоте. В случае же с «Четвёртой высотой» десталинизация приобрела буквально анекдотический характер – формата «Тот-Чьё-Имя-Нельзя-Называть». Такой десталинизации там подверглись не только сам Сталин, но и опальный Молотов (редакторы изъяли большую главу о том, как группа пионеров из «Артека» ездила в гости на соседнюю дачу Молотова, а последующую встречу пионеров с Молотовым в Кремле изложили в полностью безличной форме – «нам в Кремле сказали…»), и даже город Сталинград (название которого заменили изощрёнными эвфемизмами типа «этот город на Волге»).
Столь же беспощадно Сталин и другие неугодные деятели, а равно сталинская линия в культуре, в период с 1961 по 1964 год искоренялись буквально изо всех аспектов советской общественной и культурной жизни. Но, чтобы оставаться строго в рамках литературной темы, я лишь добавлю, что пострадали и песни с упоминанием запретных имён – они перестали исполняться на концертах, транслироваться по радио, их вырезали из кинофильмов, где они звучали. Альтернативными вариантами были сокращение или переделка текстов таких песен.
Конечно, не все авторы того времени были антисталинистами или перекрасились в них, хотя антисталинская группировка и заняла в литературе господствующую позицию. Всё же в литературной среде шла борьба: с открытым забралом против ревизионистов в литературе выступал главный редактор журнала «Октябрь» Всеволод Кочетов (автор романа «Чего же ты хочешь?»), продолжал творить Шолохов, имелись попытки нащупать идейно правильную линию в фантастике, детская литература оставалась, возможно, наиболее идейно коммунистическим жанром (так, тот же Носов написал свою знаменитую трилогию о Незнайке, последняя часть которой в смысле донесения сущности капиталистического мироустройства полезна не только детям, но и взрослым). Но перейдём теперь к конкретике. Эта статья – первая из двух, посвящённых хрущёвской эпохе; здесь собраны только радикально оттепельные писатели и произведения. И, возможно, либеральность хрущёвской цензуры вас удивит, если вы не очень в курсе идейного содержания творчества тогдашних литераторов…
Как уже было сказано в прошлый раз, название хрущёвскому периоду подарила повесть Ильи Эренбурга «Оттепель» (1954). С неё и начнём. Повесть в целом представляет собой некую зарисовку общественной жизни в каком-то обобщённом городке с аккуратной критикой того, что рассматривается как основы уходящей сталинской эпохи: послевоенного искусства, публичной демонстрации идейности, требований строгости в личной жизни, «неправильного» заводского директора-карьериста, разрыва с западным миром, громких послевоенных уголовных («политических») дел. Произведение это было неудачным и оказалось очень быстро забыто – а вот его название закрепилось не то что в литературном мире, а и в исторической науке. Кстати, характерно, что литературную слабость повести в основном признают даже её сегодняшние почитатели.
Само собой, в повести действительно имелись чисто литературные огрехи – возможно, вызванные торопливостью и небрежностью автора, а возможно, и тем, что его замысел в принципе плохо натягивался на реальность. Но суть возникшей в 1954 году полемики вокруг повести, которую в некоторых кругах иронически прозвали «Слякоть», коренилась не в литературной стороне дела. Часть публики приняла тогда повесть восторженно – по политическим причинам – но немало прозвучало и критических отзывов, причём среди критиков был и Константин Симонов. Что же обсуждалось в первую очередь?
Важной линией повести был уход жены от «реакционного» директора к «прогрессивному» инженеру. Ещё в XIX веке человеческую состоятельность или (чаще) несостоятельность героя было принято показывать через его личную жизнь. В советской литературе этот момент хоть и отошёл в тень, но не был забыт окончательно. Кроме того, на замену старой церковной морали уже успела сложиться новая социалистическая мораль, требовавшая следования определённым ожиданиям по крайней мере от членов партии. Так что поведение положительных героев вызывало у ряда читателей недоумение: положительная вроде бы героиня идёт на супружескую измену и сама отмечает у себя отсутствие моральных терзаний на этот счёт. Тут надо сделать пояснение для тех, кто рос при современной свободе нравов. Иногда сложившуюся советскую мораль считают аналогом традиционной: мол, и там и там супружеская измена, особенно совершаемая женщиной, порицалась. Однако важен нюанс – если в традиционные времена добровольность брака была весьма условной, а часто и вовсе отсутствовала, то в советском обществе она была чем-то самим собой разумеющимся (во всяком случае, среди образованных городских слоёв – в глухих аулах и станицах могло происходить всякое). Для коммунистов и комсомольцев вступление в брак было ответственным решением на всю жизнь. Конечно, развод был возможен, но предполагалось, что для него должны иметься достаточно веские причины, а если уж возник любовный треугольник, то считалось честнее сначала развестись, чем изменять, а потом разводиться. В повести этот момент акцентируется напрямую: «Если советский человек может руководить природой, то и свои чувства должен сдерживать». Но положительные, с точки зрения автора, герои ведут себя иначе.
У героини есть некое оправдание: муж рассматривается ею и постепенно раскрывается автором как не очень хороший человек (с его образа в дальнейшем штамповались копии бездушных начальников-бюрократов, которые заполонят страницы книг и журналов, киноэкран, театральные подмостки). Идея повести, однако, не столько в том, что вон тот конкретный директор – чёрствый к людям бюрократ, сколько в проведении водораздела по линии «живые люди – бездушная система», что очень свойственно мелкобуржуазному мировоззрению. Конкретные люди при такой дихотомии видятся источником добра (и даже не столько «добра», сколько «настоящей живой жизни»), а система – источником зла, «мертвенности». При этом от «живых» людей требуется действовать по наитию, в соответствии со своими желаниями, а не по общественным правилам, а «правильность» оказывается равна той самой «мертвенности». Здесь и невооружённым взглядом прослеживается параллель с уже зародившейся в те времена Франкфуртской школой и её «фрейдомарксизмом», где потакание подсознанию, поступки в стиле «моча в голову ударила» возведены по факту в добродетель.
