Интервью с Александром Йордаки (Keava)

Андрей: Я думаю, что всё это выйдет позже, но я должен спросить. Что ты чувствуешь сейчас, когда альбом готов, но ещё не вышел?

Саша: Сейчас такая стадия, когда всё в ожидании и подвешенном состоянии. Если честно, запал, который был на ранних этапах записи, поугас, и единственное, что я чувствовал в последние месяцы - это такой легкий зуд. Но сейчас, когда до релиза остались считанные дни, я чувствую эдакую предпраздничную взволнованность – и очень рад этому чувству. Как отреагируют слушатели, удивит ли кого-то тот или иной момент на записи, вызовет ли она какой-то резонанс? Хочется релизнуть, наконец, альбом и посмотреть, что будет.

Андрей: Я уже послушал эту работу, альбом весьма неканоничен с точки зрения жанра, в котором вы заявлены во многих пабликах. Но ваша неканоничность, конечно же, не является открытием для ваших фанов. С другой стороны кажется, что это самая концептуальная ваша работа. Мог бы ты в паре слов выразить то, о чём этот альбом?

Саша: Да простят меня старые фаны Кеавы и да простит меня Вадим, но лично для меня отправной точкой, с которой группа, наконец, «правильно» стартовала, был предыдущий альбом «svet moí». Он сильно отличался по подаче, динамике и использованию некоторых музыкальных приёмов от того, что мы делали раньше. На этом материале мы открыли для себя панк-рок по-новому и задышали по-новому. Я заговорил о нём потому, что, когда мы делали следующий альбом, мы сохранили и закрепили те фишки, которые использовали в «свете», и я всё думал: насколько сильно мы отошли от него? Есть ли какой-то шаг вперёд, какое-то развитие в сравнении с тем приличным скачком, который мы совершили в «свете моём»? Найдет ли он, чем удивить старых слушателей в контексте именно нашего творчества, не проиграет ли предыдущему? Прежде, чем ответить, к чему я, в результате, пришёл, не могу не спросить: вот как ты думаешь сам?

Андрей: Я думаю, что альбом будет более понятен для прослушивания у людей не в теме. Например, мой батя вценил бы трек «Omela» с радостью. В целом, я рад, когда музыканты делают что-то интересное вне жанров.

Саша: Вот это интересный момент, потому что «Omela» - такой довольно-таки боевик, причём мне всегда казалось, что он будет наиболее близок и узнаваем для наших старых слушателей и, если не считать бóльших вкраплений чистого вокала, он ближе именно к «свету моему».

Андрей: Мой батя слушает блэкуху, это не оскорбление, Саня.

Саша: Отлично (смеётся). В целом, рад слышать твою реакцию. В какой-то степени — это действительно тот курс, который хотелось взять с новым альбомом, сохранить музыку «тяжёлой» — но при этом немного расширить аудиторию. Но вернусь к тому, что я подумал, сравнивая для себя два этих релиза. На мой взгляд, да — какой-то путь между двумя этими релизами проделан, и это лучшее, что мы могли сделать на сегодняшний день. А заговорил я о сравнении двух альбомов потому, что, в какой-то степени, «Afterlight» — это логичное продолжение альбома «svet moí». В первую очередь, на это шутливо намекает перекликание в названиях: «свет» и «постсвет». В альбоме «Afterlight» мы, повторюсь, закрепили то, что освоили в прошлом альбоме, а ещё решили добавить больше «атмосферных» моментов, за которые, смею предположить, нас и полюбили на первых релизах. Ещё мне понравилась идея использовать чистый женский вокал, и на этот раз мы устроили, можно сказать, настоящую коллаборацию. А ещё я и сам, наконец, кое-как запел. Это было классным опытом, получилось лучше, чем я ожидал. Ну и приправлено это всё вышеозвученное некоторыми экспериментами, не столь присущими жанру, как ты верно заметил.

