Ну а что ещё можно ожидать от Мэрилина Мэнсона? (Интервью 2003 года)

Q Magazine

Наслаждаюсь вечером дома с суперзлодеем всея Америки, любителем кошек — Мэрилином Мэнсоном.

Как говорит сам Мэрилин Мэнсон, если ты ожидаешь от его гостиной кучи всяких отвратных принадлежностей, разочарован ты не будешь. На кофейном столике водружена восковая посмертная маска и нерождённый эмбрион Людфиг в банке с формальдегидом. Стены и пол покрыты чучелами из коллекции Мэнсона. Она включает в себя чучело конной индейки ( «не самое моё любимое»), павлина и ковёр из шерсти медведя с головой – об неё я спотыкаюсь, заходя в комнату.

Тем не менее, готический лейтмотив не пропитал весь дом. У входной двери, прямо у старого чучела ребенка с куриными лапками вместо рук, находится вход в ванную. Ванная разукрашена в весьма жизнерадостный голубой цвет. На полке рядом с раковиной находится картина в рамке живущей с Мэнсоном девушки, сногсшибательной фетиш-модели Диты фон Тиз. Мягкая туалетная бумага обильно украшена цветочным узором.

Сейчас 9 вечера. Мэнсон на ногах с обеда – он работал над видео для песни «mOBSCENE», первый сингл с его пятого студийного альбома «The Golden Age of Grotesque». Белая кошка, Лили, удирает из комнаты, хотя её хозяин заявляет, что это вообще хорошо, что она зашла сюда. Две его другие любимицы, таксы по имени Ева и Грета, уже свернулись калачиком – готовятся отойти ко сну. Сидя в углу на коричневом диване, потягивая абсент и слушая Билли Холидей, Мэнсон поворачивает набок свою серую военную кепку и взъерошивает волосы.

Он пострижен по моде 20-х годов – длинная чёлка, зачесываемая назад, а волосы сзади по бокам срезаны. Этот стиль идёт в ногу с темами, которые он сейчас исследует в музыке и сопутствующем визуальном искусстве: такими, как нигилистическое дадаистическое движение, дэндизм и искусство эпохи после Первой мировой войны, до-Гитлеровский период немецкой истории, известный как Веймарская Республика. Будучи сегодня дома, расположенном в отдалённом конце Голливудских Холмов, он не стал заморачиваться с полным макияжем. Единственное напоминание – молочно-белая контактная линза в левом глазу.

Хоть Мэнсон и радушный хозяин – он сразу же предлагает холодную бутылку «Corona», и приглашает усесться рядом с ним на диване, эффект от его бегающих зрачков создаётся, тем не менее, весьма пугающий. Мэнсон одновременно ошеломлен и доволен, когда я обращаю на это внимание.

— Так и должно быть, - ухмыляется он.

Ну что же, для начала, как мне тебя называть?
— Все обычно зовут меня Мэнсон, даже мой папа сейчас.

Тебя никто никогда не называет Мэрилином?
— Вообще, мне всё равно, как меня зовут люди, хотя они обычно не зовут меня так. Люди обычно нервничают, думают, что я разозлюсь, если они назовут меня моим настоящим именем.

Так тебя не раздражает, если кто называет тебя Брайаном?
— Нет, оно просто имеет мало отношения к чему-нибудь из моей жизни. Если мои друзья и группа и девушка, с которой я живу не называют меня так, тогда и всем остальным нет причины делать это.

Выходит, это совсем не так, что, допустим, ты дома, дверь заперта и ты становишься Брайаном Уорнером?
— Нет.

Какой твой любимый слух о себе?
— Мой наименее любимый слух – о «Чудесных годах» [о том, что в детстве Мэнсон играл неуклюжего приятеля Кевина Арнольда, Пола Пфайффера. Он не играл, это был непримечательный актер по имени Джош Савиано]. Если кто-то спросит меня об этом ещё раз я просто начну бить им по роже. Мой новый любимый слух будет… Боже, это сложно. Какой ты недавно слышал из хороших?

