Брошенные умирать

За последние десятилетия правые по всему миру достигли выдающихся успехов: крайне правые популисты пришли к власти в странах от США до Индии и от Турции до Бразилии, даже в большинстве демократий, в которых правые экстремисты остаются относительно слабыми, правят правоцентристы или центристы. Ангела Меркель уже 14-й год занимает пост канцлера Германии, в Австралии переизбрали правого либерала Скотта Моррисона, а во Франция президентом стал центрист Эммануэль Макрон.

В политике выигрыш одной партии всегда оказывается проигрышем для другой. В то время как правые доминируют в большинстве стран, количество демократий, управляемых левыми, приближается к историческим минимумам. В Испании, Португалии, Дании и Мексике у власти левые лидеры. Пожалуй, сюда еще можно прибавить и Канаду, но действующему премьеру будет не просто удержаться у власти на предстоящих выборах. На этом, собственно, и все.

В последние годы немало чернил (в том числе и моих) было потрачено чтобы объяснить удивительный успех правых. Особый фокус на этом затруднил понимание столь же значительных преобразований, происходящих в левой части политического спектра: продолжающийся упадок социал-демократии, быстрый подъем и столь же стремительное падение крайне левых и недавний рост зеленых и либеральных партий.

Истинный смысл этих процессов затмевает тот факт, что их обычно обсуждают в отрыве друг от друга. В результате все большее число наблюдателей предполагают, что недавний успех зеленых партий, особенно в Западной Европе, знаменует собой конец популистской волны. По их мнению, чтобы получить больше голосов, крайне левым и социал-демократам стоит подражать зеленым. А чтобы победить правых популистов, им следует сменить тему разговора, ведь в конечном счете избиратели больше заботятся об окружающей среде, чем о миграции. Но это упускает из виду довольно очевидный момент: зеленые в значительной степени преуспели за счет привлечения избирателей, которые ранее выбирали социал-демократические или крайне левые партии. Даже если конкуренты зеленых партий могут улучшить свое относительное положение, изменив свои предвыборные программы, усиленная конкуренция за одну и ту же группу избирателей вряд ли нарушит электоральное господство правых.

Чтобы понять реальное затруднение, с которым сталкиваются левые в Западной Европе, Северной Америке и за ее пределами, необходимо признать, что эти события являются различными проявлениями одной и той же тенденции: в большинстве развитых демократических стран социальные и культурные проблемы в последние десятилетия вытеснили экономические в качестве основной линии политического разделения. Это позволило партиям зеленых захватить растущую долю образованного городского электората, утвердившись в качестве главной силы слева. Но та же тенденция усложнила для левых обращение к своему традиционному рабочему электорату, ослабив как социал-демократические, так и крайне левые партии. Если левые партии не смогут найти способ расширить свой сокращающийся электорат, они, вероятно, продолжат проигрывать правым.

Примат культуры

На протяжении большей части двадцатого века социал-демократические движения, вроде Лейбористов или Социал-демократической партии Германии, добились монополии на голоса подавляющего большинства левых избирателей. Их успех во многом был обусловлен условиями, которые считались само собой разумеющимися: большим количеством «синих воротничков» и приматом экономических вопросов.

Сосредоточение внимания на экономических проблемах дало социал-демократическим партиям огромное преимущества в индустриальных частях западного мира. За редким исключением, почти каждый фабричный город в крупной демократии был естественной вотчиной левых сил: будь то Халл в Англии или Зиндельфинген в Германии, Скрантон в США или Брисбен в Австралии, большинство рабочих надежно голосовали за партии, борющиеся за права профсоюзов, более высокую заработную плату и щедрые социальные услуги.

