Позитивные движения тщеславны и неподотчетны

Канту не нужно, чтобы вы поддерживали режим.

В этом фрагменте второй главы мы объясним, почему популярные позитивные движения склонны быть неподотчетными (возможность достижения успеха не является критерием их отбора), тщеславными (способность создавать ощущение власти и важности является критерием их отбора) и льстивыми (они поддерживают режим).

Если все это верно, то поддержка любого популярного движения не является кантианским императивом — в общем случае такая поддержка не производит всеобщего блага.

Тщеславность как критерий отбора позитивных движений

Позитивным движениям не требуется проявлять власть. Эволюция отбирает их по проявлению власти: по чувству важности и значимости, которое ощущают сторонники движения. Обычно это означает, что популярные движения проявляют власть — но эволюция позволяет существовать исключениям.

Власть редко является четкой и осознанной целью волонтера. В сознании коммуниста начала 20-го века “вся власть Советам” не цель, а средство — цель заключается в улучшении благосостояния рабочих и крестьян.

Конечно же, люди с реальным доступом к власти быстро становятся зависимыми от нее — по сути, наркоманами. Эти больные и печальные люди становятся невероятно чувствительны к орвеллианскому “тонкому опьянению властью” — они чуют эту дрянь на третьем этаже на другой стороне улицы. И каждый наркоман при этом еще и дилер.

Но наркобизнес может существовать лишь в тени куда более крупной армии обыкновенных, более-менее адекватно функционирующих потребителей; так же обстоит дело и с режимом и его обычными и достаточно искренними сторонниками. Эти клиенты действительно важны. Они не думают о власти напрямую; но энергия, которую создает власть восхищает их; они чувствуют и учатся желать ее. Это все их очень человеческое, очень естественное и очень простительное тщеславие в действии.

Чтобы быть всеобщим правилом, идеальным для всех, кантианскому коллективному действию совсем необязательно проявлять власть. Власть — это либо средство, либо побочный эффект. Поэтому когда мы видим, что движения, проявляющие власть, куда более успешны, чем те движения, которые ее не проявляют, мы видим, что силы, которые делают популярные движения популярными, нельзя назвать чисто кантианскими.

“Присоединиться к самому популярному движению” не может быть всеобщим правилом. Популярность этого движения скорее будет функцией власти, чем праведности. Однако для того, чтобы добиться успеха, любому движению нужно стать популярным.

Значит, если ни одно движение, не выражающее власть, не может стать популярным, ни одно такое движение не достигнет успеха; любой вложенный в него труд не может привести его к успеху; и правило, которое не может стать всеобщим, и не является всеобщим, а, значит, никто не должен становиться первым его последователем. И вновь кантианским действием становится бездействие.

Сравнимые движения с различными профилями власти

Это все превращается в какое-то корявое философствование. Давайте проясним этот момент, построив слегка надуманный А-В тест: два определенно реальных движения с одинаковой объективной целью, но очень сильно различающимися профилями власти.

Цель — снижение эффектов от глобального потепления. Движение A — это контроль над выбросами углекислого газа. Движение B — это геоинженерия — например, инъекции аэрозоля в стратосферу или обогащение железом.

Мы видим три важных отличия между A и B. (1): A куда более элегантно, чем любая из форм B. (2): A примерно на три порядка дороже, чем любая из форм B. (3): A примерно на три порядка популярнее, чем любая из форм B.

Если бы популярность движений определялась рациональными, кантианскими коллективными интересами общества, соотношение между (2) и (3) выглядело бы несколько необычно. Ситуация, когда на каждого рационального избирателя, который хочет потратить $50 триллионов на элегантное решение проблемы, придется 1000 избирателей, готовых скорее потратить $50 миллиардов на неэлегантное решение, не выглядит неправдоподобной.

Но все происходит ровно наоборот. Наша рациональная модель общественного мнения ошибается на шесть порядков. Пусть элегантность решения проблемы путем удара по ее причине вместо подпирания костылями и заматывания изолентой ответственна за один порядок. Мы все еще ошибаемся на пять порядков. Эти оценки даже не демократичны; среди элит и экспертов перекос скорее всего даже сильнее.

Что ж, если бы вы работали с ускорителем элементарных частиц, пусть даже с какой-нибудь дешевой китайской моделью типа “Frork” или “Zingle”, которые можно приобрести за $300 на Амазоне, и вы бы получили результаты, которые бы отличались от теоретических на пять порядков — мои поздравления! Вы обнаружили то, что ученые называют аномалией. Пожалуйста, выключите ваш Zingle и наберите 911, пока вы полностью не разорвали ткань реальности.