Далее — в обоих альбомах довольно депрессивная лирика. Давай будем честны и забудем мои нелепые былые высказывания о том, что «свет мой» — это жизнеутверждающий альбом. Просто музыкальная часть в нём зачастую более бодрая, светлая, что ли (не считая «Mortido»), и потому складывается такое ощущение, что вот лирический герой «света» — это грустный человек, которому плохо, но он рефлексирует, ударяется в ностальгию, пытается выжать из себя надежду на какое-то будущее. В текстах это тоже заметно. «Afterlight» же ассоциируется у меня с более поздними стадиями депрессии. Когда больше нет куража и почти не осталось отчаяния. Но есть усталость, огромная усталость и готовность уехать в закат. Так вышло, что сейчас это всё созвучно с моим состоянием. К тому же, для меня этот релиз — завершение целой истории.

Андрей: Спасибо за ответ, спасибо, что коснулся лирики. Я бы хотел задать такой вопрос: насколько твой лирический герой отличается от тебя настоящего? Способствует или способствовало ли написание текстов для «Кеавы» избавлению от душевных мук? И если да, то насколько? Я должен сказать для читателей, что, конечно же, я ценю и знаю тебя, в первую очередь, как поэта. Равных тебе не так много, это правда. Надеюсь, твой кризис закончится и всё будет хорошо.

Саша: Большое спасибо, Андрей. Возможно, с моей стороны будет несколько показушно говорить это на публику, но эти слова много для меня значат. Как я писал в тексте песни «Harpy», осознание, что во мне, возможно, есть какой-то талант — это порой единственное, что есть за душой и как-то греет. Значит, не совсем уж и пустой. Я не хочу, чтоб это звучало слишком печально, просто хочу говорить честно, как есть. Это к слову о том, насколько лирические герои «Кеавы» похожи на меня. Знаешь, лет 7-10 назад, во время учебы в институте, я довольно часто рефлексировал «в тетрадь» — вернее, в интернет-бложики. Открытые, закрытые, всякие. А потом перестал. Потому что понял, что это ни хрена не терапия, а простое самокопание и болезненное самолюбование. Я раз за разом ковырялся в себе ножом из метафор и пафосного психологизма, и это приводило лишь к тому, что я бесконечно плодил сущности и культивировал тоску. В конце концов, я морально и физически от этого устал.

Что касается текстов для песен — я чувствую определённый кураж и духовный подъём, если сочиняется что-нибудь вдохновенное — во время самого процесса. Акт созидания — это вообще лучшее, что может пережить человек. Но сказать в целом, что это помогает мне справиться с какими-то периодами в жизни, или даже их переосмыслить, я не могу. К тому же, если говорить именно о «Кеаве», то для меня всегда ведущей составляющей была музыка. Чаще всего сначала сочиняется музыка, а я пытаюсь либо адаптировать к ней уже написанный текст, либо сочинить новый. И вот сам формат «Кеавы» всегда накладывал определённые ограничения на меня как текстовика. Хоть «Кеава» и позволяет мне оставаться «мрачным» в своих текстах, я должен при этом оставаться ещё и романтичным, несколько наивным даже. Ну вот музыка и сам сложившийся образ группы обязывают. Несколько лет назад меня потянуло в совсем другой формат текстов, я написал несколько стихов, которые я действительно мог назвать «поэзией», которые мне казались более честными и глубокими. Помню, предложил один из них на предыдущий альбом, но пацаны отвергли идею, потому что «его будто сорокалетний мужик написал, чёт уже совсем не «Keava»». А вот в новом альбоме есть довольно долгий инструментал, на него хорошо бы лёг ещё один стих, который лично мне очень нравится, но делать мы этого не стали, потому что в тексте есть что-то про стояк (смеётся). В целом, я не жалуюсь и могу понять желание не выбиваться из сложившегося стилистического образа. Хотя мне порой хочется больше свободы и искренности в своих текстах для песен.

Ах да, на вопрос-то основной так и не ответил. Да, пожалуй, чаще всего лирические герои в «Кеаве» — это отголоски меня самого.

Андрей: Традиционный вопрос для поэтов: есть ли стихотворения, которые вызывают сожаления, что написаны не тобой?

Саша: Да, конечно, взять того же «Чёрного человека» Есенина. Или Бродского – «Новые стансы к Августе», например. Или «Стихи о скуке» Глеба Горбовского. На самом деле, таких много может набраться, если вспоминать и перечитывать.

