Vive la révolution!

Посетители Парижа част задаются вопросом: если Французская революция 1789 года была таким важным событием, то почему от Бастилии, штурм которой 14 июля 1789 года стал самым драматическим моментом революции, не осталось и следа? Решив уничтожить то, что они считали символом тирании, «победители Бастилии» немедленно стали разбирать здание. Даже колонна в центре оживленной площади Бастилии не связана с 1789 годом: она увековечивает память тех, кто погиб в другом восстании поколением позже во время «июльской революции» 1830 года.

Наследие Французской революции можно найти не в физических памятниках, а в идеалах свободы, равенства и справедливости, которые до сих пор вдохновляют современные демократии. Более амбициозные, чем американские революционеры 1776 года, французы 1789 года не просто боролись за свою национальную независимость: они хотели установить принципы, которые заложат основу для свободы людей повсюду. В Декларации независимости Соединенных Штатов кратко упоминались права на «свободу, равенство и стремление к счастью», не объясняя, что имеется в виду или как их реализовать. Во французской «Декларации прав человека и гражданина» излагаются права, которые включают свободу и равенство, а также изложена система государственного управления, которая позволит гражданам защищать свои права.

Гораздо более открыто, чем американцы, французские революционеры признавали, что сформулированные ими принципы свободы и равенства ставят фундаментальные вопросы по таким вопросам, как положение женщин и оправдание рабства. Во Франции, в отличие от США, эти вопросы обсуждались горячо и открыто. Первоначально революционеры решили, что «природа» отказывает женщинам в политических правах и что «насущная необходимость» требует сохранения рабства во французских заморских колониях, где 800 000 рабов превосходили 670 000 в 13 американских штатах в 1789 году.

Однако по мере продолжения революции, ее законодатели пошли на более радикальные шаги. Закон, переопределяющий брак и узаконивший развод в 1792 году, предоставил женщинам равные права предъявлять иск о разводе и опеке над ребенком; к тому времени женщины создали свои собственные политические клубы, некоторые из них открыто служили во французской армии, и в красноречивой «Декларации прав женщины» Олимпия де Гуж настаивала на том, чтобы им должно быть разрешено голосовать и занимать должности. Женщины достигли такого большого влияния на улицах революционного Парижа, что мужчины-законодатели пытались запретить их деятельность. Почти в то же время, в 1794 году, столкнувшись с массовым восстанием среди порабощенных чернокожих в самой ценной карибской колонии Франции, Сан-Доминго, французское Национальное собрание отменило рабство и сделало своих бывших жертв полноправными гражданами. Чернокожие стали депутатами французской легислатуры, а к 1796 году черный генерал Туссен-Лувертюр стал официальным главнокомандующим французскими силами в Сан-Доминго, который в 1804 года станет независимой страной Гаити.

Инициативы Французской революции, касающиеся прав женщин и рабства, являются лишь двумя примерами того, как французские революционеры экспериментировали с радикально новыми идеями о значении свободы и равенства, которые все еще актуальны. Но Французская революция сегодня важна не только потому, что она предприняла такие радикальные шаги, чтобы расширить определения свободы и равенства. Движение, которое началось в 1789 году, также показало опасность, присущую попыткам переделать целое общество за одну ночь. Французские революционеры первыми предоставили право голоса всем взрослым мужчинам, но они также первыми столкнулись с теневой стороной демократии, демагогическим популизмом и последствиями взрыва «новых медиа», которые изменили политическое общение. Революция продемонстрировала первую полномасштабную попытку навязать светские идеи перед лицом громкой оппозиции со стороны граждан, провозгласивших себя защитниками религии. В 1792 году революционная Франция стала первой демократией, начавшей войну за распространение своих ценностей. Главным следствием этой войны стало создание первой современной тоталитарной диктатуры, в лице Комитета общественного спасения во время Эпохи Террора. Спустя пять лет после окончания террора Наполеон Бонапарт, получивший известность в результате войны, возглавил первый современный государственный переворот, оправдывая его, как и многие другие диктаторы после него, тем, что только авторитарный режим может гарантировать общественный порядок.

