Белоэмигранты на оккупированных территориях СССР в годы WWII
Начало советско-германской войны большинством военной белоэмиграции было воспринято, как возможность возобновить вооруженную борьбу против большевизма. В том числе, помимо непосредственной борьбы с советским режимом, мотивация вернуться на родину подобным способом состояла в возможности встречи со своими бывшими соотечественниками, их приобщении к дореволюционной культуре исторической России, уничтоженному коммунистами православию, защитой от возможного произвола немецких оккупационных властей и т.д. Несмотря на постепенное разочарование в немцах, вызванного гитлеровской политикой на занятых территориях СССР, они всё равно считали необходимым продолжать дело, начатое ими в Гражданскую войну. В настоящей статье на этот счет собраны различные письма, свидетельства, выдержки из дневников и мемуаров белоэмигрантов-военнослужащих Вермахта и русских антисоветских подразделений, описывающие быт немецкой оккупации, взаимоотношения с гражданским населением, личные переживания, настроения, борьбу с частями Красной армии, большевистскими партизанами и т.п.
Основной поток белых офицеров в Вермахт, СС и антибольшевистские ост-батальоны шел от Русского Общевоинского Союза (РОВСа) – главной военной организации Белого движения в эмиграции, созданной Врангелем 1924 году, и формально являвшийся правопреемником Русской императорской и Белой армий. Еще до начала войны лидеры РОВСа изъявили желание предоставить свои кадры для германской армии с целью борьбы против СССР. Однако нацисты выступали против подобной инициативы, и белым добровольцам приходилось записываться в немецкие подразделения в частном порядке, пользуясь конкуренцией бюрократических ведомств Германии (частично этому способствовало и то обстоятельство, что представители военной среды Рейха, в отличие от партийной, в целом охотно поддерживали инициативу привлечения русских на свою сторону, считая такую меру необходимой для победы над Советским Союзом).
Теперь перейдем к рассмотрению мемуаров, писем и дневников тех белоэмигрантов.
Из воспоминаний георгиевского кавалера, офицера русского морского флота и переводчика Вермахта И.И. Стеблин-Каменского[1]:
«(…) Наряду с сердечностью встречается и жестокость, [немцы] берут последнюю корову, картофель или даже вещи – тулупы и валенки. А как будет жить население – все равно, отношение как к мухам, помрут, так и должно быть. (…) И вообще, мне очень тяжело видеть этот новый, неизвестный мне, облик немецкого солдата, без всякого человеческого чувства, который, имея больше, чем нужно для пропитания, отбирает последнее от женщин и детей. Меня всего переворачивает, возмущает, оскорбляет, и я ничего не могу сделать и должен с ними служить…»
Тем не менее, разочарование в немцах и их отношение к местному населению не видятся автору дневника столь катастрофичными в сравнении с политикой коммунистов:
«Отчасти это не только понято, но и справедливо: ведь большевики обращались с населением гораздо хуже. »
И никак не перекрывают его антибольшевистский настрой и непримиримость к советской власти[2]:
«Деревня спит. Спит и вся земля наша… Но нет на ней мира, нет в человецех благоволения… Все разорила и уничтожила, залила слезами и кровью ненавистная власть! Растоптала все святое, высокое, великое, честное, чистое, свободное, красивое, счастливое, все лучшее — что создавалось столетиями. А теперь уничтожает остатки моего народа, уничтожает последнее его рубище… О! Как ненавижу я тебя, проклятая, большевистская власть!»
Приравнивание нацистской оккупационной политики к большевикам отмечал и другой герой Первой мировой войны, участник Белого движения и зондерфюрер 36-ой моторизированной дивизии Вермахта Д.И. Ходнев[3]:
«(…) Так рассуждали теперь добрые «освободители от большевистского произвола» — немцы, и тащили все, что хотели... Когда я, изумленный и едва сдерживающий себя от гнева и стыда за «освободителей», обратился за помощью к майору фон Шайбе, тот развел руками и сконфуженно произнес: «Ничего не могу изменить — таковы распоряжения и инструкции высшей власти!». И уже не сдержавшись, в присутствии некоторых офицеров, в том числе майора фон Шайбе и хауптмана Вольфа, я воскликнул: «Бедная Россия — это будет то же, что и при большевиках...»