А ещё, конечно же, я не могу не упомянуть тексты Хаски – ему я вообще завидую больше всех, потому что он современный и актуальный, а не чувак из хрестоматий. То, как ловко он работает с метафорами и оборотами, то, какую боль выжимает из слов — это просто что-то с чем-то. Гениально, но это очень чёрный гений — честно говоря, я бы не хотел такое внутри себя. Боюсь представить, каково ему оставаться наедине с самим собой.

Андрей: Есть собственное любимое стихотворение?

Саша: Да, наверное, есть. По крайней мере, я долгое время так считал, но сейчас уже не уверен. Собственно, то, которое в «Кеаве» цензуру не прошло (улыбается).

Андрей: Очень хорошо, а у меня есть другое любимое твоё. Угадаешь?

Саша: Хм, ты либо про «Ладогу» для Ольхавы, либо про то, которое легло в основу «Омелы» для «Кеавы».

Андрей:

Саша: Угадал, но это было не совсем честно, потому что мы не так давно говорили о нём. Да, это тот текст, который был в изначальном виде, а потом я переделал его для трека «Omela» с нового альбома.

Кстати, забавный факт: я написал его почти что на спор. Мы говорили с подругой, а я тогда как раз сочинил тексты для песен твоего проекта «Olhava» и показывал ей. На что она сказала, что я сдулся — где же, мол, вся боль этого мира? (смеётся) Тогда я решил доказать ей и самому себе, что ещё в силах написать что-нибудь мрачное и торкающее. Так и появился этот текст.

Андрей: Можешь поделиться последним стихом, написанным на данный момент?

Саша:

Андрей: А расскажи, как ты пишешь стихи? Бывает ли, что сочиняется в хорошем расположении духа, или вдохновение приходит, когда всё дерьмово?

Саша: Я пишу очень редко, и в последние разы я просто заставлял себя это делать — когда нужны были тексты для песен. На самом деле, нет какого-то определённого состояния. Просто, бывает, вдохновит что-то или слова идут хорошо, фразы интересные в голове генерируются активней обычного. Тогда и могу что-нибудь написать. Ну, конечно, когда хреново на душе, есть потребность это во что-нибудь выплеснуть чаще, но не всегда получается.

Андрей: Задам традиционный во всех смыслах вопрос. Скажи, какие ориентиры в музыке изначально были главными для группы? Ну и лично для тебя, конечно.

Саша: Мне кажется, мы каждый раз отвечаем на этот вопрос, приводя длинный список одних и тех же банд, потому что вкусы в «Кеаве» у всех разные. Наверное, не стану придумывать что-то новое и приведу в условные ориентиры для группы «Heaven in her arms», «Envy» и проекты Менюка (в особенности, «A Silver Mt. Zion»). Ну и по поводу своих личных вкусов в очередной раз скажу, что у меня неоперабельная «Amenra» в голове и сердце. Я много чего слушал и много чем вдохновлялся, а в последние годы и вовсе слушаю, в основном, всякий медитативный эмбиент/дроун. Но именно «Аменра» — это пока что одна из немногих групп, которой я не просто очарован. То, что они делают в музыке, будто у меня в жилах течёт — настолько сильный отклик находит внутри их творчество. Единственная группа, на выступлении которой я могу впасть в транс и опьянеть без спиртного. Ну и еще Колин для меня - некий недостижимый идеал в плане вокала и подачи.

Андрей: Расскажи про музыкальную сцену в Москве. Нет ли у тебя ощущения, что вы абсолютно одиноки, несмотря на обилие групп, которые играют с вами?

Саша: Честно говоря, я настолько выпал из этой самой сцены, что совершенно сложно её сейчас как-то оценить. Мне кажется, сейчас там уже всё как-то по-другому. Не только в Москве, а вообще. Из московских групп я продолжаю наблюдать, пожалуй, только за братишками Toluca. Они взяли серьёзный, более амбициозный курс, это уже не то, чем все мы занимались лет 5-7-10 назад в этих наших подвалах. Возможно, это обусловлено временем, возможно, дело в самой группе — но так или иначе, сейчас мне их подход нравится, у них хватает сил и дисциплины держать уверенный курс в так называемый «верхний андеграунд». Ну, собственно, как группы новой русской волны вынесли условно тяжёлую, «грязную» музыку в массы — только это совсем другая история. «Толука» в этом плане скорее ближе к REKA, которая уже очень давно перестала восприниматься просто пост-металом из родных подвалов и встала в один ряд со многими зарубежными тяжеловесами. Я их ни в коем случае не сравниваю, просто говорю, что у «Толуки» курс хороший. Так что я искренне желаю парням успеха.