Тот факт, что Наполеон обратил вспять расширение прав женщин и вновь ввел рабство во французских колониях, напоминает нам о том, что он, как и многие его подражатели в последние два столетия, определил «общественный порядок» как отказ от любого расширенного определения свободы и равенства. Наполеон также отменил выборы, положил конец свободе прессы и восстановил общественный статус католической церкви. Будучи преисполнен решимости сохранить и даже расширить иностранные завоевания революционеров, он продолжил начатую ими войну, но французские армии теперь боролись за создание империи, более не пытаясь принести свободу другим народам.

Актуальность Французской революции для современных дебатов является причиной, по которой я решил написать «Начало нового мира: История Французской революции» (2020), первый исчерпывающее англоязычное изложение этих событии для широкого круга читателей более чем за последние 30 лет. Изучая и преподавая историю Французской революции на протяжение своей карьеры, я очень хорошо знаю, что это был не просто идеалистический крестовый поход за права человека. Если падение Бастилии остается неизгладимым символом стремления к свободе, другой общепризнанный символ Французской революции, гильотина, напоминает нам, что движение также было отмечено насилием. Американские отцы-основатели, отказавшиеся рассматривать вопрос о предоставлении прав женщинами или отказе от рабства, хоть мы теперь справедливо ставим им это в упрек, имели здравый смысл не допускать, чтобы их разногласия превратились в убийственную вражду. Ни одному из них и в голову не пришло сказать, подобно французскому законодателю Пьеру Верньо накануне своей казни, что их движение, «подобно Сатурну, пожирает собственных детей».

Трудно не увидеть связь между радикализмом идей Французской революции и ознаменовавшим их насилием. В своей книге я знакомлю читателей с персонажем Папашей Дюшеном, который выражал популистские стремления революции. Сейчас мы назвали бы Папашу Дюшена мемом. Он не был реальным человеком: вместо это он был персонажем, знакомым зрителям в популярных парижских театрах, где он действовал как представитель простонародья. После начала революции целый ряд журналистов начал публиковать брошюры, предположительно написанные Папашей Дюшеном, в которых они требовали, чтобы Национальное собрание сделало больше для помощи бедным. Небольшие газеты, которые использовали его имя, на первой полосе имели грубую гравюру с изображением Папаши Дюшена в грубой рабочей одежде. Держа топор над головой, с двумя пистолетами, прикрепленными к его поясу, и мушкетом на боку, Папаша Дюшен был визуальным символом связи между революцией и народным насилием.

Хотя его грубый язык и постоянная угроза прибегнуть к насилию оттолкнули более умеренных революционеров, Папаша Дюшен был живым воплощением одного из основных принципов, заложенных в Декларации прав человека и гражданина. В шестой статье этого документа утверждалось, что «закон является выражением общей воли», и обещалось, что «все граждане имеют право участвовать лично или через своих представителей в ее учреждении». Вымышленное послание Папаши Дюшена для читателей, какими бы бедными и необразованными они ни были, состояло в том, что обычный человек может претендовать на голос в политике.

Как и у современных популистов, у Папаши Дюшена была простая политическая программа. Элиты, которые правили Францией до 1789 года, обогатились за счет народа. Они должны дпоелиться своей властью и богатством. Когда революция не сразу улучшила жизнь масс, Пер Дюшен обвинил более умеренных лидеров движения в том, что они используют ее в своих интересах. Журналисты, которые писали под псевдонимом Папаша Дюшен, использовали красочный язык, пронизанный матом; они настаивали на том, что их вульгарность показывала, что они «говорят, так, как оно есть». Их тон был обвинительным и мстительным; они хотели, чтобы их противники были унижены и во многих случаях отправлены на гильотину. Жак-Рене Эбер, самый успешный журналист из Папаши Дюшена, построил политическую карьеру благодаря своему успеху в использовании средств массовой информации. В разгар Эпохи Террора он протолкнул создание «революционной армии», контролируемой его друзьями, чтобы запугать врагов революции, и, казалось, был на грани захвата власти.

