Неолиберализм слева

Интервью с Стефани Мадж, доценткой социологии Калифорнийского университета в Дэвисе.

Начиная с конца 70-х политические партии по всему миру взяли на вооружение политику свободных рынков, приватизации и приоритета финансового сектора. Пообещав свободу, этот политический проект, обычно называемый неолиберализмом, привёл к рекордным уровням экономического неравенства и существенному сокращению демократии, особенно в развитом капиталистическом мире.

Учёные обычно объясняют этот сдвиг, указывая на победу Новых Правых в лице таких фигур, как Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер, однако новая книга социологессы Стефани Мадж повествует о другой версии событий.

В книге “Переизобретая левизну: западные партии от социализма до неолиберализма”, Мадж обращается к левым партиям развитых капиталистических стран в течение последнего столетия, и демонстрирует, как эксперты, ассоциированные с этими партиями, подтолкнули их в направлении спин-консультантов и рынков. В результате этого способность левых партий представлять интересы их собственного рабочего электората подверглась эрозии, и обычные люди были выкинуты из коридоров власти.

Политический координатор и социалистический активист Чейз Бёрггрейв поговорил с Мадж о её новой книге, роли экспертов в демократических обществах, и о том, возможна ли более энергичная и эгалитарная политика.

ЧБ: В начале Вашей книги Вы утверждаете, что левая политика на самом деле прошла через два переосмысления в течение предыдущего столетия: в первый раз в ходе перехода от социализма к кейнсианству, а затем -- от кейнсианства к неолиберализму. Почему Вы посчитали важным проанализировать оба?

СМ: Если кратко, то второе переосмысление не могло случиться без первого.

Если говорить более подробно, то дело в том, что социализм, кейнсианство (или то, что я называю “экономической левизной”) и неолиберализм - не просто политические идеологии, существующие в вакууме; они развились из определённых институциональных предпосылок.

“Экономическая левизна” была основана на крепких и ранее неизвестных истории связях между сообществом академических экономистов и левыми партиями. Именно эти отношения в 30-х и 40-х гг. сделали Демократическую партию "левой" в кейнсианском смысле. Они же имели ключевое значение в переходе от кейнсианства к неолиберализму -- в конце концов, обе системы мысли были впервые сформулированы внутри сообщества экономистов.

Теперь я спешу добавить, что ни “экономическая”, ни “неолиберальная” левизна не должны пониматься как простое повторение того, что говорят экономисты, левыми партиями и политиками. Но с тех пор, как левые партии стали зависеть от экономической науки, то, как экономисты видят вещи, стало иметь совсем другое значение.

ЧБ: В своей книге Вы сравнили четыре левые политические партии: британскую Лейбористскую партию, немецкую Социал-демократическую партию, шведскую Социал-демократическую партию и Демократическую партию Соединённых Штатов. Почему Вы считаете, что важно изучать путь развития левого движения на примере этих четырёх партий? Учитывая, что Демократическая партия никогда не была социалистической, почему Вы думаете, что она должна исследоваться при анализе окончательной трансформации социализма в неолиберализм?

СМ: У меня были достаточно специфичные исторические причины для выбора партий, которые я включила в книгу. Для начала, я хотела разобраться лишь с партиями, имевшими более-менее устойчивые организации на протяжении всего двадцатого века (это несколько затруднительно для Социал-демократической партии Германии, которая была запрещена при нацистах, но на самом деле она существовала в это время в изгнании).

Я также хотела убедиться в том, что включила партии, обладавшие наибольшим влиянием в международном масштабе, что менялось на протяжении времени. Немецкая Социал-демократическая партия была первой и без сомнения самой мощной и многочисленной партией левых социалистов во время своего основания в 1875, поэтому её необходимо включить, если вы хотите понять социалистический период. Шведская Социал-демократическая партия стала наиболее успешной социал-демократической партией Запада в военное время и послевоенные периоды, и по этой причине была очень влиятельна на международном уровне. Британская Лейбористская партия же играла важную роль, когда пришла к власти после Второй мировой, и была своего рода движителем интернационализации политики “третьего пути” в 90-е.