И хотя сегодня этот аспект неприязненного отношения «неавторитарных левых» к сталинской системе и большевистскому порядку осознаётся очень плохо, он, пожалуй, играет в данном идейном расколе едва ли не ведущую роль. Между тем дискуссия о повести 1954 года вполне этот аспект подсветила: если Симонов сожалеет скорее о том, что Эренбург не смог завернуть хорошие идеи в привлекательную литературную оболочку, то Шолохов ядовито намекает, что Эренбургу ещё повезло попасть именно под симоновскую критику – если бы тон дискуссии задал кто-нибудь другой, то повесть громили бы отнюдь не только по литературной части.
Чтобы закончить в рамках этого цикла разговор об Эренбурге, стоит ещё добавить, что заключительным аккордом его литературной деятельности стали написанные на склоне лет мемуары «Люди, годы, жизнь» (1960-1967), где он описал многих выдающихся личностей, с которыми ему доводилось встречаться. Творческая интеллигенция, как водится, в оценке мемуаров раскололась: хотя они и были написаны в шестидесятническом духе, для наиболее антисоветских её элементов произведение уже не было достаточно радикальным. А за год до смерти, в 1966 году, трёхкратный лауреат Сталинской премии Эренбург подписал «письмо тринадцати» против реабилитации Сталина.
Впрочем, такого рода произведения были ещё даже не цветочками, а бутончиками, слабыми предвестниками грядущего контрреволюционного урожая. По-настоящему процесс утраты авангардом пролетариата культурной гегемонии, о которой говорил Антонио Грамши, пошёл после XX съезда КПСС. Я сочла нужным продолжить рассмотрение «оттепельного» или «диссидентского» крыла литературы того времени скандально известным романом Пастернака «Доктор Живаго» (1945-1955), поскольку он, пожалуй, был наиболее крупным литературным явлением такого рода на заре хрущёвской эпохи. Взглянем же на роман и его автора настолько подробно, насколько позволяет формат данного цикла.
Борис Пастернак (1890-1960) родился в Москве, в творческой еврейской семье: его отец был известным художником, мать – пианисткой. Пастернак окончил гимназию, потом историко-филологическое отделение МГУ. Из-за полученной в подростковом возрасте травмы был освобождён от военной службы. Современникам он был известен главным образом как поэт и переводчик. Писал он как лирические стихи, так поэмы на революционную тематику – «1905 год», «Лейтенант Шмидт». Современниками они оценивались довольно высоко, однако после скандальной истории с романом были подзабыты. Кроме того, теперь стало известно, что сам автор в частном письме называл свою поэму «1905 год» «ужасной» именно из-за её революционности.
Во времена ВОВ Пастернак, в отличие от очень многих литературных деятелей, активным публицистом не был и в основном занимался переводами (причём как переводчик Шекспира на русский язык вполне преуспел). Иногда он разве что писал какие-нибудь патриотичные стихи, но на фоне деятельности коллег по литературному цеху это выглядело весьма бледно. Тем не менее, до истории со скандальным романом у Пастернака, в общем, была репутация достаточно лояльного советского литератора.
Каковы были первоначальные намерения Пастернака по отношению к своему роману – вопрос открытый. Кажется, автор всё же писал своё произведение не «в стол», рассчитывая на имевшийся у него резерв зарубежных связей – Пастернак контактировал и с эмигрантскими кругами (у него имелись родственники за границей, выехавшие якобы для лечения, но ставшие невозвращенцами), и с зарубежным литературным сообществом (его представители с 1946 года неоднократно безуспешно выдвигали Пастернака на Нобелевскую премию за заслуги по части поэзии). Поэтому он с самого начала мог быть настроен на авантюру с публикацией «Доктора Живаго» за рубежом. Однако после смерти Сталина, уже в 1954 году, Пастернак официально опубликовал стихи из романа, а в 1956 попытался опубликовать в СССР и сам роман, что ему, однако, не удалось – на тот момент идеологические основы советского строя были размыты ещё недостаточно. Как я уже говорила ранее, в советской литературе нельзя было критиковать строй с открыто антисоциалистических позиций, но в своём романе нетоварищ Пастернак по факту это и делает, хоть и прикрывается внешним аполитизмом.
О чём рассказывается в романе? Главный его герой, Юрий Живаго, в начале предстаёт маленьким мальчиком из богатой, но несчастливой семьи. Сначала его родители разошлись, а затем он и вовсе остался сиротой – мать умерла, отец покончил с собой, бросившись под поезд из-за банкротства, до которого дошёл во многом по вине своего компаньона, юриста Комаровского. Однако мальчик оказывается счастливо усыновлён другом семьи, господином Громеко. Когда же Юрий вырастает, то женится (и вроде как по любви) на дочери Громеко, Тоне, получает образование, становится врачом. В общем и целом, если не считать трагедии с родителями, дореволюционную жизнь главного героя можно считать благополучной, как мало у кого.
Параллельно идёт сюжетная линия другой семьи. Есть относительно богатая вдова, владелица мелкого предприятия, внутренне слабая и довольно безалаберная женщина, которая становится сожительницей Комаровского. Последний также соблазняет её дочь, гимназистку Лару Гишар. Само это событие никак не показано, юная героиня сама не понимает, как это произошло; подробно показаны её переживания постфактум, что она теперь падшая женщина. Далее Лара неудачно пытается убить Комаровского прямо на новогодней вечеринке, где её впервые видит Юрий Живаго. Скандальное происшествие заминают, и Лара Гишар выходит замуж за интеллигентного юношу Павла Антипина. В первую же брачную ночь она рассказывает ему о том, что её растлил Комаровский, и этот момент является для Антипина переломным. Осознав несправедливость мира, Антипин становится революционером.