В то же время, примат экономических вопросов также позволил социал-демократическим движениям создать базу поддержки среди значительных слоев среднего класса. Левые праздновали победы не только на крупных фабриках Халла, но и на мощеных улицах Хампстеда (элитный район Лондона), и они могли рассчитывать на поддержку не только пролетарских жилых кварталах Зиндельфингена, но и в стильных квартирах Швабинга. Хотя лишь немногие банкиры или врачи голосовали за левых, это делали многие студенты, художники, учителя, государственные служащие и некоммерческие работники. Называйте это богемно-пролетарской коалицией, если хотите.

Столь разнородную политическую коалицию всегда было непросто объединить. Даже 50 лет назад два крыла были разделены по таким важным социальным и культурным вопросам, как права геев. Успешные консервативные партии побеждали всякий раз, когда им удавалось отделить значительную часть левой коалиции, создав собственную внушительную межклассовую коалицию. Но практически в каждой демократии по всему миру богемно-пролетарская коалиция позволяла главной левой партии набирать около трети голосов и придавала большую стабильность политической системе в целом.

Но сейчас эти условия исчезают, и доля голосов социал-демократических партий падает. Если в 1994 году на выборах в Европарламент социал-демократы получили более трети голосов, то на последних выборах их доля снизилась до одной пятой.

Некоторые из причин упадка напрямую связаны со структурными сдвигами в экономике. Поскольку большая часть мирового производства переместилась на фабрики Китая и Юго-Восточной Азии, развитые экономики, основанные на промышленности, переориентировались на сектор услуг и, соответственно, увеличение числа "белых воротничков». Одна из главных причин поражения социал-демократических партий заключается в том, что все меньше и меньше людей сейчас оказываются в окружении, которое изначально породило эти движения.

Но объяснить, почему социал-демократическим партиям не получается обратиться к широкому кругу населения, может и другая причина. Впервые за столетие определяющее политическое разделение в большинстве западных демократий является культурным, а не экономическим, что значительно увеличивает расстояние между низкооплачиваемыми работниками и выпускниками университетов и делает несравненно труднее компромисс, когда их взгляды и интересы расходятся.

Еще несколько десятилетий назад социологу, которому нужно было предсказать партийную идентификацию избирателя, достаточно было бы поинтересоваться их экономическим положением. А если бы ему разрешили спросить только об одной политической мере, то он спросил бы избирателя об отношении к налогам и государству всеобщего благосостояния: те, кто поддерживал повышение налогов и увеличение "социалки", тот, вероятнее всего, проголосовал бы за левые партии, а тот, кто поддерживал обратное - за правые.

Но на многих недавних выборах, от Австрии до США, доходы избирателей были плохим показателем политических пристрастий. Их предпочтения в отношении экономической политики также не являются определяющими для их поведения на избирательных участках. В большей части Европы сейчас совсем не удивительно встретить сторонника левых, выступающего за сокращение налогов и сторонника правых, выступающего за государство всеобщего благосостояния. Даже в Соединенных Штатах часть правых популистов бросает вызов давней экономической ортодоксии Республиканской партии, начиная от Дональда Трампа, противника свободной торговли, и заканчивая Такером Карлсоном (ведущего Fox News), называющего нынешнюю экономическую систему «врагом здорового общества».

Вместо вопроса о налогах, социолог, которому поручено прогнозировать поведение избирателей на основе их политических предпочтений, сегодня с большей вероятностью задал бы им вопросы по социальным вопросам: те, кто приветствуют миграцию и считают, что демократии обязаны принимать беженцев, проголосует за левых, а те, кто видят в миграции больше риска, чем выгоды и выступают за ограничение приема беженцев – за правых.

Именно этот примат социальных и культурных вопросов сделал практически невозможным объединение двух сторон традиционной коалиции социал-демократических партий. И хотя экономические различия между Халлом и Хампстедом долгое время были значительными, культурный разрыв между этими местами гораздо более очевиден: вместо того, чтобы просто находиться в напряжении, они по многим вопросам диаметрально противоположны друг другу.

