Алый, чёрный и белый — глава 4

Утром я стараюсь не отклоняться от рутины: надеваю чулки и простое платье, жакет и удобные туфли. Снова беру такси и еду на студию. Начинается дождь, но — слишком поздно.

Внутрь никого не пускают; двери закрыты. Лео и Антон прячутся от дождя под навесом кофейни через дорогу. Присоединяюсь к ним, позволяю угостить себя чашкой чёрного кофе. Лео достал чемоданчик и роется в бумагах, но я смотрю на Устинова.

Он появляется из дверей: плечи опущены, галстук сбит в сторону. Останавливается и смотрит на студию, не чувствуя холода дождя и запаха дыма. Надо признать, снаружи всё выглядит как обычно. Если бы не пожарная машина и запах, я бы ничего не заподозрила.

Мы будто пришли в кино на какую-то драму. Вот Устинов снова качает головой — мне становится его жалко. Так же мне было жалко Дану, когда пуля пробила её грудь.

— И что теперь? — голос Антуана. Но вопрос обращён не ко мне, а к Лео.

Наш всеведущий агент пожимает плечами.

— Хотел бы я знать. Съёмки, наверное, поставят на паузу. Я пытался договориться насчёт роли для тебя в «Убийстве Цезаря», но там пока непонятно.

— А мне почему не сказал? — спрашиваю я.

Лео косится на меня из-под полей шляпы.

— Фильм планировали снять со звуком. Режиссёр обсуждал с Устиновым аренду его техники, но теперь…

— Всё сгорело, — выдыхаю я.

Сыграно идеально: нужно читать мысли, чтобы меня заподозрить. Устинов подходит к столику, Антуан торопится подвинуть ему стул, Лео протягивает портсигар, а я дарю самый сочувствующий взгляд, который когда-либо видела камера.

— На сколько отложат съёмки?

— Не думаю, что надолго, может, неделя, — он взмахивает рукой. — Камеры хранились в другом месте, отснятый материал сохранён. Пострадали декорации и здание. Но это можно быстро восстановить.

— Так всё хорошо?

Устинов роняет голову на руки. Сигарета выпадает из его пальцев.

— Новая техника! Всё, что нужно для кино со звуком! Почему я оставил её на площадке, а не увёз, как и камеры? Всё сгорело, всё!..

Его плечи дрожат. Лео хлопает Устинова по спине, я достаю платок. Конечно, мне жаль. Но нужно помнить, ради чего всё это. Даже не ради моей роли, а для немого кино. Для искусства!

Твой фильм, фильм про Цезаря, о котором мне даже не сказали, все другие — не будут испорчены звуком. И пусть я всё ещё держу это выражение сочувствия на камеру, внутри — ликую.

Наконец Устинов извиняется, говорит, ему нужно подумать и уходит, оставляя недопитый кофе. Наверное, будет переделывать сценарий под полное отсутствие звука. Не успевает он скрыться за дверьми студии, за столик присаживается Иварс.

— Доброе утро, господа. И дама, — он касается шляпы. — Несколько слов для статьи?

Лео начинает говорить, но я не слушаю. Подъезжает знакомая машина, дверь распахивает Стелла, в меховой накидке и шляпе. Шофёр выскакивает наружу, раскрывает зонт и держит его над величественной головой.

Сегодня съёмок точно не будет — и Лео советует мне идти отдохнуть. Жду такси, а когда машина показывается из-за угла, за спиной раздаётся покашливание.

Иварс.

— Точно не хотите что-то добавить? Комментарий звезды киноэкранов? — в его голосе слышится ирония.

Мотаю головой. Почему эта чёртова машина едет так долго? Иварс вкрадчиво спрашивает:

— А во сколько вы вчера ушли с вечеринки?

Я чуть дар речи не теряю — от такой наглости, а совсем не от неожиданности. Не собираюсь отвечать на его вопросы, но сцена требует реплики, и я говорю:

— Держитесь от меня подальше!

Он пытается пригвоздить меня к асфальту взглядом своих водянистых глаз. Кажется, сейчас он подошёл бы для роли Отелло. Голос такой напряжённый:

— Я могу отразить это в статье.