Максимилиан Робеспьер и его более умеренные коллеги в Комитете общественного спасения опасались, что популистское движение Эберу может лишить их власти. Они решили, что у них не было другого выбора, кроме как противостоять Эберу и его последователям, даже если это означало отчуждение «базы» простых жителей Парижа, знаменитых санкюлотов. Используя ту же самую клеветническую тактику, которую довел до совершенства Папаша Дюшен, они обвинили Эбера в подозрительных интригах с иностранцами и других сомнительных действиях. Как и многие хулиганы, Эбер быстро рухнул, столкнувшись с серьезными противниками, решившими дать отпор; толпа, которая приветствовала его отправку на гильотину в марте 1794 года, была больше, чем на многих казнях, которые он спровоцировал. Но он и другие Папаши Дюшена, а также их коллеги-женщины, Мамаши Дюшены, процветавшие в некоторые моменты революции, многое сделали для того, чтобы превратить движение из великодушного крестового похода за права человека в кучу-малу, в которой только самые громкие голоса могли быть услышаны.

Неоднозначное наследие демократического импульса Французской революции, столь ярко воплощенное в образе Папаши Дюшена, подчеркивает, каким образом движение, начатое в 1789 году, остается для нас и вдохновением, и предостережением сегодня. За более чем 200 лет после штурма Бастилии никто так и не сформулировал стремление человека к свободе и справедливости более красноречиво, чем французские революционеры, и никто не продемонстрировал более четко опасности, к которым может привести одностороннее преследование этих целей. Карьера наиболее известного из радикальных французских революционеров, Робеспьера, является самой яркой демонстрацией этого факта.

Робеспьера помнят, потому что он был самым красноречивым защитником диктатуры, созданной в самый радикальный период революции, в месяцы, известные как Эпоха Террора. Выступление Робеспьера о принципах революционного правительства, произнесенное 25 декабря 1793 года, послужило бескомпромиссным доказательством законности крайних мер для победы над теми, кого он назвал «врагами свободы». Как это ни парадоксально, настаивал он, единственный способ создать общество, в котором граждане могли бы пользоваться индивидуальными свободами, обещанными в Декларации прав, — это приостановить эти права до окончательного разгрома противников революции.

Коллеги Робеспьера из всемогущего Комитета общественного спасения выбрали его для защиты своей политики, потому что он был не просто глашатаем жестких мер против своих оппонентов. С момента своего первого появления в качестве одного из 1200 депутатов Генеральных штатов созванных Людовиком XVI в мае 1789 года, его коллеги-законодатели признали умственные способности молодого провинциального адвоката и его непоколебимую приверженность идеалам демократии. Аристократ-ренегат граф де Мирабо, самый выдающийся представитель революционных «патриотов» в 1789 году, но часто циничный прагматик, быстро оценил своего коллегу: «Этот человек далеко пойдет, потому что он верит всему, что говорит». В отличие от Папаши Дюшена, Робеспьер всегда тщательно одевался и говорил на чистом, образованном французском языке. Другие революционные лидеры вроде будоражившего толпы оратора Жоржа Дантона, были счастливы присоединиться к бунтующим толпам на улицах; Робеспьер никогда лично не принимал участия ни в одном из взрывов насилия Французской революции. Тем не менее, никто не связан с насилием Эпохи Террора так, как Робеспьер.

Но свести наследие Робеспьера к его связи с террором - значит упустить из виду важность его роли как одного из наиболее красноречивых сторонников политической демократии в истории. Когда большинство депутатов в революционного Национального собрания пытались ограничить политические права для всех, кроме состоятельных представителей мужского пола, Робеспьер напомнил им о Декларации прав, в которой свобода означала иметь право голоса при принятии законов, которым граждане должны подчиняться. «Является ли закон выражением общей воли, когда большинство тех, для кого он сделан, не могут способствовать ее формированию?» - спросил он. Задолго до наших сегодняшних дебатов о неравенстве в доходах он осудил систему, которая передала реальную политическую власть в руки богатых: «Самая невыносимая из всех – аристократия богачей.» В первые годы революции Робеспьер твердо защищал свободу прессы и призывал к отмене смертной казни. Когда белые колонисты настаивали на том, что Франция не может выжить экономически без рабства, Робеспьер закричал: «Долой колонии, если они нарушают принцип!»