Несколько хитрее обстоят дела с Демократической партией в силу её весьма отличающейся истории. Она всегда была своего рода массовой партией, но не социалистической или вообще идеологической. Я включаю её потому, что когда лидирующая либеральная фракция (или же фракция Нового Курса) в Демократической партии восприняла кейнсианство во время рецессии 1937 года, она превратилась в нечто сравнимое с социал-демократическими или трудовыми партиями. И, наконец, в 1990-х Демократическая партия была основным экспортёром политики “третьего пути” в Европе и где бы то ни было. Именно поэтому она и должна быть частью этой истории.

ЧБ: Ваш анализ переосмыслений левой идеологии концентрируется на политических партиях и людях, которых Вы называете “партийными экспертами”. Почему партийные эксперты важны для объяснения развития левого движения на протяжении последнего столетия?

СМ: Начнём с определения: я понимаю партийных экспертов очень широко, как людей внутри и вокруг партий, которые высоко ценятся как стратеги, спичрайтеры и аналитики -- то есть, люди, которые тратят время, сочиняя аргументы о том, как всё обстоит на самом деле, и что партии и правительства должны с этим делать. Я фокусируюсь на том, что люди делают (или на роли, которую они играют) внутри партий, вне зависимости от их формальной подготовки, полномочий, должностей или наименований. Так, партийный эксперт может быть консультантом, журналистом, экономистом, политиком, или кем-либо ещё.

Причина значимости партийных экспертов в том, что они формируют то, что предлагается в качестве демократической политики -- то, что имеет политическое значение или то, за что возможно проголосовать. Так что то, как партийные эксперты видят вещи, имеет довольно большое значение.

В книге я высказываю мнение о том, что партийные эксперты имеют особое значение в левой политике. Если говорить об истории, левые партии играли весьма особую роль, потому что претендовали на то, чтобы быть наилучшими представителями бедных, безвластных и бесправных групп -- то есть групп, которым не хватало времени, денег, связей и других ресурсов, которые обеспечивают полноценное политическое участие. Поэтому эксперты левых партий выражают интересы наименее могущественных в демократической политике; это очень, очень важная обязанность.

ЧБ: Читая Вашу книгу, я удивился, обнаружив, что множество партийных экспертов в ранних левых партиях вышли из социалистических ассоциаций, клубов, левых газет и журналов. Какое значение имел подобный бэкграунд для ранних партийных экспертов?

СМ: Да, весьма удивительно, особенно с учётом перспективы сегодняшнего дня. Сегодня политика чрезвычайно насыщена профессионалами -- консультантами, стратегами, специалистами аналитических центров, “говорящими головами” в медиа. Но так было не всегда. Совершенно очевидно, что в поздние годы XIX и ранние годы ХХ столетий журналисты и газетчики были наиболее важными партийными экспертами, особенно слева. В книге я называю этих людей “партийными теоретиками”, поскольку они часто писали в (или редактировали) журналы и газеты, поддерживаемые партиями, и потому нуждались в политических партиях для того, чтобы иметь крышу над головой.

“Партийные теоретики” важны по следующим причинам. Во-первых, если мы вернёмся в прошлое достаточно далеко для того, чтобы осознать огромную значимость журналистов в разработке социалистической теории (что верно по отношению к множеству из наиболее значимых ранних социалистических и марксистских интеллектуалов), то получим очень полезную отправную точку для анализа. Мы можем проследить их становление (как они стали партийными экспертами) и что случилось с ними потом; почему они потеряли свою значимость настолько, что сейчас нас вообще удивляет подобное? И, конечно, мы можем поинтересоваться, как тот факт, что они были зависящими от партий журналистами, повлиял на их видение вещей..

Значимость “партийных теоретиков” и в том, что журналисты меняли направление политической истории. Далеко не очевидно, что марксизм в особенности, или же социалистическая теория в более общем понимании, могли стать основой для продолжающейся международной дискуссии без их участия. Несмотря на то, что сам Маркс имел академическое образование, большую часть своих работ он написал в качестве журналиста. Некоторые утверждают, что дух товарищества, перекрёстная критика и политическое участие, которые характеризовали жизнь журналиста в середине - конце девятнадцатого столетия, напрямую подпитывали социалистическу и марксистскую идентичность. Поэтому если мы согласны с тем, что социалистическая теория была одним из наиболее важных течений мысли в современной истории, то мы должны также согласиться и с тем, что зависимые от партий или аффилированные с ними журналисты находятся в рядах наиболее значимых интеллектуалов в истории.