Идея поруганной и опозоренной женщины как символа несправедливости общественного устройства была изрядно заезженным штампом уже в XIX веке, но Пастернаку именно узнаваемость этого штампа среди образованной аудитории помогает донести до читателей мысль об отрицании революции: ведь Ларе вовсе не нужна месть, да и самого Антипина, получившего революционный псевдоним Стрельников, участие в революционном терроре сначала делает палачом-психопатом, а потом доводит до самоубийства. Не знаю, насколько типичным было именно такое изображение коммуниста в антикоммунистической литературе времён написания романа, но сейчас антикоммунистические мыслящие авторы штампуют подобные образы как на конвейере. В качестве примера можно привести Людмилу Улицкую, стремящуюся быть идейной продолжательницей Пастернака: её роман «Даниэль Штайн – переводчик» есть во многом оммаж пастернаковскому роману, и коммунисты там изображены аналогично Стрельникову – садюгами-психопатами.
Но подробно путь Павла Антипина-Стрельникова в революции не показан. Автор нарочно сосредотачивает внимание не на нём, а на Ларе, оставшейся с дочкой без мужа, и на её романтических отношениях с Юрием Живаго. Лара – хоть и битая жизнью, но сильная женщина, а вот Юрий – человек безвольный и плывущий по течению. Кстати, мне встречались реальные женщины, которые и в самом деле мечтали на всём протяжении своего жизненного пути тащить подобного персонажа на собственной спине. Но даже в спокойное и благополучное время это тот ещё чемодан без ручки, на войне же… впрочем, вернёмся к главному герою, который в этих обстоятельствах демонстрирует свою натуру во всей красе.
На фронтах Первой мировой войны Юрий побывал в качестве военврача. Вернувшись в Москву, он обнаружил, что жизнь там для богатых бар ухудшалась – и он едет в провинцию вместе с семьёй; Лара с дочкой оказываются там же. Организовала переезд Tоня Громеко, а сам Юрий играет во всём этом весьма пассивную роль: как сказано в помещённых в приложении лирических стихах, которые обращены к Ларе, «я – поле твоего сраженья». И точнее не скажешь – он действительно в отношениях и женой, и с любовницей не субъект, а объект приложения женских сил. Вроде котика, хотя котики и не требуют столько сил, заботы и внимания.
Попав в провинцию, где нет врачей, а нуждающихся в помощи всегда хватает, доктор Живаго старается скрыть свою прямую причастность к медицине, чтобы его не слишком донимали больные. Что такое поведение может стоить кому-то жизни, он совершенно не думает: ведь вокруг главным образом не «чистая публика», а простой народ, на судьбу которого Юрию наплевать – он слишком возвышенно-воздушен, чтобы интересоваться людьми из низов. Когда он случайно пересёкся в поезде с Антипиным-Стрельниковым, то была подчёркнута возникшая между ними пропасть, в том числе и отрыв «лояльного и вполне послушного» Живаго от реальности.
Однако революционная реальность всё-таки добирается до Юрия Живаго – местным красным партизанам в отряде нужен врач, и они принудительно мобилизуют протагониста в качестве доктора. Могло ли случиться такое в жизни? Теоретически возможно, но вот сюжетный ход, когда Юрию не дают возможности сообщить семье, где он и что с ним, кажется не слишком правдоподобным. Автор убивает здесь двух зайцев: находит возможность мимоходом мазнуть красных партизан чёрной краской, а также и способ так увязать сюжет, чтобы семья не ждала пропавшего и вернулась в Москву (это открывает Юрию возможность напрямую сойтись с Ларой после побега от партизан).
К народным массам, из которых состоят партизаны, и Живаго, и сам автор относятся с прохладцей. Одного персонажа, дикого дремучего мужика, Пастернак описывает с отвращением и страхом, потому что тот собственноручно зарубил свою семью топором, боясь, что иначе с ней изощрённо-садистским методами расправятся колчаковцы. Не знаю, взял ли автор этот случай чисто из головы или где-то вычитал, но в его глазах эпизод является доказательством варварства и безумия идущих за красными представителей народа. А вот первопричина данного случая – жестокость колчаковцев, способных к самым бесчеловечным пыткам, из страха перед которыми несчастный крестьянин зарубил свою семью – благополучно остаётся в тени.
Командир партизанского отряда Ливерий Мигулицын тоже, разумеется, нарисован как можно более чёрным цветом. На идеологические беседы с главным героем его почему-то пробивает именно тогда, когда тот устал от работы с ранеными и хочет спать; ну а сам Ливерий – кокаинист, и потому в данный момент бодр. Между тем это вынужденный обходной манёвр автора: иным способом показать неправильность позиции идеологизированного командира Пастернак, очевидно, не в состоянии. Ведь если Мигулицын говорит свои речи в неподходящее время, то выдвигать весомые контраргументы (которых у него на самом деле нет) Живаго может не трудиться, поскольку его оппонент заведомо глуп и морально нечуток. Тот факт, что революция создала проблемы лично Живаго – весьма слабый аргумент против революции как таковой. Сам-то он плевал на проблемы лишённых медицинской помощи крестьян, у которых умирал каждый второй ребёнок – так почему с его собственной персоной надо носиться как с писаной торбой? А между тем Пастернак ждёт от читателей именно такого отношения к своему герою.
Однажды главный герой случайно подслушивает участников заговора против командира отряда, которые хотят сдать его белым на пытки. Живаго возмущается, но командиру ничего не рассказывает. Впрочем, заговор раскрывается и без него, так как среди заговорщиков действует двойной агент. Для Живаго использование двойных агентов оказывается квинтэссенцией морального падения, хотя согласится с этим, мягко говоря, отнюдь не всякий читатель, даже либеральных убеждений. Принципиальные противники разведки и контрразведки как таковых нечасто встречались среди них даже в условном 1991 году. Другое дело, что они очень не любят, когда такой деятельностью им в ущерб занимаются красные.