Объяснение того, как Робеспьер, принципиальный защитник свободы и равенства, стал всего за несколько коротких лет ведущим сторонником системы революционного правительства, которая предзнаменовала тоталитарные диктатуры 20-го века, является, пожалуй, самой большой проблемой в защите наследия Французской революции. Робеспьер не был невинным, и в последние месяцы его короткой политической карьеры - ему было всего 36 лет, когда он умер - своими неловкими столкновениями с коллегами нажил себе немало врагов. В отличие от Папаши Дюшена, Робеспьер никогда не воспринимал насилие как самоцель, и тщательное изучение его карьеры показывает, что он часто пытался найти способы ограничить ущерб, нанесенный политикой, которую он изначально не одобрил. В 1792 году, когда большинство его соратников-якобинцев приняли призыв к революционной войне для обеспечения безопасности Франции путем свержения окружающих ее враждебных монархий, Робеспьер предостерег от иллюзии, что другие народы обратятся против своих правительств, чтобы поддержать французов. «Никто не любит вооруженных миссионеров», - предостерегал он, чему могли бы внять и современные американские лидеры.

Когда радикалы вроде Эберв, начали кампанию по «дехристианизации» Франции, чтобы заставить замолчать оппозицию усилиям движения по реформированию католической церкви и распродаже ее собственности на благо революции, Робеспьер обуздал их. Он признал, что большинство населения не было готово принять радикальное секуляристское движение, стремящееся превратить церкви в «храмы разума» и ставить на кладбищах знаки, называющие смерть «вечным сном». Вместо этого Робеспьер предложил ввести очищенный и упрощенный «культ Высшего Существа», который, по его мнению, могли принять верующие, не отказываясь от своей веры в высшую силу и бессмертие души.

Робеспьер знал, что самые злейшие противники революции были мотивированы верностью католической церкви. Революция не началась как антирелигиозное движение. Согласно правилам, использовавшимся на выборах в Национальное собрание в 1789 году, четверть всех депутатов были священнослужителями из католической церкви, учреждения, настолько вплетенного в ткань жизни населения, что вряд ли кто-либо мог представить ее исчезновение. Критика того, что Церковь стала слишком богатой и что многие из ее верований не соответствовали стандартам разума, продвигаемым Просвещением, была широко распространена даже среди священников, но большинство надеялось увидеть религию, как и любой другой аспект французской жизни «возрожденной» импульсами революции, а не уничтоженной.

Противостояние революционеров с Церковью началось не со спора о верованиях, а из-за неотложной необходимости преодолеть кризис доходов правительства, который вынудил короля Людовика XVI изначально созвать национальное собрание. Решив избежать хаотичного банкротства и не желая повышать налоги с населения, законодатели решили, спустя четыре месяца после штурма Бастилии, отдать огромную собственность католической церкви «в распоряжение нации». Многие католические священнослужители, особенно малооплачиваемые приходские священники, негодовали по поводу роскошь, в которой жили их аристократические епископы и поддерживали экспроприацию церковной собственности и идею о том, что правительство, взявшее на себя ответственность за финансирование учреждения, имеет право реформировать его. Другие, однако, рассматривали реформу Церкви как прикрытие для вдохновленной Просвещением кампанию против их веры, и значительная часть мирян поддерживала их. В одном из регионов Франции крестьяне сформировали «католическую и королевскую армию» и восстали против революции, которая предположительно была осуществлена в их пользу. Женщины, которые нашли в культе Марии и святых женщин источник психологической поддержки, часто оказывались на переднем крае этого религиозного сопротивления революции.

Для сторонников революции эта религиозная оппозиция их движению выглядела как общенациональный заговор, препятствующий прогрессу. Все более жесткие меры, принимаемые для подавления сопротивления церковной реформе, предопределили политику Эпохи Террора. Погружение в войну весной 1792 года, отчасти оправданное тем, что оно должно было показать внутренним противникам революции, что они не могут надеяться на какую-либо поддержку из-за рубежа, позволило революционерам выставить разрушения, вызванные непримиримыми католиками, как форму измены. Подозрения, что Людовик XVI, принявший требование об объявлении войны, и его жена Мария-Антуанетта тайно надеялись на быстрые поражение французских войск, которое позволило бы иностранным армиям восстановить их на престоле, привело к их заключению и казни.