Что ты отрезал лапки хомячку.
— О, я тебе скажу, какой мой любимый слух. Меня арестовали в Италии за действительно абсурдное преступление. Основанием для ареста был телефонный звонок, который они получили от «невинного свидетеля» — он доложил, что я вышел на сцену в облачении Папы римского, хотя на мне было облачение более низкого звена духовенства.

Кардинала?
— Да, кардинала. Было сказано, что я немедленно снял одеяние, отрезал свои гениталии и бросил их в публику. Я пытался сказать полиции, что это очевидная вещь – я могу пойти в туалет и показать им лично – я определённо не отрезал свои гениталии. Они должны были бы меня поздравить, если б я это сделал, но они до сих пор на месте.

Ты сейчас пьёшь абсент? Без горячего сахара?
— Это нечто вроде ритуала для новичка. Когда ты пьёшь абсент уже шесть лет, ты уже не делаешь всё это.

Так что, просто с каплей воды?
— Да, мне нравится так, очень по-французски. Я нахожу забавным, что французы сейчас так непопулярны. Я люблю Францию, потому что они обеспечивают нас хорошей едой, хорошим алкоголем и они думают, что я художник, так что это очень классно [смеётся].

Им нравится Джерри Льюис и Микки Рурк тоже.
— Да. Поэтому я и шучу. Так что это должно быть выделено курсивом и ты подпишешь: «Мэнсон хихикает». Я просто прикалываюсь.

Кто здесь твои соседи?
— Честно говоря, я не знаю. Я получил письмо на своём пороге этим утром от одного из соседей. Просьба о некоей помощи с петицией, потому что аренда за проживание была повышена каким-то злым арендодателем. Они адресовали его Брайану, потом в скобках написали «Мэрилину Мэнсону», это было так забавно. Они жаловались на непомерные цены и они написали моё имя непомерно неверно, так что я исправил его и отправил его обратно. Я держусь особняком. Вот такая дихотомия: живя в Голливуде, я не тот человек, который действительно наслаждался бы обществом людей или присутствием в тусовке. Я живу в очень уединённом, странном месте, как видишь.

Когда ты в последний раз ходил на пляж?
— Боже, на Гавайях, наверное в году в 1998. Я не спал всю ночь и решил, что прогуляюсь по всей пляжной линии в Гонолулу. Не вышло.

Ты когда-нибудь загораешь?
— Нет. Раньше загорал, будучи ребенком, потому что я жил во Флориде и мне сказали, что это здорово, чтобы сошло подростковое акне, но всё, что оно мне дало, был загар.

Какие были твои любимые предметы в школе?
— Рисование было единственным предметом, который меня интересовал. Мне также нравилось креативное письмо, и я полагал, что я по-настоящему преуспевал в нём, но я получал плохие оценки, они говорили, что мои истории были бессмыслицей.

А наименее любимые?
— Математика. Я завалил геометрию и алгебру, но я знал, что в них смысла не было. Если ты можешь купить грёбанный калькулятор, зачем париться и учить как расписывать всё это?

Ты можешь пойти в магазин, и тебе придётся посчитать, верную ли сдачу ты получил.
— Я знал, что мне не придется этим заниматься [смеется].

Ты был увлечён «Dungeons and Dragons» в детстве. В кого ты играл?
— Мне нравилось быть Повелителем Подземелья, потому что никто не играл за него так, как мне нравилось, чтобы я мог удовлетвориться этим персонажем. У них не получалось играть за него достаточно пугающе и рисково. Но это и мешало моей игре, потому что я не мог получить удовольствие от игры, я был авторитарной фигурой, которой нужно было всё контролировать. Вероятно, потом это отразилось в создании группы, хотя я и не чувствую, что я имею сейчас такой же контроль, как в «Dungeons and Dragons». Страх и возбуждение, которое испытываешь, когда отпускаешь штурвал на всей скорости или крадёшь что-то в магазине, или срываешь презерватив во время анального секса с проституткой [смеётся], да что бы ни было, это то чувство, которое я стараюсь привнести во всё, что я делаю, особенно сейчас. Всегда волнующе осознавать, что ты делаешь что-то неправильное.

Ну есть же уровни.
— Скажем так, более подходящим будет сравнение с мастурбацией в родительском доме. Страх быть пойманным — всегда самая лучшая часть.