Белые показаны противоречиво. С одной стороны, Пастернак не то чтобы полностью скрывает зверства колчаковцев, но с другой, в книге налицо лишь разговоры о них, а непосредственные эпизоды такого рода отсутствуют. Зато когда белые наступают на партизан, а те отстреливаются, то размышления доктора Живаго о мальчиках-юнкерах поневоле заставляют современного русскоязычного читателя вспомнить интернет-мемы «они же дети» и «люди с хорошими лицами». [«Они же дети» – слова могут писаться слитно – говорится иронически в ситуации, когда действия какого-нибудь молодого негодяя пытаются оправдать его возрастом, а «люди с хорошими лицами» – обозначение для возомнившей себя пупом земли брезгливой к народу интеллигенции]. И хотя для Живаго белые – это воплощение культурности, у вдумчивого читателя всё равно возникает вопрос: а много ли толку в этой пресловутой культурности, если она легко сочетается со зверствами? Причём сочетается вполне органично, потому что эти самые культурные считают себя высшим сортом, а других – унтерменшами. По отношению к колчаковцам обычно не употребляется слово «фашисты», но это только потому, что во времена Гражданской войны данного понятия ещё не существовало. Однако под определение Димитрова «белое движение» вполне подпадает, да и потом известный философ и апологет фашизма Иван Ильин считал первыми фашистами именно белогвардейских деятелей.
В конце концов Юрий Живаго бежит из партизанского отряда, бросив раненых на произвол судьбы. Он возвращается в городок, откуда партизаны его забрали, но семьи там не находит, зато встречает Лару и какое-то время живёт с ней. Там же волею судеб оказывается Комаровский, который предлагает бежать от красных вместе с ним на Дальний Восток. Живаго делает вид, что соглашается, но на самом деле подло оставляет Лару во власти человека, который когда-то совершил с ней гнусность и которого она за это чуть не убила. Хотя автор приписывает герою благородную мотивацию, скорее можно сказать, что он просто струсил и «умыл руки».
Хотя в тексте есть некоторые намёки на параллель с Гамлетом (а одно из стихотворений Юрия так и называется – «Гамлет»), однако главного героя следует, пожалуй, назвать Антигамлетом. Мерзавца Комаровского можно считать косвенным убийцей отца главного героя, но герой и не думает ему мстить. Мало того, он даже отдаёт ему во власть любимую Лару – помимо её воли. Правда, впоследствии, на похоронах главного героя, Лара даже не поставит ему это в вину – мол, «он хотел как лучше» – но тут автор откровенно подыгрывает персонажу, потом что в реальной жизни мало какая женщина способна простить возлюбленному такой фортель-кидалово.
Затем в город возвращается скрывающийся от бывших соратников Стрельников (так Пастернак пытается проиллюстрировать любимую антисоветской интеллигенцией присказку «революция пожирает своих детей»), они задушевно говорят с Живаго – и в результате Стрельников, поняв, какую ужасную ошибку он совершил, бросив любимую женщину, застрелился.
А Живаго возвращается в Москву, живёт там с дочерью дворника, у них рождаются дочери. Со своей фактической женой он обращается по-свински (каково это – исчезнуть на три дня, и ищи его по всем моргам и больницам с детьми на руках?). А в конечном итоге протагонист умирает от сердечного приступа, оставив после себя тетрадку стихов. Так и слышится упрёк автора – «Какого поэта загубила проклятая советская жизнь!». Упрёк этот смотрится даже более нелепо, чем если бы герой был банально репрессирован – тут бы хоть повод упрекать был весомый. Но нет, в вину советской власти ставятся не репрессии даже, а личная несчастность героя, самостоятельно запутавшегося в собственной личной жизни.
Резюмируя, главный герой, несмотря на все попытки автора его оправдать и вызвать к нему читательское сочувствие, получился довольно мерзким персонажем. Что и неудивительно – скажем, есть версия, что одним из возможных прототипов Юрия Живаго был Фёдор Богатырчук, шахматист и врач, во время ВОВ запятнавший себя коллаборационизмом и сбежавший за границу от советского правосудия. Но и безотносительно любых прототипов, персонаж отвратителен и своими поступками, и своим отношением что к народу, что к тем представителям интеллигенции, которые народу служат. Мировоззрение главного героя можно охарактеризовать в двух словах как брезгливый пацифизм. Хотя напрямую Живаго себя пацифистом не называет, так как ставит себя выше «-измов», однако упоминает, что в юности увлекался толстовством, а толстовцы были как раз пацифистами. Кроме того, когда в бою Живаго умышленно стреляет в дерево, он в точности выполняет рекомендации европейских пацифистов XVII века, разработанные именно для подобных ситуаций, когда человека занесло на поле боя против его воли, и уклониться от стрельбы нельзя.
Когда в 1956 году Пастернак послал рукопись своего произведения в журнал «Новый мир», редакция ответила ему длинным письмом, которое довольно точно характеризует роман и его главного героя. Вот цитата из ответа редакции, в которую входили Константин Симонов и Константин Федин:
«На наш взгляд, доктор Живаго как раз олицетворяет в себе определённый тип русского интеллигента тех лет, человека, любившего и умевшего говорить о страданиях народа, но не умевшего быть врачом этих страданий ни в буквальном, ни в переносном смысле. Это тип человека, полного ощущения своей исключительности и самодовлеющей ценности, человека, далёкого от народа и готового в трудную минуту изменить народу, отойдя в сторону и от его страданий, и от его дела. Это тип "высокоинтеллигентного обывателя", смирного, когда его не трогают, легко озлобляющегося, когда его трогают, и готового в мыслях, да и в поступках на любую несправедливость по отношению к народу, как только он лично начнёт ощущать малейшую, действительную или мнимую несправедливость по отношению к себе.
Такие люди были, и их было немало, и спор с Вами идёт не о том, были ли они или не были, а о том, заслуживают ли они той безоговорочной апологии, которой полон Ваш роман; являются ли они тем цветом русской интеллигенции, каким Вы всеми средствами своего таланта стремитесь представить доктора Живаго, или они являются её болезнью. Появление этой болезни в эпоху безвременья и реакции между первой и второй русскими революциями вполне объяснимо, но стоит ли выдавать этих людей с их обывательской бездейственностью в критические моменты, с их трусостью в общественной жизни, с их постоянным уклонением от ответа “с кем ты?”, за высшие существа, якобы имеющие право на объективный суд надо всеми окружающими, и прежде всего над революцией и народом?».
