Лучшие тексты 2024

Январь

Другие служанки думают, я ничего такого не делаю.
Расчёсываю госпоже волосы. Завариваю её любимый гранатовый чай. Хожу за газетами и журналами и слежу, чтобы она могла почитать в тишине. Это, конечно, не сравнить с подготовкой гардероба или уборкой комнаты.
Но не могу же я раскрыть нашу тайну.

Госпожа ещё молода, несмотря на седые пряди в волосах и морщины. Это всё следы тяжёлого брака и — трагической смерти господина.
Волосы мы убираем в причёску, прячем под шляпкой. Кожу протираем розовой водой и немного припудриваем.

Как выглядел сам господин, я начинаю забывать. Она распорядилась убрать все фотографии, снять со стен портреты. На свадебных фото она должна быть совсем юной: семнадцати... Нет, шестнадцатилетней девицей.
Я знаю, она его любила. Госпожа сама призналась, когда доверила мне сокровище. Любила так, что на небе меркли звёзды, а остальные люди теряли значение.
— Вот только ему нужна была не моя любовь, а красивая, юная и покорная жена, — поведала она.

Госпожа всегда была склонна к слишком крепкой, слишком сильной любви — это тоже секрет. Такая любовь не приносит наслаждения: она терзает и выпивает силы.
Поэтому мне нужно быть очень, очень осторожной.

Как я говорила, госпожа ещё молода. Юная, красивая вдова с неплохим состоянием. Понятное дело, женихи вьются вокруг неё непрестанно.
Начало нового романа было только вопросом времени. Вот только госпожа больше не хотела сходить с ума и отдавать себя кому-то.
И она обратилась за помощью к ведьме.

В каждом моём платье есть потайной карман. Ключи от комнат, ассигнации, любимые духи госпожи, её гребень — всё это я ношу с собой.
Но тайный кармашек предназначен для её сердца.

Ведьма вынула его из груди госпожи своей худой, костлявой рукою. Я в тот момент чуть в обморок не упала, а госпожа даже не дёрнулась.
Будто это было не больно.
Сердце, которое выглядело как маленький огонёк, светлячок из сада, ведьма спрятала в бархатный мешочек. Затянула завязки, пробормотала что-то на непонятном языке и — протянула госпоже.
— Вот твоё сердце. Теперь ни один человек его не тронет.
Госпожа приняла его, не показав ни капли страха.

С тех пор я храню сердце у себя — она лично попросила. Госпожа боится, что желание любить окажется сильнее. Что однажды она вытащит огонёк из мешочка, вернёт его в грудь и бросится в очередной омут.
— Пусть оно будет у тебя, — шептала она, протягивая мне сокровище. — Тебе я могу верить.

Днём я держу мешочек в потайном кармане. Ночью кладу под подушку. Иногда мне хочется потянуть за завязки, ещё раз взглянуть на сердце госпожи. Но я не могу решиться.

Правда, это и не важно.
Его свет согревает даже через чёрную ткань.

Февраль

Я поехала ночью в незнакомое место — потому что хотела новое платье.
Звучит хуже, чем кажется. Объясню: ночь — это пять часов вечера, которые зимой в Сибири трудно отличить от полуночи. Незнакомое место — спальный район за три остановки от моего дома.
А платье было самым прекрасным на свете.

Я так и подумала, когда его увидела. Чуть не закричала на всю квартиру: «Лучше платья в мире не найти!»
Мне всегда нравилась эстетика немого кино. Изящные силуэты, шёлк и атлас. Я коротко стригла и тщательно укладывала волосы, а ещё выщипывала брови, хотя все говорили, что это уже не модно.
И, конечно, подбирала одежду в любимом стиле.

И вот: платье на интернет-барахолке! Оно появилось в ленте, будто искало именно меня. Чёрная ткань, расшитая белоснежным бисером. Смелый вырез на спине. Ещё и шёлковую накидку обещали в подарок.
В таком платье могла бы красоваться Анна Левинская, одна из моих любимых актрис. И цена не кусалась. Не думая, я нажала на «Купить».

Пока владелица этого чуда читала сообщение, я просматривала другие вещи с её барахолки. Нигде не видела такого разнообразия: от бальных нарядов с турнюрами, которые едва помещались в кадре, до забавных костюмов с бахромой — будто украденных со слёта хиппи.
На каждом фото она позировала сама: бледнокожая девушка с волной чёрных волос.