Теперь про вторую часть вопроса — чувствуем ли мы себя одинокими на московской сцене. Ну, честно говоря, я всегда воспринимал нас эдакими аутсайдерами. Очень локальной группой на сцене, которая сама по себе очень локальна. Не знаю, почему. Может, большинству более-менее интересных коллективов (не только московских) мы казались неинтересными. А может, мы просто были недостаточно социально активны. Я, например, не из тех, кто станет активно искать дружбы с локальными авторитетами только ради того, чтобы быть на мази и нас регулярно вписывали в любой интересный движ. Я не говорю о том, хорошо это или плохо — возможно, это естественный для любой тусовки процесс. Но я несколько раз видел, как такое происходит, и со стороны это выглядит забавно. Не моё это. Мы с «Кеавой» как аутисты просто тусили на своей волне, и крепкие отношения с группами, помимо «Толуки», можно по пальцам пересчитать. Когда-то меня действительно удручала эта ситуация — чувствовать себя на каком-то странном отшибе — но сейчас уже, честно говоря, я не думаю об этом. Возможно, потому что не к лицу эти лишние заморочки, это ведь всего-навсего хобби, искусство ради искусства. А возможно, потому, что группа стала занимать гораздо меньше места в моей жизни.

Андрей: Почему это произошло, Саша?

Саша: Прежде всего потому, что я переехал в другой город. На концерты приезжаю крайне редко, на репетиции — только перед концертами. И крайне неохотно, честно говоря. С одной стороны, это обусловлено тем, что я домосед, а с другой — ну, наверное, перегорел. Эмоционально устал от всей этой истории с панк-роком, да и глотку драть надоело.

Я немного завидую своим чувакам, потому что они, кажется, до сих пор получают профит от самого процесса. Им по кайфу просто играть. А для меня очень многое значит выхлоп, отдача, прогресс. Я так устроен. И я, конечно же, не говорю о золотых горах и стадионах. Но если я чувствую, что проект на протяжении стольких лет, по сути, держится примерно в одной и той же категории, меня это удручает. Хочется движения вперёд и всего того, в чём стыдно признаваться: чтобы каждый новый релиз, в который вкладывается так много, был каким-то прорывом. Не только ростом для группы в музыкальном ключе, но и ростом интереса к группе. И когда особой разницы не чувствуешь, начинаешь думать о том, что либо ты делаешь что-то не так, либо просто-напросто недостаточно талантлив. И если со вторым ничего не попишешь, то по поводу первого — мы не стояли на месте, постоянно искали себя, старались делать красиво и честно.

А вообще, вся проблема исключительно в вопросе восприятия — я изначально неправильно позиционировал роль группы в моей жизни. Когда всё начиналось, я был очень заряжен всей этой движухой, слушал, наверное, каждый отечественный скримо-альбом, что выходил, и считал, что это суперкруто – участвовать в подобной банде. Для меня это было влажной школьной мечтой. И когда на первых курсах института мне представился шанс поучаствовать в этом, я нырнул с головой – и на протяжении нескольких лет проецировал все свои творческие амбиции и надежды на «Кеаву», хотя делать этого не стоило. Потому что когда долго так сильно чем-то горишь, ты непременно перегораешь. Нужно было просто расслабиться и получать удовольствие.

Я не хочу, чтобы кто-то решил, что это какая-то антиреклама группе, особенно когда на носу такое важное для нас событие. Хочу подчеркнуть, что я всегда очень ценю трогательные отзывы о «Кеаве» и ни в коем случае не обесцениваю любовь наших слушателей.
А ещё хочу подчеркнуть, что не считаю «Кеаву» неудачным проектом. У нас сформировалась своя база слушателей, и особенно радует, что всё это — люди очень разные. Из разных тусовок, возрастных категорий. Просто на данный момент я не чувствую, что со своей стороны могу предложить группе что-то ещё — что-то кардинально и качественно новое. Поэтому энтузиазма у меня почти не осталось.

Андрей: Но ведь есть что-то, что не даёт уйти в небытие?