Не стоит забывать, что Симонов, будучи человеком военным, никак не мог одобрить пацифизма Живаго, возмущался, что в бою тот стреляет по дереву, понапрасну тратя партизанские патроны (а оружие у партизан на вес золота, иным приходилось отдавать за него жизнь), а Федин в романе «Города и годы» изобразил аналогичную фигуру в образе Андрея Старцова, показав всю гнилую натуру такого интеллигентского типажа.
Получив отказ в публикации в СССР, Пастернак через свои итальянские связи и при помощи ЦРУ передал текст романа для публикации за рубежом. В конце 1957 года «Доктор Живаго» был опубликован в Милане на русском и итальянском языках. Коллеги-литераторы разругали Пастернака за этот поступок и исключили из Союза писателей. В советской прессе прошла шумная кампания критики писателя. Сейчас принято обвинять её участников в неискренности, так как в СССР, кроме редакции «Нового мира», с текстом романа никто знаком не был (отсюда и возник устойчивый мем «Пастернака не читал, но осуждаю»). Но ведь осуждать сам поступок автора можно и без знакомства с текстом романа. Для подавляющего большинства советских граждан сотрудничество с иностранными спецслужбами было делом несовместимым с честью и совестью советского человека. Кроме того, лояльный гражданин СССР, даже и прочтя роман, наверняка не был бы от него в восторге.
Сейчас в официальных биографиях Пастернака пишут, будто травля приблизила его конец от болезни. Но, во-первых, умер он от рака лёгких в возрасте 70 лет. Во-вторых, «травлей» современная творческая интеллигенция считает любую критику, если эта критика раздаётся в адрес тех их коллег по цеху, что разделяли и разделяют антисоветские взгляды. В-третьих, не стоит забывать, что дача в Переделкино и членство в Литфонде оставалось за Пастернаком до конца жизни, и лечили его в советской больнице, а не оставили помирать под забором, что в обычае для капиталистического мира, с которым пошёл на сотрудничество Пастернак. В-четвёртых, Пастернак, строго говоря, получил то, что хотел, благодаря своему демаршу превратившись в глазах буржуазного мира из средней руки советского поэта в крупнейшего «свободомыслящего» писателя СССР, что и было де-факто признано присуждением ему в 1958 году Нобелевской премии по литературе. Так что наказан Пастернак был довольно мягко, что вполне характерно для многих противников советского строя.
Перейдём теперь от Пастернака к рассмотрению оттепельной литературы несколько более поздних времён. Тут сразу хочется отметить, что «Доктор Живаго» отличается от неё разве что покушением непосредственно на Октябрьскую революцию; но при условии отсутствия нападок на революцию и Ленина цензура могла пропускать самые яростные антисоветские выпады. Нижеследующие примеры из разных жанров помогут нам в этом убедиться.
Начнём с поэтов. Современниками шестидесятые годы нередко воспринимались как времена расцвета поэзии, причём нередко – поэзии с фрондёрским оттенком, какую при Сталине наверняка бы не напечатали. И если первая часть утверждения – вопрос дискуссионный, то во второй вряд ли приходится сомневаться.
Александр Твардовский, автор поэмы «Василий Тёркин», повторно возглавил в 1958 году один из крупнейших советских литературных журналов «Новый мир» (на тот момент – официальный орган Союза писателей СССР). На должности главного редактора «Нового мира» Твардовский оставался до 1970 года – и, следовательно, всё это время являлся одной из важнейших фигур, определяющих идейный облик советской литературы в глазах читателя. Что именно он определил, мы увидим чуть дальше, а сейчас посмотрим, какой вклад в эпоху оттепели он внёс непосредственно, в качестве поэта.
Сегодня из этого периода наиболее известна поэма Твардовского «Тёркин на том свете» (1944-1963), вышедшая свет в 1963 году (есть также информация, что впервые автор попытался опубликовать фрагменты из неё в 1954 году, но тогда ему это не удалось). Формально поэма содержит критику сталинизма и бюрократии, а на самом деле представляет собой серьёзные нападки на советский строй. Это сочинение Твардовского пользовалось популярностью среди фрондирующей интеллигенции, но широкими народными массами было встречено прохладно, в отличие от оригинального «Василия Тёркина», поднимавшего дух бойцам во время ВОВ.
Сюжет поэмы-продолжения следующий. Тёркин после гибели в бою попадает на тот свет, а проводником ему служит его ранее погибший товарищ. В процессе знакомства с загробным миром выясняется, что тут, как и на земле, имеются армейская бюрократическая машина, гражданская иерархия, худсоветы, лагеря, железный занавес и охрана у «генерала-покойника». По поводу охраны Тёркин недоумевает, зачем она, если убить тут всё равно никого нельзя. (Если уж пытаться найти смысл в выдуманном автором шизофреническом мире, её наличие можно обосновать необходимостью пресечения хулиганских выходок. Но многие шестидесятники были уверены, что против хорошего, правильного, всеми уважаемого человека никто таких выходок учинять не будет, ну а плохому так и надо).
Ещё на том свете вечно всего не хватает: «Обозначено в меню, а в натуре нету». Правда, мёртвым ничего и не нужно, но бюрократы должны оправдывать свой статус, поддерживая систему учёта и контроля и убеждая массы в её необходимости. Автор, как и положено печальнику о судьбах деревни, не забывает приплести также колхозы:
– Ну, ещё точней, оклад
И паёк условный.
На тебя и на меня
Числятся в расходе.
– Вроде, значит, трудодня?
– В некотором роде…
Нужно отметить, что в распространение среди горожан мифа, будто в колхозах за трудодни ничего не платили, наибольший вклад вносила антисоветская интеллигенция. В реальности, конечно, платили – чаще продуктами, чем деньгами, но при недостаточном развитии села оно и нужнее.