Владелица одобрила бронь платья и сказала, что приезжать можно хоть сегодня, «когда стемнеет». На часах не было и пяти, а я уже торопилась к остановке.

Она открыла дверь и оказалась такой же, как на фото. Только вместо великолепных нарядов — спортивные штаны и футболка. Моё платье ждало на вешалке, владелица показала мне комнатку, где можно переодеться, и представилась.
— Меня Влада зовут. Примерьте, но я думаю, вам подойдёт.
— Спасибо! — Сбрасывая джинсы, я крикнула через дверь: — Оно такое красивое! Знаете, я думаю, оно бы понравилось одной актрисе, Анне Левинской.
— Конечно, оно ей понравилось, — фыркнула Влада. — Но угадайте, кто заполучил его первым?

Ответить я не смогла — любовалась собой в тёмном оконном стекле. Даже без туфель и перчаток, со встрёпанными волосами я выглядела великолепно.
Влада, приоткрыв дверь, тоже оценила:
— Вы прекрасны! Хоть сейчас в кино сниматься. Давайте сделаю скидку.
— Да вы что, не надо... — сама не знаю, почему я отпиралась.
А она наступала:
— Сделаю-сделаю. У меня этих платьев — полно. Жаль, что раньше не догадалась создать свою барахолку.

И правда, комната была забита стойками с одеждой. Корсеты, пышные юбки, бархатные брюки и коктейльные платья... Наряды из всех стран и эпох. Глаза разбегались.
Я снова посмотрела на себя в тёмном окне. Повернулась спиной, спросила:
— А можно зеркало?
— Эм... Простите, зеркала нет. Оно недавно разбилось, — Влада неловко мне улыбнулась. — Но платье отлично сидит, поверьте!

Я решила, оно слишком прекрасно, чтобы спорить. Отдала ей оплату, влезла обратно в свою одежду. Влада проводила меня до двери и сказала:
— Следите за новостями! Я сейчас гардероб разбираю, очень многое распродаю. Вряд ли найдётся повод снова это носить.
Интересно, куда она надевала моё платье? Вслух я сказала:
— Долго, наверное, пришлось всё это собирать.
А Влада улыбнулась, в тёмных глазах сверкнул огонёк.
— Вы и не представляете.

Март

Гробницу собирались запечатать на закате.
У меня была ночь, слишком короткая, чтобы расслабиться. Скрыться из спальни, пробежать по ночному городу, кутаясь в плащ, добраться до дома Анубиса.
Я готовилась подкупить стражника, но он крепко спал — вместо того, чтобы прислушиваться к темноте. Мне удалось проскользнуть внутрь незамеченной.
Прямо к телу господина.

С детства меня знакомили с искусством врачевания: тайны которого передаются от матерей к дочерям. Мама рассказывала, как лечить раны с помощью мёда, а головную боль — снадобьем из костей рыбы-кошки. Учила прислушиваться к биению сердца, чувствуя каждую погрешность в ритме. И смешивать молоко, пиво и сок граната, чтобы их исцелить.
Из четверых сестёр я была лучшей ученицей. Мои лекарства снимают жар, избавляют от кашля, лечат боли в животе...
Кто же знал, чем это обернётся.

Тело лежит на столе, обмотанное льняными повязками. Ноздри щекочет запах масла. Всё имущество, которое пригодится господину в загробном мире, тоже в этой комнате.
Миниатюрная мебель: кровати, кресла, опахала из птичьих перьев. Роскошная золотая посуда. И дюжина ушебти.

Только знатные люди могут взять с собой столько слуг. Бедняки отправляются в путь в одиночестве; если у тебя есть средства и положение — получаешь хотя бы одну фигурку.
Не придётся в загробной жизни заниматься тяжёлой работой: слуга-ушебти сделает всё за тебя. У фараонов целые свиты из таких; я слышала про комнаты в пирамидах, заполненные фигурками.

Господин берёт с собой двенадцать. Может себе позволить. Когда-то я согласилась оставить других пациентов и лечить только его семью, соблазнившись богатством.
Пришло время платить.

Осматриваю ушебти. Несколько слуг с лицами, обозначенными парой штрихов — для простой работы. Пивовар, чтобы готовить любимые напитки господина. Наложницы. Писец, садовник и портниха. А ещё фигурка в белом одеянии с травами в руках.
Это я.

Годами я снимала его головные боли. Помогала, когда колени ныли при каждой смене погоды. Готовила снадобья, если господин позволял себе слишком много вина на пиру. Конечно, он захотел, чтобы я продолжила делать это всё и в загробном мире.
Продолжила служить.