Обвинения в иностранном вмешательстве в революционную политику, так называемый иностранный заговор, который предположительно включал выплату крупных сумм денег ведущим депутатам для продвижения особых интересов и подрыва французской демократии, были еще одним источником страхов, которые питали Эпоху Террора. Окунувшись в море «фальшивых новостей», политические лидеры и рядовые граждане утратили чувство перспективы и стали все более готовыми поверить даже в самые надуманные обвинения. Робеспьер, чья личная честность принесла ему прозвище «Неподкупный», особенно быстро начинал подозревать любого из своих коллег, которые, казалось, были готовы терпеть тех, кто обогатился в результате революции или имел контакты с иностранцами. Вместо того, чтобы жаждать власти, именно слабость Робеспьера в том, что он рассматривал любые разногласия с ним как признак коррупции, побудила его поддержать ликвидацию многих других революционных лидеров, включая таких деятелей, как Дантон, которые когда-то были его близкими союзниками. Другие, более циничные политики присоединились к Робеспьеру в расширении Эпохи Террора, посчитав, что их лучший шанс на выживание состоит в том, чтобы победить своих соперников, прежде чем они сами смогут стать мишенью.

Хотя токсичная политика ее наиболее радикального периода сделал многое для дискредитации революции, Эпоха Террора, которая продлилась немногим больше одного года из 10 лет, прошедших между взятием Бастилии и государственным переворотом Наполеона, также была временем важных демократических экспериментов. В то время как тысячи простых французских мужчин и женщин оказались несправедливо заключенными в тюрьму во время террора, тысячи других – хотя только мужчин - впервые заняли государственные должности. Тот же революционный законодательный орган, который поддерживал Робеспьера и Комитет общественного спасения, сделал первые шаги по созданию современной системы национального благосостояния и принял планы создания всеобъемлющей системы государственного образования. Революционная Франция стала первой страной, которая создала систему всеобщего воинского призыва и пообещала рядовым солдатам, что, если они окажутся на поле битвы, не будет никакого звания, до которого нельзя было бы дослужиться. Идея о том, что обществу чтобы функционировать нужен привилегированный класс лидеров, была оспорена как никогда.

Среди людей скромного происхождения, которые поднялись на должности, которых они никогда не могли достичь до 1789 года, был молодой артиллерийский офицер, чей сильный корсиканский акцент выдавал в нем провинциала. Наполеон Бонапарт, простой лейтенант во время штурма Бастилии, он был произведен в генералы всего четыре года спустя, после того как поразил брата Робеспьера Августина своим умением разбить британские силы вторжения на южном побережье Франции. Спустя пять лет после свержения Робеспьера 27 июля 1794 года – или 9 термидора II года, согласно новому календарю, принятому революционерами, чтобы подчеркнуть свой полный разрыв с прошлым, - Наполеон присоединился к ряду революционных политиков, чтобы свергнуть республиканский режим, сформированный революцией и заменил его тем, что вскоре стало системой единоличного правления. С тех пор захват власти Наполеоном приводился в качестве доказательства того, что Французская революция, в отличие от американской, была по сути своей неудачей. Часто говорят, что французские революционеры пытались сделать слишком много изменений слишком быстро, и насилие движения оттолкнуло слишком много населения, чтобы оно могло преуспеть.

Принять такой вердикт о Французской революции значит проигнорировать важный, но малоизвестный аспект ее наследия, а именно способ, которым лидеры движения, полные решимости вырваться из разрушительной политики Эпохи Террора после смерти Робеспьера пытались, как выразился один историк «выйти из террора» и создать устойчивую форму конституционного правления. Годы, отмеченные в учебниках истории как период «термидорианской реакции» и Директории, составляют почти половину десятилетия Французской революции, с июля 1794 по ноябрь 1799 года. Они дают поучительный урок о том, как общество может попытаться привести себя в порядок после опыта, в ходе которого были нарушены все обычные правила политики.

Один простой урок, извлеченный из годов после Террора многими политиками, заключался в том, чтобы свалить все ошибки на одного человека. После смерти Робеспьера превратили в «жаждущего крови тигра», который якобы хотел стать диктатором или даже королем. Слишком хорошо понимая, что на самом деле тысячи других помогали революционнму правительству функционировать, преемники Робеспьера под давлением вынуждены были привлечь к ответственности по крайней мере некоторых лидеров Террора. Порой этот процесс выходил из-под контроля, как во время «белого террора» в 1795 году, когда разгневанные толпы убивали политических заключенных в городах на юге. Однако в целом лидерам республиканцев после 1794 года удалось убедить население в том, что перегибы Террора не повторятся, даже если некоторые из власть имущих были столь же глубоко вовлечены в него, как и Робеспьер.