У тебя есть тенденция оголяться во время выступлений. Как ты чувствуешь себя по отношению к собственному телу?
— Я очень стеснительный. Я отказываюсь спать голышом, если только я не потерял сознание в таком виде. У меня есть фобия, что я проснусь и буду в таком виде перед полицией или кем-то… моими родителями! Может, неуверенность в себе находит выход в эксгибиционизме. Это довольно-таки общая психологическая штука, со всеми срабатывает.

Какой бренд косметики предпочитаешь использовать?
— Не думаю, что хоть один из них платит мне достаточно, чтобы я их рекламировал! Я использую, и годами использовал косметику MAC, косметику, которую предпочитает Ру Пол [смеётся].

Жалеешь ли о каких-нибудь своих татуировках?
— Вообще, нет. Они все – вехи того времени, в котором я пребывал тогда. На самом деле, впервые за годы я хотел сделать татуировку, так что наверное, я сделаю татуировку на этой неделе.

Есть слух, что твой член татуирован полностью чёрным. Подумал бы над таким вариантом?
— Нет. Это было бы больно.

Ещё один слух о члене: ты удалил ребра, чтобы отсасывать у себя.
— Думаю, он начался из-за моей привычки носить корсеты.

Пытался когда-нибудь?
— Думаю, это то, что пытался сделать каждый парень в то или иное время. Если бы я преуспел, мы бы тут не сидели сейчас [смеётся].

Когда-нибудь платил за секс?
— Нет, но мне однажды заплатили за секс. Я получил 100 долларов наличными и подарки, потому что у девочки не было 100 долларов целиком, но у неё была кредитка, так что она купила мне туфли. Это было в Нью-Йорке, когда я только создал группу. Там была девушка, подруга одного из моих музыкантов, и она была реально влюблена в меня, и умоляла заняться с ней сексом, а я всё отказывался и отказывался. В конце концов она предложила мне сто долларов, так что, я должен признать, я — дешёвая проститутка, но я никогда не платил за секс.

Ты написал песню «Cake And Sodomy». Что из этого предпочитаешь?
— Я бы сказал, содомию. Выдержать ношу траха в жопу может только сильная женщина. Я уважаю каждую девушку, которая несёт это бремя и покупаю ей много драгоценностей. Тех, кто не делает это, я выгоняю из дома.

Каковы твои обязанности, как Бога Ебли, если ты и вправду до сих пор им являешься?
— Ты не можешь просто так уйти с этого трона [смеётся]. Я действительно вынужден удовлетворять молитвы моих прихожан.

Какая была последняя вещь, которую ты вернул в магазин?
— Не думаю, что я когда-нибудь это делал. Последняя вещь, которую я вернул, было кое-что, что я попросил вернуть за меня — это была неправильно изготовленная челюстная кость, сделанная из хрома, которая не подошла моей голове.

До сих пор крадёшь вещи из отелей?
— Я недавно был в отеле. Я попробую вспомнить о последней вещи, которую я украл. Я люблю иногда украсть что-то. Но не как Вайнона Райдер.

Просто маленькие вещички?
— Да, но только потому что люди не ожидают от меня подобного. Я больше всего наслаждаюсь походом в магазин. Я беру диски с порно и ставлю на полки с блокбастерами и новыми релизами реально дерьмовых фильмов.

Не уверен, что я тебе верю.
— Я действительно делаю это, и я действительно наслаждаюсь процессом. [смеётся]. Мне приходится находить способы повеселить себя.

Например, как твоя выставка картин в прошлом году? Кажется, у тебя весьма неплохо вышло с этим.
— Я знал, что люди будут говорить, что он всего лишь пытается монетизировать свою славу и продать своё говно-искусство, но, кажется, им искренне понравилось это. У меня даже были мои шпионы, ходившие и подслушивающие комментарии. Если что.

Это, кажется, признак небольшой неуверенности в себе.
— Нет, я это предвидел. Хотя, может быть, я чувствовал себя неуверенным. Но я предугадал, что бы сказал я, если б кто-то наподобие меня устроил такое арт-шоу. Я первым бы раскритиковал его, будь я не собой.