Еще одна из наиболее частых тем белогвардейской мемуаристики тех событий – жестокость немецких военных законов в обращении с населением, замеченном/подозреваемом в сотрудничестве с большевистскими партизанами. Участник Первой мировой войны, первопоходник-корниловец, член РОВСа, участник Гражданской войны в Испании на стороне Франко в составе монархического батальона Терсио Донна Мария де Молина, в годы Второй мировой — военнослужащий «Синией дивизии» вермахта А.П. Яремчук 2-ой вспоминал[4]:
«Разговорились с женщиной, ездившей на Полтавщину за хлебом. Рассказала, что немцы сожгли четыре деревни, куда заходили партизаны — являлись к старосте и требовали хлеба и сала, попробуй не дать! Немцы в наказание зажигали деревни со всех концов, никого не выпускали, детей штыками бросали в огонь…»
При этом, опять же, свою непримиримость к большевикам автор также сохраняет, как и все прочие[5]:
«Вечером 14 января прибыли на станцию Купянск — места знакомые, так как в 1919 году мы воевали в тех местах. Корниловский ударный полк тогда прошёл мимо станции, не останавливаясь, она была занята конницей генерала Шкуро, и мы наблюдали, как казаки сгружали с вагонов на подводы массу простынь и прочего… (...) Наша часть должна была быть в Острогожске, но оказалось, что она оттуда уже выехала, там они встречали Рождество. Как жаль, что я не попал в почти родные мне места — моя невеста была оттуда, но уехала в Харьков и там вышла замуж (впоследствии моя добрая знакомая ездила из Соединенных Штатов в СССР, побывала в Харькове, видела свою родню и мою бывшую невесту, которая с негодованием воскликнула: «Как, он против наших воевал?!». Но я никогда не считал советчиков «нашими»…)
У многих читателей может возникнуть вопрос: почему эти белоэмигранты продолжали и дальше идти с немцами, вопреки разочарованию? Как это отчасти ясно из отрывков выше, они считали, что коммунисты для русского народа являются еще бОльшим злом, чем нацисты. В целом у них было понимание, что военно-промышленный потенциал Германии не позволит Гитлеру завоевать и контролировать такую огромную территорию, рано или поздно, чтобы хоть как-то удержаться, немцам придется пойти на сотрудничество с русским населением, создать масштабную антибольшевистскую армию и национальное правительство, либо проиграть войну (учитывая, что нацисты в конце концов не пошли на такие меры вовремя, итог поражения Рейха вполне закономерен). Частично эти настроения подпитывало сотрудничество тех белых эмигрантов с офицерами Вермахта, не разделявшими нацистскую идеологию, колониальные цели Гитлера и предпринимавшими неоднократные попытки свергнуть фюрера в 1942-44 гг.
Для многих жителей оккупированных территорий СССР пребывание белой эмиграции в той местности стало фактически защитой от немецкого произвола. Русский офицер, участник Белого движения и командир РОА А.Д. Архипов вспоминал[6]:
«Немцы населенные пункты партизан сжигали, мы с этим пытались бороться, доказывая немцам, что население невинно в том, что нередко партизаны занимали их деревни. Часто наши доводы действовали на немцев, и крестьяне считали нас своими спасителями.»