Я не давала согласия на то, чтобы быть рядом вечно. Поэтому я бежала сюда ночью через весь город. Поэтому я беру свою фигурку и прячу её в складках одежды.
Следующая жизнь будет принадлежать только мне.

Разворачиваюсь к двери и вздрагиваю. Тёмная фигура замерла около стола. Различив голову с острыми ушами шакала и посох — быстро кланяюсь.
Я боюсь гнева Анубиса. Боюсь, что нарушила обряд. Но он отступает в сторону, не сказав ни слова.

Мне бы броситься домой, по пути выбросив фигурку в реку. Но — не могу не спросить.
— Вы меня отпускаете?
Глухой голос будто раздаётся не из уст шакала, а прямо в моей голове:
— Мы всё равно встретимся однажды.

Апрель

Девушке с севера той ночью приснилась песчаная буря.
Она открыла глаза, прислушиваясь к метели за окном — не понимая, откуда явились песок и палящее солнце. Образы были непривычными и чужими.
На другом конце мира юноша очнулся от полуденного сна, который помогал скоротать самые жаркие часы, и долго лежал в кровати, вспоминая холодный снег и глубокое тёмное небо.

Тысячи людей видели сны про кальмаров.
Гигантский кальмар, топящий корабли. Щупальца кальмара в экзотическом блюде. Разноцветные кальмары за стеклом аквариума.
Мужчины и женщины, дети и старики. Даже те, кто ни разу не видел кальмара — встретились с ними во сне.

Были и другие странные сны, полные неизвестных городов и незнакомых людей. Трёхлетняя девочка коротала долгие часы в офисе, а усталый работник, задремавший прямо за столом, пил чай с ожившими игрушками из детского сада.
Они просыпались с удивлённой улыбкой на губах. Пытались понять, что происходит, из каких уголков подсознания пришли эти образы.
А в царстве Морфея множилась паника.

— Какого чёрта произошло?! — бог не скрывал злости. — Кто всю ночь путает сны?
— Это ваша новая жрица, которая перевелась от Диониса, — откликнулось одно из сновидений, которые помогали богу с делами. — Она говорила, что со всем справится.
Морфей устало закатил глаза. Не стоило верить никому, связанному с Бахусом.
— А кальмары? Кальмары откуда?!
— Ну... она перепутала и вместо кошмаров наслала сны про кальмаров. Надо признать, некоторые были реально страшными.

Взмахнув рукой, Морфей отправил сновидение по делам. Сейчас он бы не отказался от большой чашки чая с ромашкой, чтобы успокоить нервы.
Но времени не было. Смертные по всему миру ждали сны — именно те, которые им предназначались.
И, укутавшись в плащ цвета ночи, Морфей решил, что разберётся с этим сам.

Май

Лезвие мотыги сияло на солнце.
Людмила вытянула ладонь, но быстро отдёрнула пальцы. Даже не касаясь лезвия, она чувствовала жар. Металл пылал. Пылало и свежевспаханное поле, от кислого запаха земли кружилась голова.
Или дело было в жарком полуденном солнце?

Поправив белую косынку, Людмила пошла вдоль борозды. Рука потянулась к мешочку с семенами на поясе. Бабушка отправила их с сёстрами сеять пшеницу.
Но остальные девушки сбежали в дом, оставив Люду одну.

Пахарь тоже ушёл, оставив мотыгу. Оглянувшись, девушка не увидела ни одного человека вокруг. Только она, солнце и свежевспаханное поле.
Солнце подбиралось к зениту. Опасливо Люда посмотрела на свою тень.
Но та не спешила доставать серп.

Это поле было новым: с каждым годом деревня требовала всё больше пшеницы. Замерев на краю борозды, Людмила вспоминала легенды о Полудницах. Они, опасные и жестокие, рождались вместе с полем.
И умирали, когда с поля собирали последний урожай.

Пугливые сестрицы решили отсидеться в доме. Зато Людмила раскрыла мешочек и начала разбрасывать пригоршни семян по борозде. Остальные и до поля добраться не успеют, а она уже закончит.
Бабушка точно похвалит старательную внучку. Может, даже позволит отдохнуть вечером.

Неторопливые шаги, размеренные движения рук. Девушке быстро стало скучно. Она гадала, чем занимаются сёстры. Вспоминала бабушкины сказки: о Леших, Мавках и — Полудницах.
Белые одежды. Острый серп. Глаза, сияющие, как солнце.
Мама и сёстры тоже говорили о них. Не работай в поле в жару — а то встретишь Полудницу. Моргнуть не успеешь, а она замахнётся серпом.
Так и останешься навеки под палящим солнцем.