— Как угодно!

Хлопаю дверцей машины. Мне никогда не вредили сплетни. Даже история с Даной не погубила мою карьеру! Пусть пишет, что угодно, зрители придут на мой следующий фильм. И на следующий, и тот, который будет за ним!

Посыльный приносит записку от помощника Устинова — съёмки отложили, но завтра меня ждут на репетицию. Репетицию для съёмок нормального немого кино! Я наконец-то позволяю себе расслабиться, набираю ванну, но снова раздаётся звонок в дверь.

Это ещё один посыльный. Но первое, что я вижу, открыв ему — цветы.

Такой букет мог бы стать гвоздём кадра! Пышные пионы, белые розы, травы, названий которых я не знаю. Принимаю букет, вдыхаю аромат, десятки ароматов, сплетённые в один, и замечаю среди цветов карточку.

На ней имя Стеллы и пожелание удачных съёмок. Она уже вовсю пользуется визиткой с моим адресом, да? Но цветы такие красивые, как можно на неё злиться?

В студии меня ждёт ещё один подарок. Мы с Антоном прогоняем несколько сцен Елены и Париса. Я тоскую по дому, он пытается меня утешить, рисует наше будущее в Трое. Устинов говорит, что нужно будет снять несколько крупных планов моего грустного лица, и я знаю, они будут отлично смотреться на экране.

Когда наконец измученная жарой на площадке, я открываю дверь — замечаю ярко-красный подарочный бант. Им перевязана бутылка вина, оставленная у зеркала.

Сначала я думаю, Стелла переходит границы навязчивости. Но осмотрев вино, понимаю — это не от неё. Недорогой сорт, ещё и красное, она могла бы выяснить, что я пью только белое и сухое. К бутылке приложена карточка с надписью: «От преданного поклонника».

Может ли это быть тот странный человек? Вино отравлено? Но я тщательно осматриваю пробку и не нахожу следов вскрытия. Да и почерк на карточке совсем другой. За изучением подарка меня и застаёт Устинов. Заходит без стука, опускается на пуф у зеркала и говорит, продолжая начатую мысль:

— Мне не нравится! Всё это не то! Я не хочу, чтобы художники рисовали вставки со словами, не хочу!

— А чего ты хочешь? — спрашиваю со всем вниманием.

— Чтобы нас услышали.

Рука сжимает горлышко бутылки так, что оно может треснуть. А Устинов даже не смотрит на меня, он рассказывает свои идеи пустоте:

— Нам давно стоит сделать шаг в будущее, перестать бояться звука. Я могу кое-что продать, занять и заказать новую технику. Может, и Стелла меня поддержит? Будет целый фильм со звуком, а не это жалкое подражание другим!

Сцены, в которых я так прекрасно отработала, — жалкое подражание другим?! На камеру я продолжаю держать лицо. Если Устинов бы и посмотрел на меня — ничего не заметил бы.

И он наконец-то смотрит:

— Что ты думаешь? Я ещё никому не говорил… На это сложно решиться, на самом деле. И не бойся, я могу тебе помочь! Я знаю хорошего учителя по сценической речи! Возьмёшь у него пару уроков.

Я смотрю в зеркало, только не на себя. Там отражается Дана. Сколько раз я обещала себе, что больше никогда этого не сделаю. Но как быть, если Устинов отказывается сдаваться?!

Его слова, они разжигают огонь в тех, кто любит кино. За ним пойдут другие режиссёры, будет всё больше звуковых фильмов и немое кино погибнет!

Нельзя этого допустить.

Для камеры я изображаю самую мягкую улыбку:

— Давай выпьем и обсудим это.

На мне тот самый плащ, в котором я ездила на ужин в ресторане. В кармане всё ещё лежит пузырёк снотворного, подаренный Лео. Он почти полный, можно уснуть навечно.

Газеты слишком раздули историю с Даной. Всё просто: мы вместе играли в одной драме. В одной из сцен я стреляла в неё из пистолета.