Что еще хуже, по культурным вопросам гораздо сложнее найти компромисс, чем по экономическим. Если левая пролетарская база отдает приоритет более высоким пенсиям, а ее городские сторонники хотят, чтобы власти не экономили на культуре, образовании или государственной службе, традиционные социал-демократические партии могли бы выполнить некоторые (если не все) требования каждой стороны. Но подобного расклада гораздо сложнее достичь по таким глубоко эмоциональным вопросам, как аборты, права сексуальных меньшинств или иммиграция. Например, однополые браки могут быть легализованы, либо нет. И хотя теоретически возможно достичь компромисса в отношении числа иммигрантов, которых должна принять страна, символическая важность многих из этих дебатов затрудняет сохранение средней позиции на практике: для многих городских и образованных избирателей любое ограничение на количество иммигрантов или беженцев пахнет расизмом. Между тем, многие избиратели рабочего класса отвергают такой подход в знак того, что партии, которые когда-то представляли их, давно предали их.

Несмотря на сложность поиска компромисса по культурным вопросам, социал-демократические партии в значительной степени пытались сохранить свою традиционную коалицию, умиротворяя как пролетарское, так и богемное крыло своей коалиции. В итоге они отвергли от себя оба. По всему западному миру большое количество избирателей рабочего класса мигрировало слева направо: на многих недавних выборах такие партии, как австрийская Партия свободы, Альтернатива для Германии или Партия Брексита, вышли на первое место среди «пролетариата». Между тем, многие городские и образованные избиратели, особенно в странах с системой пропорционального представительства, покинули социал-демократические движения в пользу зеленых и либеральных партий. Богемно-пролетарская коалиция мертва, и неспособность социал-демократических партий признать этот неизбежный факт только способствует ее скатыванию в электоральное небытие.

Когда красная роза увядает

В течение нескольких коротких лет упадок традиционных социал-демократических партий открыл неожиданный путь для крайне левых. Поскольку социал-демократические партии пришли в упадок из-за тяжести структурных изменений, новые левые политики утверждали, что их проблемы связаны с принятием более умеренного (или «неолиберального») набора политических мер. Они утверждали, что необходимо восстановить прежнее положение этих партий посредством возвращения к лозунгам более раннего периода левой политики: непреклонном акценте на экономических интересах рабочего класса в сочетании с обещанием социальной революции.

И в течение нескольких лет эта стратегия казалась серьезным прорывом. В 2015 году лидером Лейбористской партии неожиданно был избран Джереми Корбин, семидесятилетний бэкбенчер (член Палаты общин, не входящий в теневой или реальный Кабинет министров) с давними связями с широким кругом левых групп. В первые месяцы своего пребывания в должности он пользовался огромной популярностью среди молодых избирателей. Летом 2017 года толпа из 100 000 посетителей крупнейшего британского музыкального фестиваля Гластонбери переиначила на свой лад знаменитый рифф группы The White Stripes, повторяя: «Оооооо Дже-ре-ми Кор-бин!»

Корбин был не единственный левым политиком, оказавшимся в центре внимания. В Греции левопопулистская СИРИЗА Алексиса Ципраса пришла власти, победив левоцентристскую ПАСОК. В Испании уличные протесты во главе с марксистским преподавателем Пабло Иглесиасом привели к формированию левопопулистского движения, которое считало себя врагом «политической касты» страны; в течение нескольких лет Подемос одержала победу над своим главным левым конкурентом, умеренной Испанской социалистической рабочей партией среди ключевых демографических групп. Между тем, приход к власти Эммануэля Макрона, казалось, превратил самопровозглашенного коммуниста по имени Жан-Люк Меланшон в ведущий голос левых страны, затмив влияние более умеренной Социалистической партии.

Даже США отметились социалистическим возрождением. В течение 2010-х годов крайне левые обрели гораздо более громкий голос среди медиа страны. Демократические социалисты Америки отметили быстрый рост членства, а в 2016 году Берни Сандерс бросил серьезный вызов Хиллари Клинтон в борьбе за выдвижение на пост президента от демократов. В течение нескольких лет казалось, что будущее левых за красно-розовой волной.

