Алый, чёрный и белый — глава 3

Новый день — новые съёмки. Приезжаю на такси, тороплюсь к служебному входу и вижу роскошный автомобиль, припаркованный у павильона. Это точно не Устинова, он любит пускать пыль в глаза только зрителям с экрана. Может, приехал кто-то из наших меценатов? Открываю свою дверь — в лицо бьёт запах духов, и я чихаю прямо в камеру, очаровательно сморщив нос.

Камера разворачивается, снимает даму, сидящую в кресле у туалетного столика. Блеск бриллиантов, сияние накидки из белоснежной лисы. Её глаза цепко изучают меня.

Это Стелла.

Немая сцена. Я, сжав в руке платок, смотрю на неё, она смотрит на меня. Мы держим паузу, пока Стелла не говорит:

— Я полагала, это гримёрка Лидии.

Чихаю снова, так же красиво. И отвечаю:

— Увы, вы ошиблись.

— Тогда прошу меня извинить. Я перепутала двери,

Никогда мы не оставались один на один. У неё тяжёлый голос, но речь очень чистая. Наверное, звучание моей кажется ей ужасным. Но неожиданно она говорит:

— Думаю, я видела все ваши фильмы. Могу назвать себя поклонницей. Эвридика вам особенно удалась.

— О, спасибо!

— Исторические драмы и легенды подходят вам намного больше вульгарных комедий, на мой взгляд.

Она встаёт — и оказывается выше меня почти на голову. Шуршит ткань платья, я поспешно отхожу в сторону. И мысли не возникло встать на её пути.

— Этот фильм должен вам понравиться.

— Надеюсь, — она протягивает ладонь, пожатие короткое, но крепкое. — Приятно познакомиться с вами лично.

После её ухода остаётся запах духов, от которого я снова чихаю. Переодеваюсь в костюм Елены, дверь открывается, но это не гримёрша, а Полина.

— Я видела Стеллу! Вы видели Стеллу?! — глаза широко распахнуты. Отличный образ наивной девчушки для одной из тех вульгарных комедий.

— Да. Интересно, зачем она приходила?

— Вы не слышали? Сегодня привезут новую технику! Снимать кино со звуком! — её радости нет предела. — Стелла приехала посмотреть.

Если это и заставляет меня содрогнуться внутри, на камеру я ничего не показываю.

Присутствие Стеллы заставляет нервничать всех, но особенно Лидию. Устинов кричит на неё снова и снова:

— Взгляд в камеру! Нужно встать прямо на отметку на полу! Нет, ты что, не видишь её?!

Лидия не успевает ничего ответить. Антуан — он тоже занят в этой сцене — говорит:

— Тут нет зрителей, нужно смотреть в камеру, а не в зал, дорогая.

Лидия всё же опытная актриса. Она ни жестом, ни взглядом не показывает злости. Зато Стелла фыркает, вытаскивает из сумочки мундштук и уходит курить.

Лидия выдыхает и хорошо отыгрывает сцену. В следующей мы работаем вместе — я прощаюсь с любимой сестрой и сбегаю в новую жизнь со своим возлюбленным. Терпеть не могу Лидию. Она — так же относится ко мне. Но нам нужно, как говорит Антуан, творить магию.

Для камеры наши объятья невероятно искренни. Она сжимает мою ладонь, я опускаю голову ей на плечо. Потом мы разворачиваемся, смотрим на декорации. Это здесь, в студии, я вижу картон, над которым потрудились художники. На экране перед зрителями предстанет корабль, и бесконечное море, и не две актрисы, а сёстры, которые глядят в будущее с надеждой и трепетом.

Это и есть магия.

Устинов кричит:

— Снято!

Камера прекращает стрекотать. Лидия убирает руки — после наших объятий от меня тоже пахнет духами Стеллы. В носу свербит.

Пока меняют декорации, Устинов хвалит Лидию, а потом оборачивается ко мне:

— Это было волшебно, такая радостная, но тоскливая сцена! Я поверил, все поверят!

Я киваю, на лице — лёгкая, радостная улыбка. Он может продолжать, знаю, этих похвал недостаточно. Но дверь студии распахивается, кто-то кричит:

— Технику привезли!

Настроение сцены резко меняется. Меня, Антуана, всех разгоняют по углам. Камера — и всё внимание — сфокусированы на нескольких деревянных ящиках. Устинов мечется вокруг них, будто играет безумца. Кричит, что на сегодня съёмки окончены, и мы расходимся по гримёркам.

Не успеваю я вытащить шпильки из причёски, дверь снова распахивается. Стелла появляется на пороге, заставляя шмыгнуть носом.

— Я слышала, вы хорошо отыграли сцену, — говорит она, пряча в сумочку сигареты. К счастью, табак немного перебивает её духи.

— Надеюсь, зрителям тоже понравится!

— Они точно заметят ваш талант, — она резко меняет тему. — Вы не замужем? Помолвлены?

Ох, жалко тут нет Иварса. Он бы такую историю раздул из этого вопроса.

— Замужество слишком ограничивает свободу актрисы, — я отвожу глаза.

— Как и любой женщины, — улыбка мелькает на её лице. — Сегодня вечером я собираю гостей на ужин у себя, за городом. Я бы хотела, чтобы вы присоединились.

— Это очень мило с вашей стороны…

— Тогда в девять! Я пришлю за вами машину, если вы дадите адрес.

Подавляя желание чихнуть, даю ей визитку со своим адресом. Интересная женщина. Кроме ужасных духов, я чувствую кое-что ещё.

Власть.