Саша: На протяжении долгих лет группа была для меня главным способом делиться творчеством. Как уже говорил, сейчас мы в разных городах, и она мне как жена, в которую я больше не влюблён, но люблю какой-то далёкой любовью, которую многие назовут привычкой — и живём мы раздельно, сплю на диване в своём офисе. Будет странно и страшно представить себя без нее. Я уверен, что в будущем, когда эта история для меня закончится, я буду ностальгировать о репах, гигах, совместном творческом отдыхе. Уверен, временами буду жалеть, что всё это в прошлом.

Собственно, она закончится уже очень скоро, поэтому настоятельно рекомендую всем, у кого есть возможность, посетить нашу презентацию в Москве. В Питере она тоже будет, скоро сделаем анонс.

Андрей: Осознаёшь ли ты влияние своей музыки, своих текстов на других людей?

Саша: Мне и самому хотелось бы знать, есть ли оно вообще — это влияние. Ну, то есть, на протяжении существования группы я получал ряд отзывов — иногда очень лестных и откровенных, но я не осознаю масштабы какого-то влияния моих текстов в целом.

Андрей: Какой отзыв о своём творчестве в «Кеаве» или вне её тебе больше всего запомнился, был самым приятным?

Саша: На защите диплома преподаватель, которая рецензировала мою повесть, произнесла фразу, которая запомнилась. Она сказала:«Психологизм Достоевского не умер». Почему-то это очень польстило.

Если говорить про отзывы в контексте «Кеавы», то больше всего меня тронул отзыв незнакомой слушательницы про текст «Восторга». Ее близкий на тот момент проходил через борьбу со страшной болезнью, и в этой песне она нашла отклик. Не знаю, насколько вообще уместно о таком рассказывать, но меня это слегка тряхнуло. Самые бесценные отзывы — это те, от которых смешанные чувства: с одной стороны, очень приятно, с другой - жутковато. Такие отзывы отрезвляют. Она не знала автора текста, и общалась она не со мной. Она думала, что автор пережил нечто схожее, а я как сейчас помню, что просто лежал на диване в гостях. Мне не было больно ни физически, ни душевно, я просто перебирал в голове красивые фразы и складывал в текст. Подумать только — слова, которые я сочинил почти что от праздной скуки, могут так сильно запасть в душу незнакомому человеку в подобных жизненных ситуациях, послужить чем-то большим, чем простое эстетическое наслаждение. Иногда это даже в голове не укладывается. Есть в этом факте что-то поразительное и трагическое.

Андрей: Есть вещи, которые навевают уныние, помимо музыки и личной жизни?

Саша: Да это может быть что угодно — чаще всего это какие-то триггеры, которые задевают какие-то комплексы или уязвимости в психике. Я вообще рефлексивный чувак, но пытаюсь «держаться ровно».

Андрей: Если бы ты мог обменять музыку на что-то — что бы это было?

Саша: Ты имеешь в виду музыку как род моей деятельности? Если так, то даже не знаю — я никогда не считал и не чувствовал себя музыкантом. Поэтому — на что угодно (смеётся). На что-то, в чём я мог бы творчески реализоваться. Например, я давно хочу написать роман, но никак не выходит довести начатое до конца. У меня была в детстве мечта. Вернее, даже не мечта, а уверенность, что я напишу какую-нибудь особенную фэнтези-серию. Что-нибудь по атмосфере настолько же «волшебное» и чудесное, как Поттериана, которая воспитала меня. Я читал немало серьёзных книг, которые имеют гораздо большую художественную ценность, но серия Роулинг для меня — нечто гораздо большее. Это мир, в котором мне хотелось бы жить. В общем, спустя годы я вспомнил о своём намерении написать особенное фэнтези, и это не даёт мне покоя. Сейчас у меня написана примерно половина, в феврале я застрял и с тех пор не сдвинулся с мёртвой точки. И ещё оно получается совсем не таким, там бы мне жить точно не захотелось. Я не хочу делать просто приключенческое чтиво, я хочу построить приют для таких же, как я сам. Так что недавно я начал подумывать о другом концепте и сеттинге. Но пока что не решаюсь взяться всерьёз. Грустно это всё, в общем.

Андрей: Поговорим о женских образах в твоих текстах. Расскажи о своих отношениях с женщинами. Давай начнём с матери.