Зёрна сыпались в землю. Людмила снова вытерла лоб косынкой, обернулась — она едва прошла половину борозды. Солнце почти добралось до зенита.
Мешочек с зёрнами не легчал, а наоборот — становился тяжёлым.

Что говорила мама? «Люда, не спеши. Будешь работать в полдень, она тебе покажет».
Бабушка и её истории о Полуднице. Горячее лезвие мотыги. Раскалённый добела серп.
Мешочек с зёрнами тянул к земле. Пшеница сыпалась вне борозды, липла к потной ладони. Солнце наконец воцарилось на небосводе.

Людмила сделала шаг в сторону — и едва не упала в борозду. Пот тёк по шее. Она хотела опуститься на колени, закрыть глаза и перевести дух — а потом вернуться к работе. Стоило закончить, пока не пришли сёстры.
И пока Полудница не появилась.

Замерев на мгновение, Солнце продолжило путь по небосводу. Девушка открыла глаза.
Её простое платье сменилось белыми одеждами. И пусть она лежала прямо на земле — на ткани не осталось не пятнышка.
Она поднялась на ноги. Сощурившись, оглядела поле. Новое поле, на котором ещё ни разу не всходила пшеница.

За спиной раздались голоса — рабочие решили вернуться. Полудница резко повернулась.
В её руке сверкнул серп.

Июнь

Черепа скалятся на осине.
Сотни лет назад, когда наша река была тонким ручейком, а деревни не существовало, медведи спустились в этот мир по стволу осины. Это дерево принадлежит им.
Оно было их первым путём, и оно же — станет последним.

Охота на медведей позволяет нам выживать, год за годом. Сочное мясо, медвежий жир, кости, из которых вырезают амулеты — ничто не останется без внимания.
Голову каждого медведя охотники оставляют на осине, священном дереве. Так зверь может вернуться и накормить нас снова.
А чтобы медведь не затаил обиды — ему предлагают девушку.

Не каждой выпадает честь повеселиться на медвежьей свадьбе. Среди девиц выбирают самую ладную и миловидную, чтобы обвенчать её с черепом, который следующим же утром отправится на осину.
Получив в жены такую красавицу, медведь не будет злиться и позволит охотиться на себя снова и снова.
Так говорят все.

Многие девушки мне завидуют: от матери досталась точёная фигура; от отца — большие серые глаза. Кто, если не я, должен участвовать в медвежьей свадьбе?
Уже несколько лет подряд я смиренно принимаю свою судьбу.

Подруги не понимают, как тяжело быть красивой. С детства вокруг меня вертелись мужчины. Норовили коснуться. Ущипнуть. Зажать в тихом углу и щупать, пока не надоест.
Мальчишки, с которыми мы недавно играли вместе. Друзья отца. Взрослые, сильные мужчины — все они не скрывают своего голода. Они бы хотели схватить меня за косы, задрать сарафан и сделать что-то больное и грязное.

Но они боятся.

Трижды я участвовала в медвежьей свадьбе. Этой весной будет четвёртый. Если пойти от деревни на север, можно увидеть сосну, увешанную черепами.
Все это — мои мужья.

Поэтому мужчины смотрят издалека и больше не распускают руки. Многие из них были бы не прочь заполучить меня в жёны — или просто заполучить — но даже самые смелые не решаются встать на пути медвежьей стаи.

Я люблю гулять по лесу в одиночестве. Сидеть у сосны, вдыхая запах хвои. Смотреть в пустые глаза черепов.
А говорили, быть женой — это сложно и муторно. Не знаю...
Мне вот очень нравится.

Июль

У меня в руках алая карточка с приглаш

Авнуением.
Она появилась в гримёрке будто из воздуха. Я вышла за чаем, а когда вернулась — конверт уже был здесь.
Сургучная печать. Запах воска и ладана. Знакомый адрес.

Но таких я ещё не получала.

У музыкантш редко бывают личные гримёрки. Обычно нас собирают вместе, быть может, делая исключения для первой скрипки или известных пианисток.
Или кого-то вроде меня.

На пианино я, кстати, тоже умею. А ещё немного на флейте и гитаре. Но мой любимый инструмент, он как множество инструментов в одном.
В наших тесных музыкальных кругах меня знают как неплохую органистку.