Существует ещё одна причина, по которой “партийные теоретики” так значимы, и она имеет отношение к политике сегодня. Сам факт того, что влияние журналистов в прошлом так удивляет нас сейчас, демонстрирует, что смысл понятий “эксперт” или “специальные знания” варьируется исторически и детерминируется политически. В этом есть урок: современные политические партии обладают особыми возможностями для того, чтобы “посвящать” в эксперты (или же, в некотором смысле, “создавать экспертов”) вне зависимости от предшествующих заслуг, образования, навыков или политических позиций, которыми они обладают. Они могут давать разную оценку определённым типам навыков, формам знания и способам коммуникации; они также могут, конечно же, исключать или маргинализировать.

Левые партии должны воспринимать эти возможности более серьёзно. В современных политических дебатах слишком много умников, стратегов и говорящих голов, и слишком мало людей, которые не имеют внушительных заслуг, но обладают знанием о проблемах их сообществ из первых рук. Может, если бы левые партии использовали свою возможность создавать экспертов более серьёзно, они могли бы культивировать более инклюзивную и представительную политику.

ЧБ: Как сформировались упомянутые связи между левыми политическими партиями и экономической наукой и каковы были последствия этого?

СМ: В книге я утверждаю, что новая “взаимозависимость” между сообществом мейнстримных экономистов и левыми партиями сформировалась в годы Великой Депрессии и военный период. Есть несколько причин, по которым это произошло.

Одна из них заключается в том, что все были согласны насчёт существования больших экономических проблем, однако экономические факты были предметом спора (вспомним, что этот период предшествовал появлению широко доступной стандартизированной экономической статистики). Поэтому существовал большой спрос на людей, способных определить, скажем, масштаб и причины безработицы.

Другая причина была связана с самой экономической наукой: экономическая специальность (тогда ещё не настолько объёмная и находящаяся лишь в периоде становления) привлекала множество новых студентов, которые были заинтересованы в проблемах бедности, трудовых отношений, распределения доходов и безработицы; тем не менее, эти же студенты часто обнаруживали, что профессора экономики не хотели (или не могли) говорить об этих проблемах. Это вызвало своего рода поколенческое восстание и появление новых типов экономистов (между тем, схожие вещи происходят и сейчас).

Третья причина заключается в том, что в Западной Европе левые партии были достаточно развиты для того, чтобы инвестировать в рекрутирование молодого поколения лидеров с университетским образованием. В Демократической партии подобный тип рекрутирования появился благодаря кампании Франклина Рузвельта (и выражался в создании знаменитого “Мозгового Треста”).

Таким образом, если суммировать сказанное, в 1920-х и 1930-х годах новое поколение профессионально подкованных экономистов, которое говорило о левых политических проблемах, находилось в процессе становления, даже несмотря на то, что левые партии уже сформировали тесные связи с университетами и экономическим сообществом.

Последствия, я думаю, были потрясающими. Взаимозависимость, в некотором смысле, сделала кейнсианскую экономику мейнстримом -- то есть, помогла ей стать ортодоксией. Взаимозависимость также подкрепила способность левых партий формировать коалиции, выигрывать выборы и управлять послевоенными экономиками. Последний, но тем не менее важный фактор: взаимозависимость создала своего рода “чёрный ход” для влияния на политику левых -- через экономических специалистов, а не через партии.

ЧБ: Партийные эксперты, пришедшие на замену теоретикам социалистических партий, были носителями того, что Вы называете “кейнсианской моралью”. Что такое “кейнсианская мораль” и откуда она появилась?

СМ: Понятие “кейнсианская мораль” обозначает парадигму, в которой доминирующие в левых партиях экономические эксперты в 1960-х (люди, которых я называю “экономическими теоретиками”) рассматривали экономистов, политику и отношения между ними. Отличительным признаком кейнсианской морали было предположение о том, что работа экономиста заключается в обеспечении стратегически полезного анализа и дачи рекомендаций, которые помогали бы левым партиям удерживать коалиции, иметь дело с требованиями трудовых организаций, содействовать переговорам, поддерживать редистрибутивную политику и политику всеобщего благосостояния, а также апеллировать к более широкой публике. Другими словами, “хороший” экономический совет был также политически полезен.