В течение пяти лет после казни Робеспьера Франция жила в квазиконституционной системе, в которой законы рассматривались двухпалатным законодательным органом и обсуждались в относительно свободной прессе. Правда, в ряде случаев Директория (правящий совет из пяти человек) «исправляла» результаты выборов, чтобы обеспечить себе власть, подрывая авторитет конституции, но массовые аресты и произвольные судебные процессы, которыми отметилась Эпоха Террора, больше не повторились. Политика Директории позволила экономике страны восстановиться после беспорядков революционных лет. Жесткая по отношению к бедным, которые идентифицировали себя с Папашей Дюшеном, она укрепила образовательные реформы, начатые во время Террора. Наполеон будет опираться на успехи Директории в создании современной, централизованной системы управления. Он сам был одним из многих военных лидеров, которые позволили Франции победить своих континентальных врагов и заставить их признать территориальные завоевания.

Хотя законодательные дебаты в этот период отражали поворот против расширенных прав, предоставленных женщинам в начале революции, ранее принятые законы не были отменены. Несмотря на активную кампанию, которую вели лишенные земель владельцы плантаций, термидорианцы и Директория сохранили права, предоставленные освобожденным чернокожим во французских колониях. Чернокожие мужчины из Сан-Доминго и Гваделупы были избраны депутатами и приняли участие в парламентских дебатах. В Сан-Доминго черный генерал Лувертюр командовал французскими силами, которые победили британское вторжение, в 1798 году он был назначен губернатором колонии. Его сила была настолько велика, что к этому времени американское правительство, вовлеченное в «квази-войну» с Францией, вступило в прямые переговоры с ним, надеясь оказать давление на Париж, чтобы положить конец преследованиям американских торговых судов в Карибском море.

Французская республика после Робеспьера больше всего была подорвана нелояльностью собственной политической элиты. Даже до того, как Наполеон неожиданно вернулся из экспедиции в Египет, куда он был отправлен в середине 1798 года, многие из ключевых фигур режима решили, что конституция, которую они сами помогли составить после падения Робеспьера, предоставила слишком много возможностей для соперников, которые могли бросить им вызов. То, что Наполеон обнаружил осенью 1799 года, было не страной, находящейся на грани хаоса, а толпой политиков, конкурирующих друг с другом, чтобы спланировать перевороты для удержания власти. Он смог выбрать союзников, которые казались ему наиболее подходящими для его целей, зная, что ни один из них не имел популярности или харизмы, чтобы противостоять ему после свержения Директории.

История Французской революции не доказывает, что радикальные попытки изменить общество обречены на провал или что диктатура Наполеона была ее неизбежным итогом. Но и нельзя приветствовать ее как была предшественницу современных идей о свободе и равенстве. Стремясь к достижению этих целей, французские революционеры обнаружили, как яростно некоторые люди - не только привилегированные элиты, но и многие обычные мужчины и женщины - могут противостоять этим идеям и насколько опасным может стать нетерпение их собственных сторонников. Обоснование Робеспьером диктаторских методов преодоления сопротивления революции имело определенную логику, но оно открыло дверь для многих злоупотреблений.

Однако, несмотря на все свое насилие и противоречия, Французская революция остается значимой для нас. Игнорировать или отвергать наследие ее призывов к свободе и равенству равносильно узакониванию авторитарных идеологий или аргументов в пользу врожденного неравенства определенных групп людей. Если мы хотим жить в мире, основанном на уважении основных прав личности, нам необходимо извлечь уроки, как положительные, так и отрицательные, из великих усилий по продвижению тех идеалов, которые разрушили Бастилию в 1789 году.

Оригинал: Aeon

Авторы: Джереми Попкин

Перевел: Ян Веселов

P. S. Подписывайтесь на наш канал в Телеграмме. Если Вы хотите поблагодарить и материально простимулировать авторов канала, у нас есть Яндекс кошелёк для пожертвований.