Не буду говорить, насколько тернист этот путь. Как тяжело найти хорошую преподавательницу — или место, где есть орган. Иногда я кажусь себе монахиней: так много времени провожу в церквях и соборах.
Акустика там обычно восхитительная.

Это письмо, оно тоже из церкви. Вот только в ней уже давно не собираются прихожане.
Заброшенное здание у моста Птиц постепенно разрушается, забытое и ненужное. Никто не причащается из чаши с вином, не поёт гимны. Хотя... там раздаются другие песни.

Несколько раз в год по Городу разлетаются конверты с приглашениями. Отказаться от такого мероприятия нельзя.
Однажды я отменила вечернюю репетицию, чтобы поехать в заброшенную церковь.

В такие ночи в церкви сияют сотни свечей, зажжённых невидимой рукой. Несколько десятков мест ждут благодарную публику. Никто не знает, кто организовывает эти концерты. Кто отбирает артистов и рассылает приглашения.
Но вкус у них отменный.

Однажды я слушала Елену Чайкину, невероятную оперную диву. Преподавательница по истории музыки часто рассказывала, как ещё в детстве попала на одно из её последних выступлений.
Я слышала Чайкину только в записи. Не считая того раза в заброшенной церкви.

Однажды меня пригласили на выступление талантливого виолончелиста: он играл сюиту Баха. У меня пальцы дрожали от восторга — и ужаса.
Я знаю историю этого юноши. Несколько лет назад его нашли задушенным после концерта.
Кто-то сделал это с помощью струны от виолончели.

Танцовщицы. Пианистки. Скрипачи. Все, посвященные в тайну, знали, что на концертах в заброшенной церкви собираются самые талантливые исполнительницы.
Талантливые и мёртвые.

Я бы хотела обрадоваться очередному приглашению. Убрать его в сумку и пойти на репетицию, настроить орган, поработать над некоторыми моментами из новой программы...
Но я не могу.

Потому что эта карточка, она не чёрная, как обычно. Это ярко-алый кусочек картона, который приглашает меня посетить церковь — и выступить на сцене.
Я знаю, у них там отличный орган.

Снова смотрю на дату: осталась неделя. За семь дней много чего может произойти.
Я могу паниковать и пытаться сбежать от судьбы. А могу сделать что-то более важное.

Прячу карточку в карман. Тянусь за папкой с нотами. Что ж, через неделю у меня новый концерт.
А значит, нужно хорошо подготовиться.

Август

Я беру книжку со сказками — и выхожу в тёмный коридор.
Домашние туфли бесшумно ступают по паркету. Вместо строгого костюма — мягкий изумрудный халат. Волосы распущены; шпильки для пучка остались на тумбочке. Попадись навстречу кто-то из учениц, могут и не узнать меня.

Но я иду не к студенческим спальням, а в заброшенную часть школы.

Спускаюсь по выщербленным ступеням, толкаю дверь. Можно не искать выключатель на стене: электричества здесь нет. Зато один из садовых фонарей очень удачно заглядывает в окно.
Я бесшумно прохожу среди металлических кроватей, с которых давно сняли матрасы, и пустых тумбочек.

Опускаюсь на одну из кроватей: пружины скрипят. К этому звуку примешивается ещё кое-что. Тихий, почти эфемерный плач.
Будто кому-то страшно коротать ночи в этой тёмной, покинутой комнате.
Только не мне.

Я преподаю математику, а не историю. Но многое знаю об этом месте: читала воспоминания учениц, просматривала фото и газетные вырезки, собранные в библиотеке.
Это место не всегда было небольшой частной школой. Оно начало свою жизнь как приют для девочек. Сюда их привозили: юных, одиноких и брошенных. Здесь их воспитывали, пытались подготовить к жизни в переменчивом мире снаружи.
Здесь же некоторые из них умирали.

Не каждая девочка выходила из этих стен служанкой, прачкой или портнихой. Кто-то всегда оставался в приюте. Чахотка, оспа, даже ветрянка — в этих холодных стенах скрывалось немало опасностей.
Но прошло много лет. Приют закрылся, здание отдали школе. Эти мрачные комнаты оказались никому не нужны, так что их просто не стали трогать. Может, поэтому время здесь будто остановилось?

Я слышу всхлипы и шёпотки. Дети всегда боятся оставаться одни в темноте. Всегда просят взрослых о помощи. И нет разницы между богатой девочкой, которую родители отдали в частную школу — и мёртвой воспитанницей приюта.
Я вот точно не замечаю.