Ты был музыкальным журналистом до того, как сформировал группу. Кого ты интервьюировал с наибольшим удовольствием?
— Пожалуй, больше всего я вдохновился Малкольмом Маклареном. Я, ничуть не сомневаясь, невинно поинтересовался у него о таких вещах, и сейчас я это понимаю – было весьма дерзко спрашивать у него, например, вопросы о Вивьен Вествуд – так уж вышло, что сейчас это единственная одежда, которую я ношу – и про Джона Лайдона, вот такого рода вещи. Его это действительно выбесило, так что, я подумал, это-таки было приятно.

А хуже всего кто себя проявил?
— Red Hot Chili Peppers были катастрофой.

Почему?
— Я был журналистом, который задавал вопросы, которые, как я сейчас вижу… Некоторые журналисты достаточно глупые, они задают такие вопросы, потому что не понимают, что тебя они выбесят, а не потому, что они хотят тебя побесить. Не уверен, каковы были мои намерения, но я сказал кое-что, что их выбесило.

Что же ты сказал?
— Я не помню. У меня где-то тут валяются ещё записи на плёнке – будет забавно как-нибудь послушать их сейчас. Но они были действительно грубы со мной.

Какая эра это была?
— Когда Джон Фрусчанте присоединился к группе, так что это был Mother`s Milk, где-то около 89 года. С тех пор я ещё встречался с ними, и самое ироничное было в том, что Фли купил одну из моих картин за 30 000 долларов. Я обсуждал эту историю с ним, и его беспокоило, что тогда он вёл себя грубо со мной. Но я тоже был бы грубым со мной на его месте, если б какой-то юный панк журналист зашёл и спросил бы меня что-то из ряда вон выходящее. Я бы тоже грубо ответил.

Ну, разве это не забавно, когда один миллионер рок-звезда платит 30 000 долларов другому, как я предполагаю, миллионеру.
— Миллионеру в мечтах [смеётся].

Ну, состоятельному, значит.
— Но часто влипающего в судебные передряги. Ну, цены на мои картины отражают то, что я чувствую по их поводу. Самые дешёвые начинались от 1000 долларов, это было практически ценой самой рамы. Я хотел продать её, потому что она изображала девушку, которая мне уже не нравится.

Кого?
— Мою бывшую, так что я поместил её в бюджетную корзину арт-шоу. Комично.

Ты так себя ведёшь с бывшими девушками — просто не хочешь иметь с ними ничего общего?
— Нет-нет, это не про то. Давай я перефразирую. Я хотел избавиться от картин, на которых я изобразил мою бывшую, потому что ими я очень гордился, я просто не хотел их более иметь. Одна из самых дорогих – ту, что купил Фли, я в принципе не хотел, чтобы кто-то покупал, но он купил — что же мне нужно было сказать ему? «Нет?»

У тебя есть пособие?
— На самом деле я даже не знаю, что у меня есть. Не знаю, что там у меня на счёте. И не знаю, где моя карта. Я дал её моему другу, который принимает много оксибутирата натрия, так что сейчас мой счёт, наверное, пуст.

Какая самая странная штука с кокаином, которую ты наблюдал?
— Когда от него избавляются. Я выяснил, что будучи на наркоте невозможно ничего завершить. Кроме, разве что, кормёжки бабуинов.

Кормежки бабуинов?
— Два года назад я принял экстази в первый раз. В своей жизни я пробовал множество вещей, но никогда не хотел принимать экстази, потому что мой друг мне сказал, что под ним тебе нравятся люди.

Это не всегда так.
— Нет, вообще неправда. Я пошёл в его место, которое называется Busch Garden во Флориде. Это зоопарк и парк развлечений – прямо как моя жизнь. Так что я принял экстази и они разрешили мне зайти в клетку с бабуинами, потому что рабочий, обслуживавший её, оказался моим фанатом. Бабуины — мои любимые создания.