Саша: Моя мама очень хорошая. Мало кто из парней скажет иначе про свою, но это правда. Один хреновый врач сказал ей, что она не сможет иметь детей. Поэтому, когда я родился, для неё это было чудом. Из этого вытекала гиперопека с её стороны.

В раннем детстве мне мало в чём отказывали, но и много что запрещали - есть нерастаявшее мороженое, чтоб не заболел, рвать зелёные яблоки, как остальные дети — потому что были проблемы с животом. Я был довольно болезненным ребёнком. И вот эта забота, эта любовь — я им благодарен, очень важно в детстве их получать. Но, наверное, в стремлении меня защитить она перегнула палку — и в результате я столкнулся с реальным миром неподготовленным. Это сказывается на мне и по сей день. Думаю, по той же причине мне не везёт с отношениями. Любовь матери абсолютна и безусловна, не требует ничего взамен. А если взять мою мать — это умножается десятикратно. Я привык воспринимать это как должное и порой даже не чувствую, что люблю её в ответ — возможно, потому, что эта любовь не идёт ни в какое сравнение с получаемой от неё. Возможно, именно поэтому мне кажется, что я не умею любить в принципе, только кратковременно влюбляться.

И вот какая складывается ситуация. В меня влюбляется девушка. Поначалу всё прекрасно, потому что она терпелива, заботлива, и любовь её так же абсолютна и безусловна — на первых порах. А затем начинаются перемены, к которым я не готов, сколько бы это ни повторялось из отношений в отношения. Потому что я привык, что женщина меня любит и заботится во что бы то ни стало, не требуя ничего взамен. Я не говорю, что не даю ничего взамен, но когда я чувствую перемены в отношении к себе, этот контраст всё разрушает. Он делает меня беспомощным. Также, как и контраст, когда идеализированный чистый, почти священный женский образ в голове проявляет качества женщины как человека – то есть как существа, у которого также могут возникать примитивные импульсы и желания, обусловленные природой. Особенно, если мы вместе, но направлены они не на меня. Такие штуки я могу понять, если проанализирую, чем это обусловлено. Но принять — никогда. Из-за предустановок, которые когда-то давно закрепились в подкорках. Они всегда переворачивали идеализированный женский образ с ног на голову и приносили много горечи. При этом я понимал, что подобное отношение, подобные ожидания несправедливы по отношению только к женщинам. Ведь все мы такие. Значит, я разочаровывался не только в них, а во всём человечестве в целом. Борьба разума с природой и плотью — относительно не только женщин, но и меня самого — всегда была одной из ведущих экзистенциальных трагедий в моём творчестве и жизни в целом. Об этом, к слову, мой стих, который я привёл выше в качестве своего любимого.

Несколько лет назад у меня был период затяжной и очень глубокой депрессии. Кажется, до такой степени она ещё никогда не доходила. Я был абсолютно истощён и отчаянно хотелось любви — чуть ли не на клиническом уровне. И в этот вот период у меня ничего не осталось — казалось, закончились абсолютно все духовные ресурсы на то, чтоб выплачивать жалование внутреннему жандарму. Тому, что оберегает от импульсов и соблазнов, которые противоречат каким-то моим незыблемым светлым принципам. А ведь именно осознание того, что я всё ещё сохранил эти свет и чистоту внутри, позволяли мне хоть как-то балансировать на плаву. Мне чувствовалось, что это тот минимум, что делает меня всё ещё достойным спасения. Но в тот период, как я уже сказал, мой жандарм ушёл в отпуск, не осталось сил ничему сопротивляться. И я умудрился за какой-то месяц-два предать вообще всё святое, что во мне было. К счастью, у меня совершенно однозначное негативное отношение к веществам, иначе бы меня сейчас здесь вообще не было — поэтому наркота тут не при чём. Я говорю о моральных штуках. После этого я чувствовал себя максимально грязным и теперь уже по-настоящему пустым — как какой-нибудь герой фильма «Стыд».