Помимо защиты от немцев, белоэмигранты (как те, что служили в Вермахте или антибольшевистских частях, так и те, что пребывали, например, в Берлине или Париже) организовывали сбор средств для помощи гражданскому населению СССР. В своих мемуарах «За землю, за волю…» офицер Русской императорской армии, участник Белого движения и офицер РОА К.Г. Кромиади писал:
«(…) Как-то из окна своей комнаты я увидел на другой стороне торфяного поля человек пять женщин, бродивших взад и вперед по черным пятнам земли. (…) Я оделся и пошел к ним. (…) Поздоровавшись с ними, я спросил, что они тут делают, и получил ответ, что ищут картошку. «А много ли вы ее нашли?» В мешках оказалось с ведро грязевой жижи, в которой плавали какие-то кругляшки. Эта же жижа, просачиваясь сквозь мешок, широкой полосой протекала но спинам женщин до самого низа тулупа. (…) Я повел этих женщин в штаб и распорядился интенданту выдать каждой по буханке хлеба и зачислить на работу и на довольствие в хозяйственной части. Со временем у нас стало 65 таких женщин. А затем открыли в Центральном поселке нечто вроде детского сада, куда матери приводили своих детей на целый день, а питание им шло из нашего неприкосновенного запаса. (…) Весть о критическом положении военнопленных в лагерях через членов комиссии очень быстро дошла до Берлина и подняла на ноги всю русскую эмиграцию. Вопрос о помощи военнопленным стал в эмигрантской среде самым животрепещущим вопросом; священники с амвона призывали свои паствы к оказанию помощи братьям, погибающим в неволе, а общественные деятели создавали комитеты по сбору пожертвований и продолжали делать это до самого конца войны.»
Как и любая оккупация военного времени, жизнь под немцами в общем и целом проходила тяжело для гражданского населения СССР. Однако бывали и случаи, когда даже она с точки зрения самих советских граждан была предпочтительнее, чем довоенная жизнь при большевиках. Это также подпитывалось присутствием среди немцев их бывших соотечественников, о чем сохранилось немало писем.
Из писем русского офицера, служившего в Бельгийском дивизионе Ноябрь 1941, район бывшего Екатеринослава[7]:
«...Вчера получил большое душевное удовлетворение, посетив здешнюю церковь и простояв всю службу. Это было первое богослужение во вновь открытой церкви, на которой каким-то чудом на всех куполах остались кресты. Внутри все стены голы, лишь видны темные пятна от висевших когда-то икон. Под куполом около уцелевших Св. Евангелистов чирикают наперебой воробьи, внося какую-то праздничную ноту в богослужение. При входе в храм, в ограде виднеются еще надписи «Бога нет», а внутри храма тысячи молящихся, все больше женщин. Первое богослужение на родной земле, я не выдержал и как мальчик заплакал, не стесняясь окружающих. Хор уже успел несколько спеться, и я с удовольствием его слушал. На литургии было много говеющих. Хотел было и я причаститься, да начальство задержало, опоздал... После литургии заказал молебен...»
Впечатления русского офицера, служившего во Французском Легионе по борьбе с большевиками и временно приехавшего в Париж[8]:
«...Когда входишь с мороза в русскую избу, то крестьяне помогают снять оружие, шинель и сапоги и радушно приглашают к столу, где скоро появляется кипящий самовар. Угощают всем, что есть в доме. Хозяин и дети с любопытством рассматривают вновь пришедших незваных гостей, бабы подбрасывают дрова в печку, ставят большой котел с картофелем, приносят сено для ночлега. Видно, что все население ждет подходящего момента, чтобы начать задавать традиционные вопросы: когда же возьмете Москву, когда кончится война, хоть бы Бог дал поскорей. (…) В другой деревне староста, узнав, что я говорю по-русски, очень просил остановиться в его избе, где я нашел много спрятанных икон. Незадолго до прихода немцев большевики разгромили церковь, и он упросил красноармейцев разрешить ему кое-что взять. Долго он рассказывал о тяжелой жизни под коммуной. Когда из моих рассказов о себе он узнал, что я бывший русский белый офицер и сын офицера, то староста вдруг вытянулся и с каким-то просветленным лицом, голосом, дрожащим от волнения, сказал: «Ваше высокоблагородие, разрешите явиться. Старший унтер-офицер Лейб-гвардии Кексгольмского полка». По его волнению было видно, что за всю его долгую жизнь, несмотря на обработку коммунистов, самая большая гордость его жизни была именно в его службе в этом полку. Он долго потом рассказывал, какой это был первейший полк, какая красота в его форме...»