Что же может быть причиной этой аномалии? Либо какой-нибудь завод в Синьфу получил партию сломанных катушек индуктивности, либо общественное мнение не является чисто кантианским. В любом случае, альфа-частицы определенно отскакивают от фольги. Можете ли вы объяснить расхождение?

Одно из объяснений может быть экономическим: потратив (напрямую или косвенно) $50 триллионов, мы неизбежно простимулируем рынок труда, так называемые “зеленые рабочие места”. Контроль над выбросами CO2 становится политикой создания рабочих мест в стиле Нового Курса — как выкапывание ям и наполнение их землей, только он при этом еще стабилизирует состав атмосферы.

Против искусственной сложности и создания рабочих мест есть аргументы. Эти аргументы не самые сильные. Вы услышите их позже. Наш вопрос, однако, состоит не в том, является ли движение контроля над выбросами углекислого газа хорошим, а лишь в том, что же объективно ответственно за его популярность. Неужели дело лишь в ценнике? Неужели “дорого” просто означает “круто”, неужели эта стратегия — стратегия демонстрации статуса, как сумка Coach?

Но если бы у Солнца был рак?

Давайте превратим наш эксперимент в реальном мире в эксперимент мысленный, добавив в него два нереалистичных момента. Во-первых, мы изменим причину глобального потепления. Вместо увеличения выбросов СО2, к такому же росту температуры на Земле будет приводить какая-нибудь огромная опухоль на Солнце. По крайней мере, так предсказывают наши лучшие астрономы — и кто мы такие, чтобы в них сомневаться? Немногие избиратели и немногие журналисты вечерами работают солнечными онкологами на полставки.

Во-вторых, мы сравним $50-миллиардную инъекцию аэрозоля в стратосферу (по сути, создание искусственного Пинатубо) не с контролем над выбросами СО2, а с другим $50-триллионным решением: гигантским солнечным зонтиком между нами и солнцем. Так что вместо “зеленых рабочих мест”, которые звучат слишком похоже на ландшафтный дизайн, мы получим космические рабочие места — не говоря уж о гигантском космическом зонтике. Никто не скажет, что космические рабочие места, на которых люди строят космический зонтик — это не круто.

Так что у общественного мнения есть всего три варианта: (a) больше потеть и/или учиться плавать; (b) потратить $50 миллиардов на планетарный кондиционер; (c) потратить $50 триллионов на космический зонтик. При условии выбора между этими тремя вариантами, общественное мнение с куда большей вероятностью будет рациональным; оно, скорее всего, выберет (a) или (b). Наиболее циничные наблюдатели поставят на (a).

Устранение эффектов солнечных флуктуаций с помощью космического зонтика было выбрано для того, чтобы скопировать экономический эффект от глобального контроля над выбросами СО2 — при этом выражая настолько мало (политической) власти, насколько возможно. Какой-нибудь генеральный подрядчик NASA получит огромный контракт — и все. Попробуйте представить себе Грету Тунберг от космических зонтиков.

Сексуальным контроль над выбросами CO2 делает не цена. Сексуальным его делает власть: доминирование или принуждение. Причинение $50 триллионов экономической боли немного сексуально. Причинение боли всегда сексуально. Но контроль над выбросами СО2 становится по-настоящему страстным лишь тогда, когда он становится покаянием за грех — и дает всем право осудить этот грех и затем приказать всему миру исправить его.

К этому моменту мы уже глубоко погрузились в ролевые игры. Как кого-либо может не восхищать перспектива раздачи всепланетных указов? На классном часу, посвященном климату, мы говорим первоклассникам, что они императоры мира. С тем же успехом мы можем давать им крэк на завтрак.

Любое проявление власти поддерживает режим

Кто получит всю эту власть, увидеть несложно. Контроль над выбросами СО2 не разрабатывается и не реализовывается первоклассниками. Каждый может чувствовать, что у него есть право осуждать. Каждый, кто верит в стратегию, чувствует себя важным. Только режим реализует стратегию; так что только режим будет важным в реальности.

Разумеется, когда вы говорите, что мы должны выбрасывать в атмосферу меньше углекислого газа, объективно вы имеете в виду, что вы поддерживаете власть в ее стремлении заставить всех выбрасывать в атмосферу меньше углекислого газа. Когда вы размышляете о своих действиях и находите их хорошими, вы фокусируетесь на части “выбрасывать в атмосферу меньше углекислого газа”.