Я всё это рассказал, чтобы дать понять, что у меня и к себе есть определённые внутренние требования. Было бы эгоистично желать чего-то только от всех девушек или конкретной девушки — или кого бы то ни было. Я и сам предавал эти требования и принципы, но, по крайней мере, понимаю, что они всё ещё очень для меня важны — и больше я делать этого не хочу ни за что на свете. Говорят, всякий опыт полезен, но я так не думаю. Лично я вынес из этой истории куда больше вреда, чем пользы. Это был абсолютнейший деструктив.

Андрей: Что такое счастье или что такое быть счастливым в твоём понимании?

Саша: Счастье — такая вещь, о которой мне даже говорить неловко. В теории, это состояние души. Не знаю, был ли кто-либо когда-либо по-настоящему счастлив. Наверное, обрести счастье — это обрести гармонию с окружающим. Со своим прошлым, с самим собой в целом. Возможно, всё вообще очень просто, и чтобы стать счастливым, нужно всего лишь простить себя. По-настоящему, где-то на очень глубоком уровне. За всё. Но просто это только в теории, разумеется.

Андрей: Что бы ты хотел изменить в прошлом, чтобы не пришлось сегодня прощать себя?

Саша: На этот вопрос я бы не хотел отвечать. Суть не только и не столько в конкретных проступках, сколько в самовосприятии. Целая куча мелочей откладывается с детства и гложет. Вот, к примеру, тебя унизил в детстве соседский мальчишка, а наказываешь ты всю жизнь себя самого — пусть и ненамеренно. Сначала ты говоришь себе, что вообще о нём не вспоминаешь — это было чертовски давно, глупо и постыдно до сих пор таить обиду. Потом ты нехотя признаешься себе, что ты его, наверное, всё-таки ненавидишь. Но и это оказывается не совсем правдой, потому что затем ты задаёшься вопросом: а не самого ли себя ты за это ненавидишь? За то, что чего-то не сделал или за особенности своего характера, тела и т. д.

И это лишь один пример из возможных, один из сотен, которые откладываются и откладываются. И некоторые из них ты даже не можешь разобрать — когда и почему ты посеял очередное семя ненависти к себе.

Андрей: В паре слов — как был бы устроен мир, если бы всё зависело только от тебя?

Саша: Я очень люблю атмосферу из хороших рождественских фильмов. Если бы всё зависело только от моих мыслей, мир был бы пропитан такой атмосферой круглый год. Я имею в виду не столько атрибутику, сколько эту вот идеализированную ламповость, которой проникнешься попьяне за новогодним столом, и сердце заскулит от сантиментов, а затем — из-за контраста с реальностью — сделается горько.

Андрей: Задаёшься ли ты вопросом «ЗАЧЕМ?»? И находишь ли ответы? Зачем вообще всё?

Саша: Я уже давно стараюсь об этом не думать, иначе сяду на таблетки (улыбается). Как уже говорил, я закончил с самокопаниями, потому что для меня это всё слишком деструктивная херня.

Андрей: Хотелось бы что-нибудь добавить ко всему уже сказанному? Может, пожелать что-то всем, кто прочёл это интервью?

Саша: Всем, кто читает этот текст, я бы хотел сказать вот что. Когда тяжело, когда душит тоска — помните, что это просто химия. Всего лишь какая-то реакция в организме, что-то сбоит или чего-то ему не хватает. Такое бывает. Главное помнить об этом и переждать. Потому что мир внезапно не поменялся — всё в порядке, всё идёт своим чередом. Не стоит поддаваться таким состояниям и идти на крайние меры — даже если очень хочется. Мало кто станет кончать с собой, когда подхватит простуду или сломает руку, верно? Даже если вы простужаетесь или ломаете себе что-нибудь довольно часто. По возможности, обратитесь к специалисту. А вообще, держите в себе эту мысль, пусть она будет точкой опоры — по крайней мере, мне это помогало. Это — химия. Ничего больше. Не нужно персонифицировать тоску, не нужно её возвышать, возводить ей храм, падать перед ней на колени. Бывают штуки, с которыми не справиться без лекарств, серьёзного лечения. Но восприятие и самовнушение всё-таки зачастую играют огромную роль.

Закончу сейчас пафосной вещью. Бывает труд, а бывает рабство. Каждый день, в конце концов — это труд сердца. Так постарайтесь же не быть у него в рабстве — пусть это будет благостный труд.

Андрей: А самому себе что бы ты сказал или пожелал?

Саша: Прости меня, Сашка.