Что же касается вышеупомянутого железного занавеса, то, пожалуй, именно этот момент следует считать важнейшим для всей поэмы. Твардовский недвусмысленно намекает, что противостояние социалистической и капиталистической систем не имеет смысла и сродни вражде остроконечников и тупоконечников. Беседа Тёркина и его друга на эту тему звучит так:
– Но позволь: в тиши загробной
Тоже – труд, и капитал,
И борьба, и всё такое?..
– Нет, зачем. Какой же труд,
Если вечного покоя
Обстановка там и тут.
– Значит, как бы в обороне
Загорают – тут и там?
– Да. И, ясно, прежней роли
Не играет капитал.
Никакой ему лазейки,
Вечность вечностью течёт.
Денег нету ни копейки,
Капиталу только счёт.
Ну, а в части распорядка –
Наш подъём – для них отбой,
И поверка и зарядка
В разный срок, само собой.
Вот и всё тебе известно,
Что у нас и что у них.
Больше того, «наша» система явно бессмысленнее «вражеской»:
И запомни, повторяю:
Наш тот свет в натуре дан:
Тут ни ада нет, ни рая,
Тут – наука,
Там – дурман…
Там у них устои шатки,
Здесь фундамент нерушим.
Есть, конечно, недостатки, –
Но зато тебе – режим.
Там, во-первых, дисциплина
Против нашенской слаба.
И, пожалуйста, картина:
Тут – колонна,
Там – толпа.
Наш тот свет организован
С полной чёткостью во всем:
Распланирован по зонам,
По отделам разнесён.
Идеи позднесоветского общества хорошо узнаваемы: если мы чем-то и отличаемся от своих противников, то разве что бюрократическим и идейным идиотизмом, поэтому необходимо заканчивать с противостоянием, отбрасывать родные глупости и «возвращаться на столбовую дорогу цивилизации».
Твардовский прибегает тут к специфическому приёму, который позже подхватят многие авторы-абсурдисты антисоветского толка. Рассуждения, в рамках его абсурдного мира в общем-то резонные, усваиваются читателями некритично (ведь внутри произведения они вроде бы логичны!), а потом бессознательно переносятся на устроенный иначе реальный мир, где действуют другие законы. Да, если нет ни труда, ни капитала, то нет смысла ни в стене, разделяющей миры несуществующих труда и капитала, ни в заботе о безопасности и дисциплине. Умереть покойники не могут, испортить им существование ещё больше тоже нельзя (или, во всяком случае, крайне затруднительно). Но в реальной-то жизни борьбу труда и капитала никто не отменял, и даже разница между колонной и толпой становится ощутимой, когда в новостях сообщают об очередной случившейся в толпе массовой давке с жертвами (дисциплинированно идущая колонна в этом плане безопаснее).
Мотив, что «хуже уже не будет», что любые изменения ведут только к лучшему – ещё одно общее место для поздней антисоветской пропаганды. Для времён перестройки он был особенно типичен, ибо хотя в материальном плане всё было сравнительно неплохо, но субъективное, навязанное (и в первую очередь деятелями культуры) ощущение всеобщего тлена для многих советских граждан было важнее – тем более, что все преимущества советского строя настолько устоялись в их сознании, что воспринимались естественными, как воздух, который отнять нельзя. Но постсоветские люди на своём опыте убедились, что это был не воздух, что хуже можно сделать почти из любого состояния, а не то что позднесоветского – и в этом плане восприятие ими реальности перевернулось на 180 градусов. До сих пор пренебрежение устойчивостью существующего общественного устройства, отсутствие опасений пустить всё вразнос считаются признаками не смелого ума, как это было у шестидесятников, а наоборот, в лучшем случае безрассудной глупости, в худшем – сознательного желания уничтожить последние жалкие остатки общественного благополучия.
В конце поэмы Тёркин оживает опять на фронте, что как-то плохо вяжется с предшествующим текстом: ведь на том свете он встречал Сталина, и получается что вождь одновременно и жив, и мёртв. Впрочем, в поэме прямо так и написано:
Для живых родной отец,
И закон, и знамя,
Он и с нами, как мертвец, —
С ними он
И с нами.
Устроитель всех судеб,
Тою же порою
Он в Кремле при жизни склеп
Сам себе устроил.
Понятно, что для простого смертного такое невозможно. Ассоциации современного человека, обычно неплохо знакомого с бестиарием всевозможной нежити, от подобных строк могут направиться куда-то в направлении верховных вампиров и особо могущественных личей. Но в классическом культурном контексте Сталин скорее описан как божество – языческий бог, отвечающий за загробный мир, вполне может им управлять, сам при этом будучи бессмертным, то есть всё-таки живым.
В заключительном крупном произведении Твардовского «По праву памяти» (1966-1969) эта тема активно развивается – автор приравнивает Сталина к богу напрямую. Вот отрывок:
[Страх] …Велел в безгласной нашей доле
На мысль в спецсектор сдать права,
С тех пор – как отзыв давней боли
Она для нас – явись едва.
Нет, дай нам знак верховной воли,
Дай откровенье божества.
И наготове вздох особый –
Дерзанья нашего предел:
Вот если б Ленин встал из гроба,
На все, что стало, поглядел…
Уж он за всеми мелочами
Узрел бы ширь и глубину.
А может быть, пожал плечами
И обронил бы: – Ну и ну! –
Так, сяк гадают те и эти,
Предвидя тот иль этот суд, –
Как наигравшиеся дети,
Что из отлучки старших ждут.
Но все, что стало или станет,
Не сдать, не сбыть нам с рук своих,
И Ленин нас судить не встанет:
Он не был богом и в живых.
А вы, что ныне норовите
Вернуть былую благодать,
Так вы уж Сталина зовите –
Он богом был – он может встать.
И что он лёгок на помине
В подлунном мире, бог-отец,
О чём свидетельствует ныне
Его китайский образец...