Сокращение выбросов СО2 может как быть, так и не быть хорошим, в зависимости от различных определений слова “хорошо”, однако другая часть предложения — это “вы поддерживаете власть”.

Власти на самом деле плевать, почему вы ее поддерживаете. Она всегда счастлива найти новую убедительную причину. Еще лучше, если причина не просто убедительна, но и действительно хороша. Но такое сочетание встречается нечасто, и таких причин не бесконечно много.

Подчинение всегда красиво. В этом очаровательном акте владычества и почтения мы видим обмен властью: из-за служения власти вы чувствуете, будто у вас есть власть. В служении вы правите. Когда режим действует, вы чувствуете, будто вы действуете через него. Ваше чувство собственной важности обласкано. Вы важны. На мгновение вы ощущаете себя кем угодно, но только не тем, кем вы на самом деле являетесь: сукой.

Но красива эта ситуация или нет, в ней определенно мало что выглядит по-кантиански. Анализируя непопулярность сравнимых решений, проявляющих пренебрежимо мало власти, мы можем предположить, что если бы контроль над выбросами СО2 проявлял меньше власти, то движение за его воплощение в реальности было бы гораздо менее популярным.

Быть может, большинство людей никогда бы не узнали, что в нашей атмосфере накапливается углекислый газ. Быть может, они бы услышали об этом, как о каком-нибудь любопытном научном факте. Быть может, он бы даже подавался как нечто хорошее — из-за повышения эффективности сельского хозяйства; улучшения погодных условий на севере; страховки от наступления следующего ледникового периода…

Никому не хочется слышать, что его расширенная реальность зависит от внешних факторов — что даже если он знает, что небо голубое, и оно на самом деле голубое, его так же легко могли воспитать и приучить верить в то, что на самом деле небо зеленое, серое или лиловое. Конечно, небо иногда выглядит голубым; это широко известная оптическая иллюзия; или этот факт вызван озоновым загрязнением стратосферы; или это просто развенчанная теория заговора… этот пример преувеличен… слегка…

Но как утонувшими пловцами чаще всего оказываются сильнейшие, так же легче всего поиметь самых умных и скептически настроенных зрителей. Мы часто можем наблюдать ментальность жертвы Менсы, который приходит на шоу фокусника, зная, что его глаза слишком умны, чтобы оказаться обманутыми каким-нибудь деревенщиной с двузначным IQ, и потом всю жизнь верит в экстрасенсорику.

И пожалуйста, не забывайте: это был всего лишь мысленный эксперимент. Смысл эксперимента состоит в том, чтобы продемонстрировать силы, ответственные за популярность движения. Не отвлекайтесь на космические зонтики и солнечный поток. Мы не узнали ничего о климате. Мы узнали что-то о том, почему те или иные идеи в современном мире достигают успеха или нет.

Компетентность как отсутствующий критерий отбора позитивных движений

Подотчетность — это сумма всех сил, которые заставляют объективные эффекты коллективных действий совпадать с их субъективными намерениями.

Когда вы поддерживаете не являющееся подотчетным коллективное движение, вы не действуете по-кантиански — так как вы не имеете ни малейшего понятия о том, что вы делаете на самом деле. Обычно действия с непредсказуемыми результатами, личные или коллективные — плохая идея.

Субъективное намерение всегда идет рука об руку с субъективным предсказанием. Если мы не смотрим на реальную структуру организаций, которые выносят эти предсказания (в следующей главе) или на их прошлые результаты (это было бы историей, а не философией), откуда нам знать, что предсказание ненадежно или неподотчетно?

Один из симптомов систематической неподотчетности — это присутствие заведомо неподотчетнных теорий коллективного действия. Ни один кантианский агент не должен полагаться на неподотчетный план: на такой план, компетентность последователей которого в достижении своих конечных целей не проверялась. Если стратегию на это нельзя логически проверить, значит, ее никто и не проверял.

Предположим, наш первый шаг к исполнению плана — это Х; наш желаемый исход — Y. Если теория “X вызывает Y” не фальсифицируема, подобная теория, обосновывающая наш план, по определению неподотчетна. Мы должны перестать считать, что мы делаем Y, лишь потому что мы продолжаем делать все больше и больше X.

Один из способов спроектировать нефальсифицируемую теорию причинности — это сделать причинно-следственную цепочку между X и Y нефальсифицируемо длинной. Если вы заявляете, что играете в 7-D шахматы, и вся игра идет наперекосяк, вы всегда сможете объявить причиной вашего поражения какую-нибудь нелепую случайность в пятом измерении. Ваша теория действия настолько тонка, что ни один результат не может доказать ее ошибочность — и именно поэтому она неподотчетна.