Звезда Устинова тогда только начинала восходить. Для меня и для Даны это тоже была первая большая роль. Но я уже всё понимала. Дана и я. Я закончила театральную академию — как и она. Обе — талантливые. Обе — прекрасные брюнетки с изящной фигурой. Но Дане ещё и досталась чистая сценическая речь. Она должна была уйти в театр, уступить мне место в кино. Для меня это было единственным шансом.

Единственным.

Устинов всегда фантазировал на тему кино. Много болтал, что искусство — это отражение реальности, что чем выразительнее мы играем, тем лучше получается фильм.

Что может быть реальнее настоящей смерти?

На одном из последних съёмочных дней Лео — он уже тогда был моим агентом — проговорился, что на следующую роль в неплохом фильме позвали Дану, а не меня. Я осталась в стороне, снова. В академии мне не позволяли играть, в театре — давали самые мелкие роли. Я была лучшей, самой выразительной, но ждала ли меня хоть одна роль?! Мне даже предлагали пойти в бурлеск!

Дана стояла на моём пути в мир кино.

Мой покойный отец, с войны у него осталось оружие. Я нашла дома два пистолета, вытащила из них пули.

Боевые пули.

Мне могло бы не повезти, но несколько идеально подошли по калибру к пистолету из реквизита. Всё, что осталось, — выстрелить.

Когда Дана, держась за грудь, осела на пол, я увидела лицо Устинова. Он не был в шоке… Или ужасе. Стоя у работающей камеры, он выглядел так, будто получил то, что хотел.

Реальная смерть в кадре. Идеальная сцена.

Когда Дана ушла с дороги, для меня не осталось препятствий. Мне дали главную роль в следующем фильме, и ещё одну. Все решили, настоящие пули оказались в том пистолете по ошибке. Но на самом деле Дана никуда не ушла. Я вижу её в зеркалах и кошмарах. Она смотрит за мной, постоянно напоминая о том, что я сделала.

И сейчас она наблюдает, как я подмешиваю снотворное в бутылку вина.

Камера готова снять милую сцену: мы в кабинете Устинова, совсем одни. Выпиваем после работы, как старые друзья… Я разливаю вино в два бокала. Устинов принимает один и продолжает рассказывать:

— Звук — это новый способ воздействовать на зрителя. Понимаешь, кино — это искусство. А искусство должно бить под дых.

Пока он размахивает руками, пододвигаю свой бокал тоже. Ничего не замечая, он осушает и его.

— Ты слышала о конструктивистах? О Баухаусе?

— Нет, ни разу, — честно признаюсь я.

— Это творческое объединение. Они не просто глядят в будущее, они творят его. Видят новое во всём, архитектуре, даже посуде и мебели, — он поправляет очки. — Хочу съездить в их резиденцию, когда мы закончим с фильмом.

Подливаю ещё вина в бокал Устинова. Ловлю каждое слово об искусстве, выставках и футуризме, пока его речь не становится медленной, а голова не клонится вниз…

— Искусство, оно как жизнь.

…и падает на стол.

Прости, мой друг. Ты не увидишь выставку конструктивистов. Не сможешь творить будущее. Немое кино останется в безопасности.

А теперь мне нужно обеспечить алиби для себя.

Я вытираю второй бокал платком и ставлю в шкафчик. Беру бутылку виски, наливаю в чистый бокал. Выпиваю залпом, проверяю, остались ли следы помады. Устинов пил вино, я — виски. Вино красное, все знают, я к такому не притрагиваюсь.

Этого должно хватить для объяснения, чем мы занималась весь вечер, но я наливаю ещё и ещё. Виски без содовой и льда, обжигает рот, кружит голову. Дыхание Устинова становится медленнее. Может, я ошиблась, и он проснётся. Тогда нужно будет придумать другой способ.

Я сделаю это. Я смогу всё!

С кружащейся головой иду по длинным, пустынным коридорам студии. Ловлю такси и с трудом нахожу в кошельке нужную купюру. Дома падаю на кровать, забыв раздеться. Комната вращается, унося меня с собой.

Сегодня мне наконец-то ничего не снится.