Тем более примечательно, краткое возрождение крайне левых теперь заканчивается так же быстро, как и началось. Провал корбинизма – самый замечательный примерю. Рассматривая Европейский Союз как беспощадно капиталистический проект, который будет мешать его видению социализма в одной стране, Корбин снова и снова доказывает, что не идет в ногу со своими молодыми, в подавляющем большинстве европейскими сторонникам. Даже сейчас, когда Брексит стал всеохватывающей темой британской политики, он все еще держится за средний путь, который не в состоянии примирить космополитические взгляды активистов партии и националистические взгляды ее сторонников из рабочего класса.

Результатом стало полное унижение у избирательных урн. Показав худший результат более чем за столетие, лейбористы заняли третье место на выборах в Европарламент, получив всего 14%% голосов. Даже на своей собственной территории, в давнишнем оплоте лейбористов в Ислингтоне, Корбин был побежден Либеральными демократами, «центристской» партией, столь яро критикуемой его верными соратниками.

Превратность судьбы крайне левых в других частях Европы не менее поразительны. В Греции СИРИЗА проиграла «Новой демократии», правоцентристской партии, гибель которой Ципрас когда-то отмечал как знак того, что старый порядок был раз и навсегда разрушен. В Испании «Подемос» Иглесиаса упали до 10%, показав на выборах в Европарламент худший результат с момента ее основания. В то же время во Франции Меланшон набрал не более 6 процентов, столько же голосов, за которые он высмеял жалкие остатки Соцпартии после выборов Макрона в 2017 году.

Даже в Соединенных Штатах, где мажоритарная политическая система страны в некоторой степени создала временный союз между колеблющимся крайне левым и культурными левыми, границы социалистического проекта быстро становятся очевидными. Столкнувшись с гораздо большим числом конкурентов в его борьбе за выдвижение на пост президента от демократов в 2020 году, Сандерс не смог удержать уровень поддержки, которым он пользовался четыре года назад. Всегда возможно, что его рейтинги взлетят по мере приближения выборов, однако пока что, кажется, лишь менее чем пятая часть избирателей на партийных праймериз поддерживает Сандерса.

Возможно, еще слишком рано хоронить крайне левых но если нынешняя тенденция к снижению продолжится, это будет означать, что их недолговечный успех во многом был обусловлен негативным пространством. По мере того как социал-демократические партии приходили в упадок, избиратели искали какую-то левую альтернативу. Из-за давнего идеологического доминирования левого центра единственными людьми, которые могли предложить эту альтернативу, были ортодоксальные левые, политические взгляды которых сформировались в 1960-х и 70-х годах, такие как Корбин и Меланшон, или новые популисты, которые сформировали свою политическую идентичность в контркультурных уличных протестах после финансового кризиса 2008 года, как Иглесиас. В течение нескольких коротких лет их новизна позволила им получить огромное влияние и популярность. Но чем больше избирателей видели их, тем менее убедительными они казались. При ближайшем рассмотрении новые главные герои крайне левого течения оказались оказалась способными получить большую долю голосов не в большей мере, чем их давно не существующие предшественники.

Границы зеленого движения

Поскольку социал-демократические партии утратили свою значимость, а крайне левые оказались неспособны заменить их, зеленые и либеральные партии поспешили заполнить эту пустоты. Это их подъем меняет образ левых.

Возьмем, к примеру, замечательный успех немецкой Партии зеленых: пять лет назад на европейских выборах «зеленые» взяли 11 процентов голосов, заняв третье место. На этот раз они удвоили свою долю, с комфортом заняв второе место. Впервые в истории они победили социал-демократов на общенациональных выборах. Подобные успехи на недавних местных выборах от Баварии до Гессена предполагают, что они вряд ли будут последними.