Знакомство с ней может быть полезным. Кроме того, будет забавно посидеть на этом ужине и позлить Лидию немного.

Лео бы мною гордился.

Я собираюсь дольше обычного. Примеряю все свои украшения, отвергаю их, и наконец останавливаюсь на отсутствии драгоценностей вообще. Платье из тёмного тяжёлого бархата, наброшенный сверху плащ — и я готова.

Такси выезжает за город, трясётся по дороге, пока перед нами не вырастают массивные кованые ворота. Особняк окружен деревьями, к главному входу ведёт мраморная лестница, и я поднимаюсь по ней, высоко держа голову. Из этого бы получился отличный кадр.

Машину останавливают двое мужчин в тёмных костюмах, с абсолютно не запоминающимися лицами. Они провожают меня до двери, там встречает служанка, принимает плащ, показывает дорогу в столовую. За соседним стулом Устинов — и он здесь! Но больше знакомых лиц, кроме Стеллы и Лидии, нет.

Первая перемена блюд, портвейн. Сосед напротив закуривает, пуская ядовитый дым прямо мне в лицо и приходится призвать всю свою сдержанность, чтобы не закашлять. Разговор перетекает с одного на другое и наконец останавливается на кино.

Устинова и меня расспрашивают о «Похищении Елены». Наконец кто-то затрагивает тему, которую, я уверена, ждали все:

— Я слышала одну историю, связанную с вашими съёмками. На них кто-то умер?

Вот оно. Камере стоит показать меня: расслабленные плечи, рука, держащая бокал с вином, даже не дрогнула. И не дрогнет, если не обращать внимание на лицо Даны в отражении.

Устинов вздыхает и говорит:

— Да, это было ужасно. Тёмная страница в истории кино.

— Вы действительно включили эту сцену в фильм? — оклик с другого конца стола.

— Это всё слухи! — возмущается Стелла.

А Устинов подхватывает:

— Тем более семья актрисы мне не позволила.

Камера берёт его лицо крупным планом. Он спокоен, ему ведь нечего скрывать. Поправляет очки, переводит взгляд на тарелку, но вздрагивает, услышав следующий вопрос:

— Но вы сохранили плёнку?

— Нет.

Я знаю Устинова. Могу прочитать его, хоть и не полностью, но достаточно, чтобы понять.

Это ложь.

— Почему бы нам не расспросить участницу событий?

Голос Лидии, которым она привыкла освещать весь зрительный зал до последних рядов на галерке, бьёт с другого конца стола. Все взгляды теперь на мне. Нужно хорошо отыграть эту сцену.

Камера медленно отъезжает назад, я отставляю бокал и высоко поднимаю голову. Они все затаили дыхание. Они будут ловить каждое моё слово.

— Я бы хотела, чтобы это было сном. Или шуткой, или сценой в фильме, — можно добавить немного дрожи. — Но пистолет был настоящим.

Лицо Даны в отражении в бокале вина. Это тоже ложь. Ложь-ложь-ложь. Но полиция поверила мне.

Стелла поднимает бокал:

— За всех, кто погиб ради искусства!

Обед окончен, и Стелла приглашает нас в другую комнату — выпить коктейлей и поболтать. Кто-то заводит патефон, сосед-банкир предлагает мне сигарету. Устинов успел шепнуть, что он один из тех, кто финансирует фильм, поэтому я киваю. Одалживаю тяжёлую позолоченную зажигалку, прикуриваю и чуть не давлюсь дымом. Крепкие.

— Спасибо! — ухитряюсь сказать я, не выдав удушья.

Из толпы появляется Устинов. Банкира кто-то окликает, и мы остаёмся вдвоём. Устинов возбуждён после портвейна и коктейлей, глаза горят.

— О, ты здесь! У меня появилась отличная идея!

Я делаю ещё одну затяжку, пытаясь удержать дым внутри.

— Поделись же!

— Мы сняли всего несколько сцен, а технику уже привезли. Если начать заново сейчас, от графика отстанем всего на несколько дней. Так может, снять со звуком не отдельные сцены, а весь фильм!

Устинов говорит что-то ещё, но я не слушаю. Постепенно компания расходится, светильники гаснут. Личный водитель Стеллы, тоже в тёмном костюме, довозит меня прямо до дома.

Я стою у двери, глубоко вдыхая холодный ночной воздух. Голова немного кружится. К соседней парадной подъезжает такси, из него выходит большая и пьяная компания. Рука в кармане плаща чувствует что-то холодное.

Зажигалка того банкира. Он забыл её забрать.

Подзываю машину взмахом ладони. Камера взлетает в воздух и показывает, как та сворачивает в сторону студии.

Пожарный выход, как и всегда, не заперт. Я знаю, сторож сидит с другой стороны здания, а сейчас он, наверное, сладко спит. Прохожу внутрь, на цыпочках, чтобы каблуки не стучали по полу. Так непривычно видеть это помещение пустым. Камера показывает меня среди декораций: тут и античный храм, и море, и пустыня.

И ящики с новой техникой.

Я достаю зажигалку. С Даной сработала пуля, сейчас должен помочь огонь. Не о чем волноваться, я же никого не убиваю.

В конце концов.

Пламя охватывает первый ящик, и второй, дерево трещит, я чихаю от запаха дыма и тороплюсь к выходу. Домой иду пешком — все двадцать кварталов. Туфли стёрли ноги, но внутри я ликую. Камера снова взлетает в воздух, снимает мой силуэт на безлюдной ночной улице.

Если бы она умела передавать цвет, то показала и алое зарево пожара.