Под хор призрачных голосов листаю страницы. Мой голос разносится среди кроватей: совсем не пустых. Я читаю сказку всем, кто готов её слушать. Всем девочкам, которые так и не смогли покинуть приют.
Всем, кто не может уснуть этой ночью.

Постепенно остаётся только мой голос. Они перестают скрипеть пружинами и шептаться. Вся школа спит: от первого до последнего этажа.
Пора и мне отправиться в кровать.

Бесшумно пробираясь к выходу, я обещаю,
что завтра почитаю им снова.

Сентябрь

Я знаю, животные видят мир по-другому.
Перед нами раскидывается бесконечное море: холодное и тревожно-серое. Но они так не думают. Нерпы парят в воде, будто не чувствуют мороза. В их движениях нет напряжения, лишь лёгкость.
Одна из них — моя плоть и кровь.

Мы пробираемся по свежему снегу, мягкому и искрящемуся. Тёмные фигуры на белом. Головы покрыты меховыми капюшонами, в руках блестят ножи.
Нерпы видят крылья и острые когти.

Я не участвую в охоте. Я достаточно взрослая, чтобы держать оружие, но не могу. Не сегодня. Не здесь.
Я не боюсь острых клыков моржей и непредсказуемых китов. Но один взгляд чёрных глаз нерпы заставляет руки дрожать.
Вдруг это будет он.

Кавак всегда пытался стать лучшим. Неважно, рыбачил он или охотился, играл в мяч или метал гарпун — он хотел одолеть всех.
Это и привело его к Шаману.
Кавак хотел узнать все повадки нерп: чтобы приносить добычу с каждой охоты. Чтобы ни один зверь не мог от него уйти.
Чтобы всегда быть лучшим.

Хотела бы я, чтобы Шаман отказал брату. Однажды я даже решилась спросить: почему? Зачем он согласился?
Шаман лишь взглянул на меня и покачал головой.
— Так было нужно, — сказал он.

Мой брат получил снадобье, с помощью которого можно превратиться в нерпу. Всего на три дня — клялся он. Три дня, чтобы пожить в воде и на берегу; понять их, как не понимает никакой другой охотник.
— А через три дня я сброшу звериную шкуру и приду домой, — пообещал брат.
Но сколько бы я ни ждала — он не вернулся.

Мы все видим мир по-разному. Я больше не узнаю приземистые тела нерп: неповоротливые на суше и такие быстрые в воде.
Я вижу своего брата, который не смог — или не захотел — снова стать человеком.

А нерпам люди видятся птицами. Опасными птицами, которые переговариваются на своём странном языке, щёлкают стальными когтями и подбираются ближе и ближе.
Я закрываю глаза.

Не хочу увидеть, как одна из птиц пронзит сердце моего брата.

Октябрь

Кабинет астрономии был закрыт уже несколько лет.

С тех пор, как последняя преподавательница сложила свои звёздные карты, желающих вести этот предмет так и не нашли. Никто не рассказывал детям про Море Изобилия и Океан Бурь. Не высчитывал, сколько им будет лет, когда у земли вновь появится комета Галлея.

Лишь пыль копилась на портретах Коперника и Лапласа.

Казалось, так и продолжится: и кабинет откроют только если понадобится свободная комната.
Но после выхода новой учительницы у портретов появилась неожиданная компания.

Тот день, на первый взгляд, ничем не отличался от других. Первоклашки сидели на продлёнке. Восьмой «А» бегал кросс, поднимая пыль на стадионе.
Новая учительница литературы кралась по коридору.

В руках она сжимала очередную стопку тетрадей. Остановившись у кабинета астрономии, быстро оглянулась, достала из кармана пиджака ключ. Никто не увидел, как она скользнула внутрь.
Распахнулась форточка, впуская в кабинет осеннюю прохладу и крики физрука. Оценив обстановку, учительница взяла мелок из коробки на столе и — опустилась на корточки.

Рука её уверенно чертила пентаграмму. Губы шептали, без единой запинки:
— ...именем Гекаты заклинаю тебя Андрас, великий маркиз Ада. Явись по зову этой сестры и выполни любое её указание.
Горячий ветер пронёсся по комнате: из самых глубин преисподней. В вспышке света из пентаграммы вышел молодой человек в изящном чёрном сюртуке. Его многие нашли бы симпатичным — если не обращать внимание на высокие чёрные рога.

— Чего желает дочь тёмной богини? — он говорил, но губы не двигались; только глаза горели жёлтым. — Время нести панику? Обрушивать проклятья на...
— Нужно проверить изложения.
— Что?