Зеленые в Германии являются частью более широкого тренда: экологисты также добились значительных успехов во Франции, Португалии и Великобритании. В то же время либеральные партии, которые, как правило, проводят более рыночную политику, но имеют схожие взгляды по многим социальным и культурным вопросам, получили неплохие результаты в Испании, Великобритании, Нидерландах и некоторых частях Скандинавии. «Озеленение» левых повлияло и на Демократическую партию: и хотя в последние годы самых громким рупором левых в партии стал Сандерс, мейнстрим партии все чаще определяют политики, приверженные свободному рынку и выступающие за сохранение государства всеобщего благосостояния с акцентом на социальных и культурных вопросах вроде Нэнси Пелоси, Камалы Харрис, Пита Буттиджеджа и Кори Букера.

История зеленого и либерального всплеска примечательна, и вполне понятно, почему многие аналитики проинтерпретировали ее как признак того, что популистская волна уже достигла своего пика. Эти триумфаторы заявляют, что вместо того, чтобы беспокоиться о наплыве беженцев, большинство избирателей приветствуют иммиграцию и хотят, чтобы их лидеры сосредоточились на борьбе с изменением климата. В конце концов, будущее принадлежит прогрессивистам. Все, что им нужно сделать, это продолжать зеленый курс.

Однако эта обнадеживающая история игнорирует то, насколько сила новых зеленых партий связана с теми обстоятельствами, которые ослабили их предшественников: исчезновения примата экономического разделения и распад социал-демократической коалиции. В то время как зеленые и либеральные партии находятся на противоположном конце политического спектра от крайне правых популистских партий, они обязаны своим недавним подъемом тому же механизму.

Во многих странах новое внимание к вопросам культуры позволило правым популистам, более чем готовым демонизировать мигрантов и беженцев, вытеснить традиционных консервативные партии, которые (по крайней мере, в некоторых странах по-прежнему склонны испытывать дискомфорт от таких открытых форм демагогии. Акцент на культурных вопросах также создал большие трудности для социал-демократических партий: поскольку они все еще стремятся сохранить некоторую поддержку среди пролетарской части своей базы, которая, как правило, более культурно консервативна, они занимают неоднозначную позицию в сфере миграции и оказываются медлительными и нерешительными в таких вопросах, как однополые браки и изменение климата. Партии зеленых, напротив, давно ориентируются на более городских, образованных и все более состоятельных избирателей, которые, как правило, очень прогрессивны в вопросах культуры. В результате они последовательно защищают прогрессивные социальные ценности и поддерживают иммиграцию. Это делает их идеальным политическим инструментом для «космополитичных» избирателей, которые больше всего испуганы ростом крайне правых.

Это же позволяет понять рост либеральных движений, которые, как правило, одинаково прогрессивны в социальных вопросах, но более консервативны в экономических. Как и зеленые, либеральные партии, такие как австрийская NEOS, нидерландская D66 и испанская Ciudadanos процветают за счет противопоставления себя правым популистам.

Если зеленые и либеральные движения, которые быстро выросли за последние несколько лет, правильно разыграют свои карты, они смогут использовать эти структурные преимущества, чтобы затмить своих более старых конкурентов. Влияние на партийную систему развитых демократий, особенно в странах с системой (квази)пропорционального представительства, будет глубоким: в экономическом отношении различия между левым и правым будут размываться; по социальным и культурным вопросам они будут продолжать расширяться.

Но поскольку основная часть поддержки зеленых и либералов исходит от избирателей, которые в любом случае поддерживали левые партии, было бы большой ошибкой интерпретировать эту трансформацию как чистую победу прогрессистов. Пример Германии поучителен: когда Партия зеленых набирала силу, громкий хор аналитиков отмечал это как знак возрождения левых. Но это не только не увеличило общую долю голосов левых, но и привело к разрушению традиционных иерархий. На последних европейских выборах в 2014 году зеленые и социал-демократы набрали 38 процентов голосов. За прошедшие годы звезда зеленых стала сиять намного ярче, а у социал-демократов – стала закатываться еще быстрее. В результате их совокупная доля голосов за последние пять лет снизилась до 36 процентов. В Германии и на Западе «озеленение» левых не смогло увеличить общий уровень поддержки.