Выдержки из писем, полученных в ноябре и декабре 1942 г. из освобожденных областей Юга России[9]:
«Немцы везде организуют медицинскую помощь для населения и раздачу хлеба по карточкам, обыкновенно дают 250-300 гр. в день. Все остальные продукты продаются свободно. Везде стремление к свободной торговле. В городах работают базары. Базар - это пульс города. Открывается много лавок с малым количеством товаров. С помощью немцев открываются дешевые столовые. Как закон - село, станица живет сытней города. В селе же сильнее и семейное начало, и религиозность. Церкви переполнены молящимися: женщины, старики, среднего возраста меньше. Молодежь в большинстве равнодушна к религии. Собственность официально не восстановлена, но де-факто существует. В городах бывшие владельцы берут бывшие собственные дома в аренду на 5 лет у Городского Управления, обязуются приводить их в порядок и становятся первыми кандидатами на собственный дом. В селах и станицах владеют на началах собственности домами и приусадебными участками. Земля пока не делится, но каждый может засеять сколько хочет. Колхозы, а местами и совхозы, в большинстве временно сохраняются за недостатком инвентаря и тяги.»
Отрывки из писем неизвестных корреспондентов, 1941 -1943 гг.[10]
«… Открываются и начинаются занятия в сельскохозяйственной школе, вскоре открываются театр и оперетка. Концерты на днях начнутся; подбираются сотрудники для местной газеты. Хозяйственная часть тоже понемногу наладится - есть лавки, снабжающие овощами, - хлеб, правда, получают только работающие, и пока не чувствуется большого недостатка в городе (по деревням и окрестностям хлеба много). Действуют три базара в городе, где идет торговля продуктами сельского хозяйства и хоть дорого, но рубль имеет покупательную силу. (…) Нежелание воевать за советскую власть все больше растет, и увеличиваются случаи дезертирства. Здесь помнят все Белую борьбу и большевиков называет не иначе как «красные». Меня постоянно спрашивают, не могут ли поступить они в Добровольческую армию. Радость освобождения у населения столь велика, что невольно наполняет силой и бодростью.»
В 1943 году, в связи с отступлением войск Вермахта на Восточном фронте, началом массового исхода беженцев с оккупированных территорий СССР и широкой пропагандистской кампанией вокруг Власовского движения, в Европе встретились «две России» — эмигранты «первой волны» и «подсоветские» люди, покинувшие родину под влиянием обстоятельств военного времени. Для белоэмигрантов в Европе открылась долгожданная возможность соприкоснуться со своими соотечественниками и познакомить их с культурным наследием исторической России, а также немаловажную роль в этом сближении играла Русская православная церковь заграницей (РПЦЗ). В этом отношении участник Первой мировой войны и Белого движения на Юге России, капитан Русской армии и чин РОВС Б.И. Трушевич писал: «Души, Бога утратившие, должны искать сближение с душами, Бога сохранившими.»
Обе стороны уже приобрели первый опыт взаимного узнавания, поиска общего языка и сотрудничества, восходившего, вероятно, к известной акции РОВС по созданию добровольческих отрядов Русской народной армии (РНА) на стороне финнов в годы советско-финляндской войны. Тогда белым эмигрантам, отправившимся в Финляндию, удалось сформировать из советских военнопленных отряд численностью до двухсот человек. Отряд принял участие в боевых действиях и даже пленил 30 красноармейцев . Скоротечность войны, закончившейся 12 марта 1940 года, не позволила развить данное начинание. Однако накопленный в Испании и Финляндии опыт белая эмиграция будет использовать в ходе предстоящей войны Германии против СССР.[11]
По возрасту многие из «подсоветских» людей не помнили и ничего не знали о дореволюционной России, с живыми представителями которой они теперь разговаривали и общались. Коммуникация между старыми эмигрантами и власовцами складывалась непросто, однако вопреки всем стереотипам живой и искренний интерес представителей «двух Россий» друг к другу, очевидно, преобладал над их религиозным, культурным и психологическим разделением. Его постепенное преодоление продолжалось в рядах Власовской армии, где весной 1945 года служили многие белые генералы и офицеры, а затем и в послевоенной эмиграции.