Учительница нетерпеливо ткнула пальцем в сторону стопки тетрадей на парте — и принялась стряхивать с рук мел.
— Проверить изложения семиклассников. Я сама не успеваю, поэтому вас и вызвала.
— Но...
Потеряв всю свою ауру опасности, демон оглядел кабинет. Ламия — демоница, бесконечно жаждущая крови — прикусив острыми клыками красную ручку, читала сочинения по «Преступлению и наказанию».
За соседней партой устроился Хабарил, демон огня: каждая из трёх голов склонилась над тетрадью.

— Давай, не ленись, — учительница нервно дёрнула плечом. — Мне ещё скоро десятые классы домашку принесут. Кого бы вызвать?
Маркиз Ада не смог сдержать тоскливый стон.
Он подозревал, что изложения окажутся намного хуже проклятий.

Ноябрь

Ночные клубы полны монстров.
Поэтому я всегда был начеку. Следил за бумажником и телефоном. Наблюдал за подозрительными компаниями. Поглядывал на бармена и охранников.
Расслабиться в такой обстановке было непросто.

Но постепенно магия вечера захватила и меня. Быть может, помог второй коктейль. Или девушка, которая опустилась на соседний стул.
— Апероль, пожалуйста, — сказала она.
Меня захватили её плечи. Она украсила их блёстками, и в неоновом свете те переливались всеми оттенками фиолетового. Было в ней что-то неземное. Космическое.
Я так и сказал.

Не знаю, апероль был настолько хорош или она просто оказалась общительной. Света, узнал я её имя. Собиралась провести вечер с подругой, но та в последний момент решила остаться дома.
— И вот я здесь одна, — выдохнула она, снимая дольку апельсина с края бокала. — Кто знал, что так получится?

Я решил не пугать её рассказами об опасностях. Да, я постоянно следил за своим бокалом — как бы чего не подсыпали. Косился на охранников. На дамочек в чёрном, оккупировавших столик в углу.
Они не были похожи на обычную женскую компанию: не смеялись, ничего не пили. Только наблюдали за танцующими, почти не моргая.
От этого мурашки бегали по коже.

Вместо этого я предложил Свете второй апероль. И завязал разговор о музыке.
Она смеялась над моими шутками, а это уже была победа. Блёстки сверкали на плечах. Кубики льда таяли в бокале. За пультом появился новый диджей, я кивнул на него:
— Смотри, это мой знакомый.
— Да? — Света обернулась. А потом наклонилась ко мне с лёгкой улыбкой. — Так, может, потанцуем?
Я кивнул. Она залпом допила остатки коктейля и спрыгнула со стула.
Ещё одна победа.

Та компания за угловым столиком проводила нас тяжёлыми взглядами. Я старался о них не думать. Меня куда больше интересовала девушка.
Она танцевала, а блёстки переливались под светом стробоскопов. Я грелся в лучах этого сияния, стараясь насладиться моментом. И не зря, ведь пары песен не прошло, как Света зевнула, прикрывая рот рукой.

Я знал, времени у нас немного. Она была худенькой и невысокой, эффект нарастал быстро. Поэтому я поспешил подхватить её под руку, утянуть с танцпола. Мимо охранника, который залипал в телефон, не обращая ни кого внимания, — наружу.
Три минуты до приезда такси. Я потянул Свету в переулок около выхода из клуба, чтобы никто на нас не пялился. Она уже не зевала, просто уткнулась мне в шею, закрыв глаза.
Очередная победа. Я даже не знал, что приятнее — везти их к себе домой или выгонять на улицу, ещё сонных и ничего не соображающих, когда закончу.

Такси показалось из-за угла. Я обхватил Свету за талию. В следующий раз она будет следить за своим напитком.
Дверь клуба хлопнула, выпуская на улицу целую компанию.

Я не обратил на них внимания. Я уже летел к очередной победе, тащил бесчувственное тело в такси. Но одна из них — в чёрном костюме с алым галстуком — преградила мне путь.
А другая, придерживая длинную чёрную юбку, бросила водителю:
— Он никуда не поедет. До свидания.

Я не успел ничего сказать — тяжёлое тело выхватили из рук. Ещё две женщины в чёрном склонились над ней: пощупали пульс, похлопали по щекам.
Это был идеальный момент, чтобы сбежать.
Но остальные уже тащили меня в тёмную подворотню.