Воображаемое нефальсифицируемое движение

Это все еще несколько абстрактно. Давайте соорудим очередной мысленный эксперимент — чуть более реалистичную версию эксперимента с шимпанзе с AK-47. Встречайте: Партия Сладкого Молока. Задача ПСМ — вернуть сладкий, травянистый вкус весеннего молока. К сожалению, последние три года молоко в нашей милой долине выходит из коров кислым.

Хоть мы и простые, мирные и терпеливые деревенские люди — у нашего терпения есть предел. Особенно у нашего терпения к лживой прессе! Они никогда не расскажут правду о кисломолочном кризисе! Только Партии Сладкого Молока хватит духу рассказать все, как есть.

Проблема: ведьмы. Решение: река. У Партии Сладкого Молока есть одна простая платформа: “До тех пор пока эти ведьмы не перестанут проклинать наших коров, мы будем топить по ведьме каждую неделю. Вскоре они поймут, что к чему. И если этого окажется недостаточно — мы придумаем что-нибудь еще”.

Если вы поддерживаете это абсолютно психопатическое движение, ПСМ, ваша конечная цель, (Y) заключается в том, чтобы сделать молоко сладким снова. Ваше первичное действие (X) заключается в том, что вы топите старух.

Подумайте о том, насколько тяжело нужно будет реальности постараться, чтобы доказать несостоятельность этого больного заблуждения и убедить с помощью науки этих деревенских психопатов в их неправоте. TLDR: слишком тяжело — потому что наука (то есть индуктивный научный метод) не может опровергнуть негативное утверждение.

Потому что до тех пор, пока ПСМ не победит на выборах, не получит реальную власть, не отделается от судей и не начнет, наконец, топить “ведьм”— научных свидетельств в пользу тезиса “данная интерпретация кризиса кислого молока неверна” не появится.

И когда утопление нескольких ведьм не исправит молоко, это всего лишь окажется доказательством упорности и опасности еще оставшихся в живых ведьм. ПСМ действительно придумает что-нибудь еще. Ведь научно эту гипотезу можно проверить лишь путем выдачи ПСМ абсолютной власти до тех пор, пока она не утопит каждого, кого можно хоть с какой-то степенью вероятности идентифицировать как ведьму.

И к этому моменту она даже сможет произвести на свет идеологию, в которой каждый человек в некотором тонком духовном смысле является ведьмой. Быть может, нам всем нужно превзойти свою внутреннюю ведьму. К этому моменту река уже работает 24/7. А молоко все еще кислое — что, на самом деле, довольно убедительно показывает логическую несостоятельность идей ПСМ. Но разве теперь это еще имеет значение?

Эта история немного нереалистична. Однако такие длинные причинно-следственные цепочки вполне реальны — даже на современном рынке идей. Пока я пишу эти строки, неудержимые волонтеры крушат исторические памятники (X) чтобы помочь защитить низшие классы (Y).

И нас не должно удивлять, что когда мы смотрим на эти запутанные цепочки между между X и Y, мы обнаруживаем, что у X также есть некоторый более прямой эффект Z — который проявляет власть. Z часто включает в себя наказание, унижение, или иную кару для врагов режима. И его причинно-следственная цепочка очень редко оказывается настолько длинной или едва осязаемой.

Например, ритуальное осквернение храмов, памятников, идолов или иных печальных фетишей слабых, побежденных людей — это проверенный временем способ флексить над ними и удерживать их в состоянии слабости. За девять веков до рождения Иисуса ассирийцы уже овладели в мастерстве этим искусством. Если вы думаете, что чем-то отличаетесь от ассирийца, то вы ошибаетесь.

В данном случае субъективное намерение Y — защита низшего класса — оказывается обращенным вспять. Если обратиться к статистике, то мы увидим, что революции обычно лишь подвергали большей опасности низший класс. Many such cases! Упс! Терпеть не могу, когда так получается! И вновь мы видим старый добрый сторонний эффект Z: усиление власти (путем унижения и/или наказания ее врагов).

Как бы вы ни пытались изменить мир — вы всегда будете усиливать режим. Это все еще не доказывает, что режим — зло. Однако это не может, ну, хотя бы немного пугать. И это поведение определенно нельзя назвать кантианским.

Переводчик выражает благодарность Я.С. и R.R. за их помощь в редакции данного текста.

Продолжение следует.