Представленные ниже воспоминания описывают всё то же соприкосновение прогерманских белоэмигрантов с советскими гражданами в годы Второй мировой, но не на оккупированных территориях СССР, а на территории Европы
Из приложений к приказу № 8 от 31 мая 1944 г. начальника Изерского района РОВС[12]. Выдержка из письма подпоручика [М. С.] Мартынова[13] (Гренобль) от 29 мая с.[его] г.[ода]:
«…Мое общение с русскими пленными продолжается, и теперь я уверен, что мы и они одно целое, они доверяют мне, я отвечаю им тем же. При наших встречах первый тост мы всегда поднимаем за Россию, это вошло уже в привычку. Беседы о прошлом нашей Родины, о Ея величии и славе, о великом исходе, о Галлиполи, о наших гонениях, о наших страданиях нашли горячий отклик у этих молодых русских людей. Однажды я вернулся с работы домой с оторванной подметкой на ботинке и застал у себя гостей — пленных. Увидя мою беду, они мне посочувствовали, и в тот же день они мне подарили новые ботинки со словами: „Марк Степанович, у Вас нет ботинок, а у нас есть, мы их случайно купили, и они нам не нужны, так пусть это будет Вам от нас подарок“. Я запротестовал было, но ничего не помогло, нужно было брать. Растроганный, я крепко поцеловал своих новых друзей. Сейчас я ношу эти ботинки по праздникам, они мне немного великоваты, но обменять я их не согласился бы ни на какие другие. Рад я, что родился русским, как хорошо быть Русским. За 9 месяцев знакомства с ними я их узнал, полюбил, привязались и они ко мне. Ходят в церковь и своей скромностью, простотой и песнями покорили русских девушек, которые от них в восторге, теперь они из недавних полуфранцуженок стали ярыми русскими, говорят только по-русски, поют новые русские песни, учат [им] старых солдат и мечтают о России».
Приложение к информации № 63/4 [Тулузского района РОВС] . Из письма русского, недавно вернувшегося из Лувена; служившего там в лагерн.[ой] комендатуре[14]:
«…Через мои руки прошло около 12—13 т.[ысяч] наших соотечественников самых разнообразных положений, рангов и возрастов (…) Заключение мое, что России той, какую мы видели и любили — такой России больше нет . Большевики поработали основательно в этом направлении. Даже старое поколение, поскольку оно сохранилось, и то кажется каким-то ненормальным с нашей точки зрения. Ненормальность — не в психическом отношении, а в признании советской власти как власти законной и нормальной. Пропаганда сделала свое дело. (…) Впечатлений очень много, и их можно изложить в целой книге. Чем объяснить, что русские дерутся?.. Русские дерутся за коммуну, дерутся за советскую власть. Родина, Россия, Кутузов, Суворов и пр. — все это временная шумиха, но русская молодежь считает, что она, борясь за Россию, спасает этим культурную ценность человечества — капитал Карла Маркса. Для нас, эмигрантов, это так дико и несуразно, но это реальность. Красная армия живет еще этим изуверским, сектантским духом. И кроме того, партийцы прекрасно знают, что в случае поражения им несдобровать — вот почему общая спайка и вынужденный „энтузиазм“. Моя формировка такова: ехать в Россию, чтобы устроиться сделать карьеру — тяжелое, неоправдывающее дело, в Россию можно ехать во имя высшей идеи служения. Только в этом свете можно обрести смысл возвращения и понести горькие минуты разочарования и несбыточных надежд. Где-то глубоко, под спудом, бьются тайные ключи русской исторической культуры русской души. Но надо время, чтобы они вышли на поверхностность и оросили опустошенную большевиками землю. И для этого еще надо самому отречься от себя, и идти к своим с христианским смирением и любовью. Оружия, насилия, крови русский человек видел много, за эти 25 лет он не слыхал слова любви, не знал, что такое милосердие, что такое простое ласковое слово. Все это так просто на словах, но так трудно исполнить в жизни.»
Разумеется, этим пребывание белоэмигрантов на Восточном фронте не ограничивалось и много времени уделялось борьбе с регулярными частями Красной армии и большевистскими партизанами — о чем также сохранилось определенное количество писем. Таким образом, параллельно советско-германской войне, на оккупированных территориях нередко разворачивалась Гражданская война, аналогичная периоду 1917-1922 гг. (или во всяком случае можно говорить о вооруженных столкновениях, носивших существенные элементы Гражданской войны).