Перестройка победной коалиции

В последние десятилетия социал-демократические партии всё больше и больше теряли способность объединять свою традиционную коалицию. Крайний левый проект восстановления своего положения путем переосмысления антикапиталистической политики в основном провалился. Это открыло обширное политическое пространство для зеленых и либеральных партий, которые в основном обслуживают молодой, городской и высокообразованный электорат.

Есть несколько важных причин полагать, что потенциальная аудитория этих «партий образа жизни» будет только расширяться в ближайшие годы: они более популярны среди молодых, чем среди пожилых избирателей. Доля выпускников колледжей среди всего населения все еще увеличивается, и большинство западных демократий продолжают урбанизироваться.

Но в настоящее время за растущую поддержку левых среди городского и образованного электората приходится платить высокую цену: их поддержка продолжает падать среди значительной части их традиционного электората. Во многих странах, таких как Франция или Австрия, избиратели из рабочего класса теперь с большей вероятностью проголосуют за крайне правых, чем за любую партию левых. Таким образом, наиболее актуальный стратегический вопрос, стоящий перед любым лидером-левоцентристом на следующие десятилетия, ясен: как он может удержать, а лучше возродить популярность левых среди избирателей рабочего класса?

В странах с системой пропорционального представительства вполне вероятно, что старые и новые партии разделят между собой богемно-пролетарскую коалицию. Зеленые и либеральные движения могут извлечь выгоду из роста городского, высокообразованного электората. Но их космополитичный взгляд на мир ограничивает их потенциал, поскольку в обозримом будущем большинство населения продолжит жить в пригородах или небольших городах, прекращать учёбу после школы или поступать в технические колледжи и скептически относясь к быстрым культурным изменениям. Между тем, крайне левые партии уже давно пытаются объединить своих разрозненных сторонников в единую группу, но не имея сплоченной, не говоря уже о значительной демографической базе, они, вероятно, останутся относительно небольшой частью политической системы.

Как и прежде, способность левых формировать устойчивое большинство по-прежнему зависит от традиционных социал-демократических партий, которые в настоящее время стоят перед тяжелым выбором. Должны ли они конкурировать с зелеными партиями за симпатию растущего городского среднего класса, за что выступают многие комментаторы и большинство их молодых активистов? Или они должны сосредоточиться на возвращении значительной части голосов рабочего класса, как недавно пытались сделать некоторые социал-демократические партии в Дании и Новой Зеландии?

Пока что социал-демократические партии фактически выбрали первый вариант. И хотя они больше настаивают на защите государства всеобщего благосостояния и фокусируются на экономическом росте, по сути, их политическая программа в значительной степени совпадает с их левоцентристскими конкурентами. Это особенно верно в отношении культурных вопросов: хотя социал-демократы Германии не так активно поддерживают иммиграцию, как зеленые, существенные позиции, которые обе стороны заняли во время кризиса беженцев 2015 года, было трудно различить.

Большая проблема с этой стратегией состоит в том, что социал-демократы вряд ли победят зеленых на их территории. Еще более серьезная проблема состоит в том, что неясно, чего они добьются, если они это сделают: отбив некоторых избирателей, которые в настоящее время поддерживают зеленые партии, традиционные левоцентристские партии изменят относительную долю каждой фракции в левой коалиции, но не смогут создать левоцентристское большинство - или остановить переход избирателей из рабочего класса к правым популистам.