Разве они не невероятно опасны?
— Именно. Они, на самом деле, не позволяют людям кормить их, так что, наверное, они хотели меня убить. Там мне сказали: «Что бы ты ни делал, не смотри им в глаза», так что, конечно же, я смотрел им прямо в зрачки [смеётся]. У меня есть три бабуина, один – прямо возле тебя [конечно же, это чучело]. Он выглядел очень похожим на того. Мне нравится наблюдать за животными. Я никогда не говорю с моей кошкой в иной манере, отличной, как если бы говорил с человеком. Я всегда разговариваю с ней, как будто она понимает, и я думаю, она-таки понимает. И с детьми так же. Они не глупые.

Ты как-то раз заявил, что в этот бизнес угодил из-за сисек. Как определить действительно хорошую пару сисек, по твоей книге?
— Полагаю, если они одного размера и они на одном и том же человеке [смеётся].

Правда, что ты ненавидишь курение?
— В целом, да, но я курю иной раз. Я решил, что я буду курить, чтобы смутить людей, потому что они знают, что я ненавижу это. Начал я, когда я играл маленькую роль в «Клубной мании» с Маколеем Калкином в прошлом году. Я играл немецкого трансвестита, который курит.

Как ты поладил с Маколеем?
— Он принёс мне мою первую пачку сигарет. Вот таким странным образом.

Как ты заботишься о фигуре?
— Я забываю поесть, потому что я всегда что-то делаю. На самом деле, я должен был поесть как раз перед тем, как ты пришёл.

Что бы ты отказался есть?
— Я много экспериментировал с едой в последние несколько лет, так что я не ем не так уж много продуктов. Разве что, я не люблю грибы. Они мне немного напоминают сперму на вкус, и я утверждаю это только потому, что каждый, кто целовал девушку после того, как она занималась с тобой оральным сексом, знает, какова она на вкус. Тебе не нужно быть геем, чтобы знать этот вкус.

Ты не думаешь, что такие штуки, как положить яйца на голову какого-то охранника, могут иногда мешать людям воспринять тот интеллектуальный уровень, который ты стараешься преподнести в своих работах?
— Нет, я думаю, всегда должен быть баланс. Ты не можешь принимать себя слишком серьёзно, но люди должны понимать, что даже, когда я бываю смешным, я все равно серьёзно отношусь к своему делу. Я не то что бы умер за то, что делаю — я и жить не могу без этого. Я таков по натуре. Меня вправду больше ничего не интересует.

Когда ты появился на заседании суда [в Кларкстоне, штат Мичиган, в 2001 году, по делу сексуального насилия – Мэнсон опустил свои гениталии на голову уже упомянутого охранника], тебя беспокоило, что люди видели тебя без твоего фирменного грима?
— Не сильно, потому что я был преступником.

Но эти фотографии, конечно же, попали в журналы.
— Я только расстроился, что те фотографии были такими уродливыми – свет был очень плохой.

На них у тебя получился узкий подбородок.
— Ну, у меня не очень широкий подбородок. Был бы я судьей, я бы настоял на более драматическом освещении. Это должно быть кинофильмом, а не супермаркетом.

Ты до сих пор увлечён сатанизмом?
— Сатанизм никогда не представлял для меня религиозного интереса, как полагают люди. Это было исключительно артистическая штука. Если бы художникам пришлось бы выбирать религию, они бы выбрали сатанизм, хоть это больше и система убеждений.

Ты вообще считаешь себя злым?
— Точно в такой же мере, как и любой другой человек. Я обращаюсь с людьми так же, как они обращаются с тобой, а не так, как им бы хотелось, что бы с ними обращались, так что, наверное, это считается злом.

Это довольно-таки библейский подход, глаз за глаз.
— Да. Если ты читал Библию так же, как я, то это не так уж и самодовольно, как людям кажется. Есть правила, которые зашиты в твоём ДНК, закон джунглей, они есть и у животных. Ты должен уважать своё окружение, защищать себя и, по существу, это и есть то, во что я верю.

У тебя есть мобильный телефон?
— Да, но я никогда им не пользуюсь, потому что я, на самом деле, никогда не покидаю дом. Может, раз или два в неделю.

Какой рингтон у тебя?
— Запись, на которой я кричу «Хуесос! Ебанный хуесос!» ну, и ещё другие ругательства. Тот единственный раз, когда я получил звонок, был, конечно же, в ресторане, когда наступила гробовая тишина. Ну а что ещё можно ожидать от Мэрилина Мэнсона?