Начальная часть этого отрывка раскрывает одну из главных претензий творческой интеллигенции к Сталину – недовольство невозможностью нести в массы любую безответственную болтовню: если уж ты высказал некую мысль, то будь любезен её аргументировать, а если она несёт бессмысленную опасность обществу – лучше не высказывай её вовсе. Твардовский же требование осторожности в мыслях (а на самом деле – в печатном слове) осуждает, так как вместе с собратьями по творческому цеху исходит из презумпции невозможности навредить при помощи текстов и прочих продуктов мысли и требует безграничной свободы слова. А кто может отнять у человека право, как считает Твардовский, мыслить (хотя на самом деле – печататься)? Только злое божество, которое требует сверять любую мысль с текстами дарованных им людям божественных откровений.
Как в этом отрывке, так и выше по тексту поэмы автор делает характерную для шестидесятников попытку категорически разделить Сталина и Ленина. Конкретно здесь мы узнаём, что Ленин – не бог, в отличие от Сталина. Почему? Аргумент выше по тексту – Ленин, мол, «оваций не любил», не то что этот плохиш Сталин. Немногое же нужно, чтобы стать богом, по глубокой и ценной мысли автора… Как известно, антисталинисты возлагали на Сталина полную моральную ответственность за народный сталинский культ: «не любил бы оваций», как Ленин, и культа бы не было. Между тем фактическое наличие ленинского культа на протяжении всей советской истории, в том числе при жизни самого Ленина, вряд ли нужно специально доказывать. И, во-первых, это естественно: если ты вождь народной революции, то неизбежно станешь культовой фигурой, хочешь ты того или нет. А во-вторых, ленинский культ воспроизводила, служила ему, использовала его всё та же творческая интеллигенция: приём «бить Лениным по Сталину» широко использовался не только в перестройку, но и в оттепельные годы.
А что Твардовский понимает под словами «Он богом был – он может встать»? Конечно, тут есть новозаветная коннотация, но в то же время Сталин сравнивается не с богом-сыном, а с жестоким богом-отцом. Если же обратиться к политеистическим религиям, то в них нередко фигурируют умирающие и воскресающие боги, символизирующие возрождение природы, персонажи обычно положительные (во всяком случае, вызывающие сочувствие); но Твардовский явно представлял себе кого-то вроде мрачного Аида, бога подземного царства мёртвых. Впрочем, мотив с судом может указывать в том числе и на египетского Осириса. И, в сущности, для Твардовского было бы логичным воспринимать обоих этих персонажей одинаково, благо Древний Египет для творческой интеллигенции той эпохи – мрачная тоталитарная рабовладельческая тирания ещё одного «живого бога» в лице фараона. Наконец, следует помнить, что если в современной литературе какой-то из богов может быть положительной фигурой, то для шестидесятых годов боги и религия – по умолчанию зло.
Вопрос суда для отечественной творческой интеллигенции вообще довольно болезненный и имеет иерархическую природу. В тексте поэмы постулируется, что «хороший» Ленин не стал бы никого судить, а «плохой» Сталин непременно стал бы, причём жестоко и несправедливо. Почему? А предполагается, что чтобы кого-то судить, надо быть «выше» того, кого судишь – и дело суда по этой причине оценивается отрицательно в принципе. Ну а раз Ленин, по мысли автора, себя выше людей не ставил, а Сталин испытывал маниакальное стремление возвыситься над народом и поставить себя на роль бога, то всё как бы логично. За логикой, впрочем, кроется хорошо всем известное стремление творческой интеллигенции, во-первых, избавиться от партийно-государственного контроля, чтобы не нести никакой ответственности за своё творчество и вообще за любые свои поступки, а во-вторых, под шумок присвоить функцию высшего суда себе лично. Сколько видели мы «совестей нации» в её рядах, сколько травли неугодных и моральных поучений отвратительного тёмного народа с её стороны за последние десятилетия…
Вернёмся к обсуждению сущности сталинской божественности по Твардовскому. В «Тёркине на том свете» Сталин назван «устроителем всех судеб»; там мы вновь видим приближение к библейскому Иегове, всемогущему и всеведущему, ну или к Сатане, князю мира сего. Языческие боги столь масштабными полномочиями обычно не обладают. Тут стоит заметить, что культурный стереотип, согласно которому обожествление правителя означает неограниченность его власти, изрядно ошибочен. Обожествление правителя – архаичная черта, часто сочетающаяся с другими пережитками доклассовых времён, в которые нередко входят ограничения власти вождя обычаями. А вот абсолютизация власти правителя – атрибут общества, далеко зашедшего в части развития классового антагонизма и отбросившего столь архаичные идеологические приёмы, как прямое обожествление вождя. Социализм же (как уже говорилось в конце 3-й статьи цикла), ликвидируя капитализм, неизбежно использует в превращённой форме некоторые докапиталистические общественные явления; отсюда и возрождение культа вождей наряду с ограничением их реальной власти.
И последнее. Указание на «китайский образец» (то есть на Мао Цзэдуна) недвусмысленно говорит, что возможное воскресение Сталина мыслится как появление человека, подобного ему. Такое событие, разумеется, оценивается крайне отрицательно – как нечто, несущее репрессии, а, значит, новое горе и смерть. Между тем ужасы Большого скачка и китайской «культурной революции» – тоже во многом порождение XX съезда, следствие схода со сталинского пути на дорогу свободного национального политического творчества; но в то время в СССР это вообще мало кто понимал, ну а Твардовский уж точно нет.
Имело ли смысл на шести страницах всерьёз разбирать хождение духов колоннами и концепцию Сталина-Аида от выдающегося советского поэта? Увы, дело в том, что именно такого рода идейный продукт предлагался тогда народу крупнейшими литераторами – и, что особенно печально, принимался частью народа на ура. Теперь вот приходится подробно рассказывать, на каком на самом деле уровне мыслили люди, до сих пор пользующиеся большим уважением как советские литературные столпы.
