Как сценография превращает житейскую историю в поэзию сцены
В 1951 году девятнадцатилетний студент Родион Щедрин отправился в фольклорную экспедицию от консерватории, где стал свидетелем послевоенной разрухи в белорусской деревне Дуброво. Там, где война оставила особенно страшный след, женщины, старики и инвалиды — те, кто остался, — переносили тяготы жизни с частушками. Сам композитор вспоминал об этом так: «Омужичившиеся, почерневшие на ветрах и стужах женщины вершили матриархат… Хрипло, надсадно, отчаянно, тоскливо голосили они частушки».
Эти впечатления позднее легли в основу многих его сочинений: «Впечатления-семена пали на подходящую почву. Позже это дало всходы — и в моих „Озорных частушках“, и в опере „Не только любовь“. Может быть, впервые уже подготовленным ухом я безотчётно, неосознанно принял, впитал в себя тот всё лето звучавший вокруг меня фольклор, помноженный на жизнь…»
В опере «Не только любовь» эта жизненная правда сохраняется: её сюжет предельно прост — деревенский быт, повседневный труд, чувства, разговоры. Но именно из этой простоты у Щедрина рождается поэзия. Бытовая конкретность здесь не замыкает действие в пределах жанровой сценки, а, напротив, открывает в нём более широкий, почти эпический смысл. Эту особенность чутко улавливает и развивает сценическое решение постановки Евгения Писарева — прежде всего в сценографии Максима Обрезкова и костюмах Марии Даниловой.
Обрезков выбирает образ, в котором нет ни этнографической подробности, ни декоративной «деревенской» живописности. Перед нами не типовой фольклорный пейзаж, а почти первозданное, открытое пространство земли и неба, пересечённое рукотворным знаком индустриальной эпохи — линиями электропередачи. Синий рельеф сцены, уходящий вдаль, силуэты опор, тревожное, подвижное небо создают не бытовую среду, а образ мира — большого, сурового и прекрасного. Герои существуют не внутри частной истории, а словно на виду у самой природы, времени и судьбы.
Особенно выразительно то, как в этой сценографии соединяются историческое и фольклорное. С одной стороны, опоры ЛЭП — ясный знак советской эпохи, коллективного труда, обновляющейся деревни, исторической конкретики. С другой — сама композиция сцены, её открытость, холмистый ландшафт, почти обрядовая фронтальность массовых сцен возвращают действие к чему-то гораздо более древнему: к народному хору, к песне, к коллективной памяти. А власть ещё не покорённой человеком природы возводит жертву героини до уровня античной трагедии. Так бытовой сюжет начинает звучать как сказание, как протяжная песня о любви, одиночестве и человеческой судьбе.
В больших ансамблевых сценах фигуры людей словно вырастают из самой земли, собираясь в живой народный хор, где каждый становится частью «гласа народа». Массовые мизансцены не дробятся на отдельные бытовые эпизоды, а складываются в почти фресковую композицию. В камерных сценах — например, в эпизоде под дождём — пространство, напротив, становится предельно личным: огромный мир сжимается до одного человеческого чувства.
Костюмы Марии Даниловой продолжают ту же линию. Они не стилизуют советскую одежду 1950-х годов и не превращают героев в нарядные «народные типажи». Их сила — в сдержанности, точности силуэта, приглушённой палитре, внимании к фактуре ткани. Перед нами деревенские люди, люди труда, в одежде, которая кажется обжитой, естественной, органично вписанной в этот пейзаж. Именно поэтому фольклорное начало считывается глубже: через чувство общности и укоренённости, через ощущение традиции как способа жить и чувствовать.
Особенно выразительны женские образы: платки, длинные юбки, многослойность, мягкость линий придают им не музейную «народность», а внутреннее достоинство и тихую силу. На этом фоне выделяются и тонкие акценты: например, светлое платье героини в драматически напряжённой сцене звучит почти как знак чистоты, беззащитности и внутренней правды. В костюмах читаются и следы недавней войны, которую эта земля и этот народ прошли, пережили и приняли в себя как часть общей памяти и боли. В облике мужчин и женщин мелькают приметы военного прошлого, но они уже растворены в мирной жизни и служат иным целям: люди хотят любить, радоваться, наряжаться.
Сценография и костюмы в спектакле «Не только любовь» выполняют главное: они не иллюстрируют быт, а поднимают его до уровня поэтического образа. Как и в музыке Родиона Щедрина, фольклорные мотивы здесь — не украшение, а живая память, воплощённая в форме, жесте, пространстве, общем хоре. Поэтому история нескольких людей воспринимается как рассказ о чём-то несравненно большем — о человеческой судьбе, о мироздании и о любви.