Я оказался прижат к стене, а они снова смотрели: в упор, не моргая. Четыре женщины. Мрачные. Бледнокожие. Рука сама потянулась в карман, достала бумажник.
— Девочки, вы не так поняли... — Я протянул деньги той, которая прогнала такси. — Вот, берите всё. И девчонку тоже забирайте.
— О, мы её заберём, — подхватила та, с красным галстуком. — Она будет в безопасности, поверь.
— А вот про тебя такого сказать не сможем.

Они сжали кольцо. Я чувствовал на коже холодное дыхание. Увидел блеск их глаз, белизну их клыков. Огромных, острых клыков.
— Разве тебя не учили быть осторожным? — пробормотала одна из них.
И довольно облизнулась.

Декабрь

Этот перекрёсток принадлежит ведьме.

Наши места — не самые дружелюбные. Однажды, ещё в школе, я делала доклад для урока истории. Классу пришлось узнать о дюжине женщин: повешенных, забитых камнями, брошенных умирать в высохшем колодце.
Учительница тогда сказала, не стоит верить в эти страшные сказки.
Это был блеф. Уверена, она и сама ходила на перекрёсток.

Нужно доехать до последней остановки четвёртого троллейбуса. Свернуть в лесопарк и долго идти по старой дороге. Туда, где нет машин. Людей. И даже фонарей.
Мне пришлось освещать путь телефоном. Кроссовки утопали в грязи; снег, выпавший ночью, успел растаять. Осенью темнеет рано, и это хорошо.
Потому что магия работает только в темноте.

Я добралась до перекрёстка. Остановилась у раскидистого вяза. С дерева давно опали все листья, но даже не это делало его печальным.
Все знали: это последнее пристанище ведьмы.

У неё было красивое имя — Зарина. А повесили её за то, что она гадала за деньги. Читала линии на руке, раскладывала карты, могла разглядеть будущее в медной чаше, наполненной водой.
Это я не на уроке истории узнала. Все в наших краях слышали историю Зарины.

Она была хорошей предсказательницей. Говорят, даже предвидела свою смерть — но не успела скрыться. Ей связали руки, набросили на шею верёвку и удушили прямо на перекрёстке.
Здесь осталось её последнее дыхание. Её сила.
Её тень.

Ночной лесопарк — не самое безопасное место. Кажется, что за спиной раздаются шаги, а из-за деревьев наблюдает кто-то невидимый. Но это ещё не самое страшное.
Нужно встать спиной к вязу. Закрыть глаза. И позвать Зарину по имени.
А когда обернёшься — она будет там.

Наша ведьма — совсем не злая, что бы о ней ни говорили. Она не пытается задушить каждого, кто окажется на перекрёстке. Даже не извергает проклятья.
Зато умеет давать предсказания.

Все ходят к Зарине за советами. Стоит ли беспокоиться по поводу этой болезни? Не пора ли рискнуть — и уволиться с нелюбимой работы? Ждёт ли меня счастье, если я выйду за него замуж?
Ведьма отвечает на каждый вопрос: голос сиплый от верёвки, которая перетягивает горло; ноги не касаются земли.

Я много раз слышала истории о том, как одноклассницы ходили к Зарине, а потом получали выговор от родителей за прогулки по темноте. Даже мама и бабушка у неё были.
Мне понадобилось немало времени, чтобы решиться.

Хотела бы я сказать, что всё прошло хорошо. Но оказалось, читать о призраке в интернете и слышать от других — одно. Увидеть её в реальности — совсем другое.
Я стояла там, в темноте перекрёстка. Фонарик освещал фигуру в петле. Черты лица искажены. Глаза закатились.
И всё равно, она смотрела на меня.

Вопрос застрял в горле. Все мои проблемы показались мелочными и глупыми. Сколько она провисела на этой ветке, лет двести?
Как много раз Зарина возвращалась в момент своей смерти, чтобы дать очередное предсказание?

Пришлось снова обратиться к интернету. Мистические ритуалы куда сложнее доклада по истории, и всё же — я смогу разобраться. Говорят, чтобы изгнать призрака, нужно вырезать на дереве несколько символов. Сделать защитный круг из соли. Поджечь вяз, в конце концов.
Надеюсь, до этого не дойдёт.

Я всё равно найду способ. Иначе и быть не может. Потому что я не могу перестать думать о женщине, которая веками переживает момент своей смерти. Которая возвращается снова и снова — лишь бы кто-то получил своё предсказание.
Мы сами научимся разбираться со своими проблемами.
А Зарина наконец станет свободна.