А стоит ли удивляться подобной идейной эволюции Твардовского? Не стоит: строго говоря, и эволюции-то никакой не было. Свою роль сыграло кулацкое (упрощённо говоря) происхождение поэта и соответствующие репрессии против его семьи. Если взглянуть на стихотворения Твардовского (а они преимущественно лирические), то мы обнаружим, что ещё с тридцатых годов их тематика – это в основном природа да «размышления о жизни», проникнутые печалью и темой смерти; и даже лагерная тема уже проскальзывает:
Что ж ты, брат?
Как ты, брат?
Где ж ты, брат?
На каком Беломорском канале?..
(«Братья», 1933)
После войны и особенно в годы оттепели всё это лишь усилилось. Можно отметить, например, что самое известное стихотворение Твардовского о войне – это «Я убит подо Ржевом» (1945-1946). О настроении поэта в этом случае очень многое говорит уже сам заголовок, особенно если знать, что сражения Ржевской битвы были выдержаны в ключе позиционного тупика Первой мировой войны и обошлись советской стороне очень дорого.
Есть и стихи, целиком посвящённые репрессиям («В краю, куда их вывезли гуртом…» – страдания Твардовского по сосланной семье). Заодно стал регулярно появляться мотив личных литературных обидок. Вот такие строки для примера:
Стихи как будто и стихи,
Да правды ни словечка.
Пеняешь ты на неуспех,
На козни в этом мире:
– Чем не стихи? Не хуже тех
Стихов, что в «Новом мире».
Но совесть, та исподтишка
Тебе подскажет вскоре:
Не хуже – честь невелика,
Не лучше – вот что горе.
(«Не много надобно труда», 1955; год назад Твардовский как раз был снят с поста редактора «Нового мира» в первый раз).
Всё это – типичное почвенничество, то есть поиск «особой русской духовности» на крестьянской почве интеллигентами, пришедшими в крестьянский мир или же выросшими непосредственно в нём. Это направление существовало ещё в дореволюционной литературе – с середины XIX века. После революции оно выступило в преображённом виде, реализуясь в творчестве «крестьянских поэтов» и «колхозных писателей» (эти, впрочем, духовностью не увлекались, заменяя её изображением своеобразия революционного духа крестьянства). Затем всё это отошло на третий план, а с приходом оттепели мутировало вновь и превратилось в направление деревенщичества, о котором ещё будет сказано подробнее. Собственно, и поэма Твардовского «Страна Муравия» середины тридцатых годов, номинально считающаяся написанной в поддержку колхозного строя, носит на себе печать всё тех же настроений поэта – что по форме, что по содержанию.
А теперь вновь задумаемся о «страшной» советской и особенно сталинской цензуре: ведь в первый раз Твардовский стал редактором «Нового мира» в 1950 году, хотя идейная направленность его творчества и тогда была вполне очевидной.
Своему мироощущению поэт оставался верен и впоследствии. Послевоенная поэма «За далью – даль» (1950-1960) заполнена бесконечными и бесплодными философскими размышлениями едущего по стране железной дорогой автора, причём даже осуждение Сталина, под которое выделена целая глава, исполнено без огонька и кажется тоскливым и равнодушным. Аналогично, и в фигурировавшем выше сочинении «По праву памяти», задуманном как дополнение к поэме «За далью – даль», автор из последних сил пытается разжечь огонь антисталинских разоблачений хотя бы в себе самом, но получается плохо – Твардовский, в отличие от многих своих литературных собратьев, грустен, чувствует, что проиграл (куда там какому-то Твардовскому против бога-то), и постоянно сваливается на всевозможные самооправдания такого рода:
Смотри, какой ты сердобольный, –
Я слышу вдруг издалека, –
Опять с кулацкой колокольни,
Опять на мельницу врага. –
Доколе, господи, доколе,
Мне слышать эхо древних лет:
Ни мельниц тех, ни колоколен
Давным-давно на свете нет.
Рассмотрение творчества Твардовского будет неполным, если под занавес не вспомнить, что писал он о Сталине после войны. Иначе читатель может подумать, что поэт действительно постоянно шёл своим особым почвенническим путём, не подстраиваясь под действительность. Но нет. Вот четверостишие Твардовского на смерть Сталина:
В этот час величайшей печали
Я тех слов не найду,
Чтоб они до конца выражали
Всенародную нашу беду…
А вот начало более раннего панегирика Иосифу Виссарионовичу, который так и называется «О Сталине»:
Когда своё он произносит слово,
Нам всякий раз сдаётся, что оно
И нашей мыслью было рождено
И вот уж было вылиться готово.
Нам в ту минуту как бы невдомёк,
В невиннейшем из наших заблуждений,
Что только он, при нас живущий гений,
Открыть и молвить это слово мог.
Но заблужденье ль это в самом деле?
Ведь слово нашей правды без прикрас
Мы высказать поистине хотели,
Мы вместе с ним. А он – один из нас.
И в том твоё доподлинное счастье,
Что, может, рядовой из рядовых,
Ты сталинскому гению причастен,
И ты в веках – живой среди живых.
Текст и дальше выдержан в том же духе. Если на минутку предположить, что Твардовский был искренен, то, следовательно, он понимал: Сталин говорил и делал именно то, что ждал от него народ. Как тогда пели, «Сталин – наши дела, Сталин – воля и дух миллионов». Однако после этого попрекать Сталина его же культом – несправедливо, так как «богом» он был прежде всего в умах других людей, и перекладывать ответственность лично на него нелогично.
Ну а если Твардовский, что вероятнее, изготавливал конъюнктурные стихи ради тёплого места в литературном мире, то к нему, как и ко многим диссидентствовавшим представителям творческой интеллигенции, у читателей должны возникать вопросы – а есть ли у тебя, дорогой товарищ поэт, моральное право поучать людей, как им думать и жить, и тем более становиться на трибунку «совести нации»? Вообще, «был ли покойный нравственным человеком»? Если эти вопросы не возникали у тогдашних читателей, то нынешним, до дна испившим горькие уроки перестройки, всё же следует быть немного умнее.
Автор: Леа Руж (РКРП)Редактура и дополнения: Александр Хайфиш (Трибун)Время написания: март – декабрь 2022 года