Второй вариант – социал-демократы должны сосредоточиться на возвращении себе голосов рабочего класса. Это потребует от них отличий от других левоцентристских в двух аспектах. В экономическом плане им нужно будет обслуживать материальные интересы своих избирателей, не читая им лекций об идеологии, к которой они относятся скептически. Другими словами, они будут отстаивать более высокую заработную плату и бороться за существующие социальные права более бескомпромиссно, чем в недавнем прошлом; но они также будут сопротивляться искушению потакать антикапиталистическому языку и мечтаниям о социализме, столь любимым крайне левыми.

Но, поскольку экономическое измерение больше не является первостепенным, самое важное изменение, однако, должно заключаться в том, как социал-демократические партии решают самые спорные культурные проблемы современности. Чтобы оставаться верными своей исторической миссии, социал-демократические партии должны громко противостоять нападкам крайне правых на верховенство закона и с гордостью отвергать политику, направленную на дискриминацию меньшинств. Тем не менее они также должны будут принять инстинктивный культурный консерватизм многих людей из рабочего класса, включая их опасения по поводу высокого уровня миграции и неспособность существующих политических партий защитить национальные границы, более серьезно, чем они делает это сейчас.

Путь к возвращению избирателей рабочего класса отнюдь не будет легким для социал-демократов. Партийные лидеры все еще цепляются за нереалистичную мечту о восстановлении богемно-пролетарской коалиции. Молодые активисты, скорее всего, выступят за «озеленение» социал-демократических партий. А большая часть их бывшей пролетарской базы стала воспринимать социал-демократические партии как часть политического истеблишмента, который продал их экономические интересы и свысока смотрит на культурные предпочтения. Но и цена очень значительна: только путем завоевания значительного числа голосов рабочего класса социал-демократы могут обуздать рост крайне правых популистов и вернуть реальный шанс на создание правящего большинства.

Великобритания и Соединенные штаты Америки

Мажоритарные избирательные системы, такие, как в Соединенном Королевстве или Соединенных Штатах, способствуют доминированию двух всеобъемлющих партий и значительно затрудняют появление новых партий. В определенных отношениях это облегчает поддержание богемно-пролетарской коалиции.

В США и Великобритании правые ассоциируются с жесткой прорыночной политикой, которая крайне непопулярна среди большинства рабочего класса, и с глубоко дискриминационными взглядами на культурные вопросы, волнующими значительную часть их традиционной электоральной базы. Это открывает для таких левоцентристских партий, как лейбористы и демократы, возможность сохранить поддержку рабочего класса, защищая такие социальные программы как Социальное обеспечение и Национальная служба здравоохранения, и в то же время расширить поддержку среди среднего класса за счет умеренной позиции по культурным вопросам.

Но та же динамика, гарантирующая, что радикалы с непопулярными взглядами могут играть большую роль или даже доминировать в правоцентристских партиях, также представляет большую угрозу и для левых. В системах пропорционального представительства социалисты стекаются в крайне левые партии, а наиболее прогрессивные в культурном отношении избиратели стремятся к зеленым партиям. В мажоритарных системах они стремятся определить облик всей левоцентристской партии. Если же одному из крыльев получится завладеть контролем над партией, они рискуют оттолкнуть части этой коалиции, что привет к победе правых.

Эта угроза может реализоваться в двух вариантах. Во-первых, левоцентристская партия может переоценить враждебность рабочего класса к капитализму (как среди белых, так и цветных). В то время как «социалка» остается чрезвычайно популярной среди избирателей рабочего класса, романтическая привязанность к социализму, которая мотивировала некоторых из их предков, давно исчезла; сегодня работник автомобильного завода или сталелитейного завода гораздо реже верит в социализм, чем студент в Оксфорде или аспирант в Гарварде. В результате левые партии, безусловно, могут - и, вероятно, должны - мобилизовать свою базу, подвергая критике «олигархический капитализм» и обещая защищать интересы наименее обеспеченных. Но это сильно отличается от риторики крайне левых политиков, которые говорят о социализме или политической революции.