Одним из наиболее характерных тому примеров может служить письмо Н.Е. Проскуро-Сущинского — выпускника Михайловского артиллерийского училища, участника Первой мировой войны и Белого движения в бронепоездных частях Вооруженных Сил Юга России (ВСЮР) и Русской армии. 14 июня 1942 г. он писал[15]:
«Вот я приехал на место службы и сразу же попал в боевую обстановку. Живем в избе, позиция большевиков находится в двух километрах, часто строчит пулемет и под вечер летают советчики. Сейчас занимаем позицию в вершине мешка, направление на Волхов, с севера, востока и юга — красные, только на запад дорога в наших руках. Сплошных окопов нет, а стоим, так сказать, гарнизонами и выставляем караулы. В такой обстановке спим, не раздеваясь, с автоматами на 71 патрон — лежит рядом, как милая женщина. Пулеметы находятся на крыше нашей избы. Сегодня отдыхаем, но была уже перестрелка. В пятницу двадцать человек под командой лейтенанта ПОЛУНИНА (он уехал из Парижа 17-го мая со 2-ой группой) пошли в разведку. Через несколько часов прибежало назад 12 человек и доложили, что, выйдя из окопов, они пошли лесом и наткнулись на хорошо замаскированный бункер, их подпустили на 50 шагов и открыли пулеметный и орудийный огонь. Передние упали, и им с трудом удалось вынести только двух тяжело раненных (их сейчас же в авионе отправили в госпиталь). Наша русская рота немедленно поднялась выручать, но было поздно. Нашли всех сослуживцев раздетыми и с перерезанным горлом. Сперва ПОЛУНИН был ранен в ногу и грудь, и его еще живого, очевидно, мучили, лицо разбито прикладом, а другим обрезали носы и выкололи глаза. Не говоря ни слова, рота, не скрываясь, в рост, цепью побежала вперед, на подмогу явились запыхавшиеся две роты СС, и только было слышно усиленное дыхание людей и команды офицеров — «вперед, вперед» — «фор, фор». Когда подбегали к деревне, какие-то бабы, стоящие у окраины ее, подняли руки и закричали: «Мы, женщины, не виноваты, мы не воюем». Но когда наши были примерно в 20 шагах, из этой толпы баб застрочили пулеметы. Наши залегли, команда — «машингевэр фор», и через несколько минут пошла рукопашная. Потом оказалось, что под женским платьем было немецкое обмундирование, а по найденным бумагам это были регулярные красноармейцы… Пощады не было. Каждый дом в деревне был маленькой крепостью, в каждой избе пулеметы, ручные гранаты и масса патронов для автоматов. Мы захватили еще 5 орудий. Пленных не было — не брали. Командующий отрядом генерал приказал привести ему хотя бы одного пленного. Доставили, генерал в течение получаса задавал ему вопросы, но пленный хранил упорное молчание. У одинокой березы его расстреляли солдаты из СС. Вот наша жизнь теперешняя и один из эпизодов войны, которых впереди, очевидно, будет очень много.»
Кстати, с автором этого письма связан один интересный момент: вероятно, в июне 1942 г. он участвовал в боевых действиях в составе войск 18-й армии генерала кавалерии Г. Линдеманна (группа армий «Север») против окруженных частей 2-й ударной армии Волховского фронта, которой командовал генерал-лейтенант А. А. Власов, впоследствии ставший лидером Русского освободительного движения. Другими словами, есть основания полагать, что в письме автор описывал боевые действия против своего возможного будущего командира. (Однако второе также является лишь предположением, учитывая, что не все белоэмигранты впоследствии оказались во Власовской армии)
Таким образом, на основании всего вышеизложенного, можно ещё раз убедиться в трагичности и противоречивости русской истории XX века, всех тех событий, которые последовали за преступным большевистским переворотом, когда русским людям неоднократно приходилось воевать друг против друга будь то война 1917-22 или 1941-45 гг.