Во-вторых, даже если партия сможет успешно апеллировать к экономическим интересам избирателей рабочего класса, их культурная позиция будет затмевать экономическую. Большая часть их традиционной базы отвергает расизм и ожидает, что политики будут противостоять нападкам на этнические или религиозные меньшинства. Но многие из их белых сторонников также обеспокоены тем, что лидеры партии, которую они поддерживали в течение многих десятилетий, все чаще смотрят на них как на «сборище негодяев» (фраза Хиллари Клинтон); стремиться создать новую демографическую коалицию, которая призвана отказаться от их поддержки; и тратят гораздо больше времени на дела, поддерживаемые небольшой группой богатых и образованных элит, чем на их насущные проблемы.

Как левые могут победить

Сейчас, как это часто бывало в прошлом, стало модно предсказывать, выражаясь словами Financial Times, что «будущее принадлежит левым». На первый взгляд, существуют веские причины для такого вывода: в большинстве западных демократий левые партии имеют большинство среди самых молодых избирателей. Демографические группы, которые, как правило, поддерживают левых, от этнических и религиозных меньшинств до жителей крупных городов, продолжают расти. Наконец, появляются новые левые партии, готовые взять на себя управление в ближайшие годы или десятилетия.

Несмотря на это, более тщательный анализ недавних преобразований слева позволяет сделать гораздо более скептический вывод. Социал-демократические и крайне левые партии не могут привлечь большую или сплоченную долю избирателей. Рост зеленых и либеральных партий не может компенсировать их слабость. На данный момент ни одно левое движение, похоже, не способно - или даже не особенно намерено - апеллировать к избирательным блокам, которые раньше были их самыми лояльными сторонниками.

Странное затруднение сегодняшних левых состоит в том, что они слишком пессимистичны и слишком самонадеянны. Несмотря на то, что некоторые левые стратеги настаивают на том, что могут нанести смертельный удар по капитализму, многие из них, похоже, готовы отказаться от большей части своего традиционного электората. И хотя многие из них считают, что демографические изменения дадут им автоматическое большинство, особенно в Соединенных Штатах, они предвидят будущее, в котором цвет кожи человека станет отличным предиктором их партийной идентичности.

По всем этим причинам левым пора стать отказаться от триумфализма и стать более оптимистичными. Они могут добиться левого большинства, но для этого левоцентристским партиям нужно обращаться не только к растущему сегменту городских, космополитичных избирателей, но и к своей традиционной базе.

Как это сделать, конечно, будет зависеть от контекста. Разделение труда среди левых должно выглядеть в странах с мажоритарной избирательной системой, таких как США, иначе чем в странах с пропорциональной избирательной системой, таких как Германия; в странах, в которых уже есть щедрое государство всеобщего благосостояния, иначе, чем в тех, в которых миллионы людей все еще не имеют медицинской страховки; и в тех, которые в настоящее время испытывают высокий уровень иммиграции, иначе, чем в тех, которые находятся под угрозой депопуляции. Но, несмотря на все эти различия, левоцентристские партии имеют реальную возможность занять смелые позиции, с которыми согласна большая часть (потенциальных) левых избирателей.

По всему миру левые партии могут и должны выиграть выборы, обещая исправить капитализм, отстаивая интересы трудящихся. И по всему миру они могут - и должны - бороться за инклюзивный патриотизм, который обещает солидарность всем гражданам, независимо от цвета их кожи, их сексуальной ориентации или религии. У левых есть возможность выстроить широкую коалицию на основе принципиальных идей. Для этого, однако, необходимо признать, что их старая политическая стратегия устарела, и что исключительное внимание к мобилизации избирателей, которые уже имеют все «правильные» взгляды, вряд ли компенсирует утрату их исторической базы.

Оригинал: Democracy Journal

Авторы: Яша Моунк

Перевел: Ян Веселов

P. S. Подписывайтесь на наш канал в Телеграмме. Если Вы хотите поблагодарить и материально простимулировать авторов канала, у нас есть Яндекс кошелёк для пожертвований. ​