Основные источники:
— Цурганов Ю.С. Белоэмигранты и Вторая мировая война. Попытка реванша. 1939-1945. М., 2010. 287 С.
— Александров К.М. Русские солдаты Вермахта. М., 2005. 752 С.
— Александров К.М. Души, Бога утратившие, должны искать сближение с душами, Бога сохранившими // Газета «Русское слово», 29 декабря 2019 г.
— Михайлов К. Солдаты у нас все бывшие красноармейцы // Газета «Русское слово», 29 сентября 2019 г.
Примечания:
1. Стеблин-Каменский И.И. «Это разложение, а не новая Европа»
2. «Новое Слово», 9 сентября 1942 г., № 72, С. 2-3.
3. Ходнев Д.И. Месяц в Германской Армии // Пособники. Исследования и материалы по истории отечественного коллаборационизма: [Сборник] / редакторы-составители Д.А. Жуков и И.И. Ковтун. М., 2020. С. 414
4. Яремчук 2-ой А.П. Моя последняя — четвертая — война // Мемуары власовцев / Сост. А.В. Окороков. М., 2011. С. 70-71
5. Там же. С. 24
6. Цит. по: Bundcsarchiv-Militararchiv Freiburg. Militargcschicht-lichc Sammlungcn 149/6. StrcitkrSnc des Komitces zur Bcfrciung dcr Volkcr Russlands. Архипов А.Д. Из воспоминаний командира 1-го пехотного полка 1-й дивизии ВС КОНР. S. 75а-76.
7. Columbia University Libraries, Rare book and Manuscript Library, Bakhmeteff Archive (далее BAR). Коллекция РОВС Коробка №140. Папка: Organizational Records. I otdel / Vitkovskii files (1938-1942). Информационная сводкаУправления I отдела ЮВС на 1 марта 1942. Л. 4. Неясно, о каком Бельгийском дивизионе идет речь. Возможно, имеется в виду 373-й пехотный батальон (Валлонский легион Л. Дегрелля, около 600 человек на осень 1941) из состава 100-й легкопехотной (егерской) дивизии Вермахта. Часть легионеров, среди которых были русские добровольцы из Бельгии, во главе с капитаном Г. Якобсом 2 нояб. 1941 прибыла в район Днепропетровска (Екатеринослава). Подробнее см.: Архив ред. журнала «Новый Часовой» (Санкт-Петербург).Манъкоѳ С.А За Веру, Царя и Отечество. Русские добровольцы в составе Валлонского легиона войск СС СПб., 2004. Л. 2; Carlos Caballero Jurado, Kevin Lyles. Foreign Volunteers of the Wehrmacht 1941- 1945. Hong Kong, 1993. P 5.
8. BAR. Там же. Л. 4-6
9. BAR. Коллекция РОВС. Из материалов I отдела РОВС. Выписка из информации III отдела РОВС (Болгария). Л. 4-6
10. Hoover institution Archives, Stanford University. Коллекция А П. Архангельского. Коробка № 1.
11. Цурганов Ю. С. Белоэмигранты и Вторая мировая война. Попытка реванша. 1939-1945. М., 2010. С. 24-25
12. ВАR. ROVS Collection. Box 140. Folder «ROVS Organizational Records. I otdel / 1940—1946; concerning French provinces». Машинопись. Начальник района — полковник Б. Н. Гонорский.
13. Ibid. Л. 2—3. Слева на полях текст письма отмечен синим карандашом квадратной скобкой. Вероятно, имеется в виду: Мартынов Марк Степанович (? — после 1943) — участник Белого движения на Юге России, хорунжий (здесь подпоручик) Донской армии.
14. Columbia University Libraries, Rare book and Manuscript Library, Bakhmeteff Archive (ВАR). ROVS Collection. Box 140. Folder «ROVS Organizational Records. I otdel / 1940—1946; concerning French provinces». Машинопись. Предположительная датировка Информации № 63/4: май 1943.
15. BAR. Arkhangel'skii Alekseii P. Collection. Box 1. Folder «Arranged Correspondence: Excerpts from letters, new papers + information bulletins». Копия письма Г[осподина]на ПРОСКУРО-СУЩИНСКОГО