Здесь можно выдвинуть предположение социологического толка о том, что кейнсианская мораль была связана с положением, в котором находились “экономические теоретики”: они одной ногой стояли в левых партиях, а другой -- в экономическом сообществе. Другими словами, кейнсианская мораль выражала реальный опыт экономистов, бывших одновременно видными экономистами и политическими стратегами, советниками или правительственным назначенцами. Для людей, имевших такой опыт, кейнсианская мораль была здравым смыслом.

ЧБ: Кейнсианские экономические теоретики потеряли своё место в левых политических партиях. когда кейнсианство как дисциплина столкнулась с кризисом в 1970-х. Почему это произошло и эксперты какого типа заменили их?

СМ: Обычный ответ сводится к тому, что “стагфляция” - одновременный рост уровня безработицы, и инфляции в 1960-х и 1970-х - убила кейнсианство, потому что подтвердила аргументы монетаристов (в частности, Милтона Фридмана) и, таким образом, стала доказательством того, что кейнсианство было ошибочной наукой, а экономисты-кейнсианцы -- ошибающимися учёными.

Но реальная история значительно сложнее. Экономические события реальны (если цены на газ внезапно выросли, то это совершенно очевидно для всех), но интерпретация этих событий - совершенно другое дело. Интерпретацией занимаются люди, а люди всегда имеют какие-то интересы. В книге я указываю на то, что нарратив об “убившей кейнсианство стагфляции” был создан людьми с соответствующими интересами -- иногда политическими, иногда профессиональными, а иногда и теми, и другими.

Связанная со стагфляцией критика была политической, а не только научной. Те экономисты, что объявили кейнсианскую экономику мёртвой в 70-х годах, были профессорами, специалистами по финансам, международной экономике, а иногда просто были аффилированы с консервативными или правоцентристскими партиями - не были, иными словами, аффилированными с левыми партиями “экономическими теоретиками”. Поэтому упомянутый нарратив имел и профессиональное измерение -- это была исходящая из “башни из слоновой кости” критика в сторону тех, кто был чрезмерно вовлечён в политику и потому недостаточно научен; эта критика, без всяких сомнений, победила, что фундаментально поменяло экономическую профессию, убив кейнсианскую мораль.

Итак, что было дальше - к кому обратились левые партии? Они обратились к новому типу экономистов, которые видели мир и свою роль в политике в совершенно ином ключе. В книге я называю этих экономистов “ТФЭ” (что означает “Транснационализированные, Финансово-ориентированные Экономисты). Я считаю, что ТФЭ не были “неолибералами”, но были носителями того, что мы можем называть “неолиберальной моралью”: они видели свои обязанности в ключе расширения и поддержания рынков (термин, за которым иногда скрываются исключительно финансовые рынки), даже если это работало прямо против интересов левых избирателей -- и, как следствие, левых партий.

ЧБ: Вы думаете, что расцвет неолиберализма лучше объясняется его принятием левыми партиями, чем политической победой правых?

СМ: Да. Правые партии никогда не претендовали на то, чтобы быть представителями лишённых власти или апологетами политики, которая защищает людей от воздействия рыночных сил. Поворот правых к свободным рынкам в 80-х имел значение, но не был чем-то удивительным, и я думаю, что можно поспорить о том, был ли это действительно популярный шаг в электоральном смысле -- это время характеризуется растущим политическим отчуждением и всеобщим снижением явки на выборах. В этом контексте левые партии были единственной политической силой, которая была способна критически относиться к логике рынка, но в 90-е эти партии занимались обратным.

Я думаю, что это имело электоральные и культурные последствия. В электоральном плане итог заключается в том, что люди, проигравшие от глобализации (то есть огромное множество людей, включая целые сообщества) в конечном счёте остались без партии, которая говорила бы за них. В культурном аспекте критика неолиберального порядка была маргинализирована и объявлена уделом “радикальных” левых вместо того, чтобы находиться в центре мейнстримного политического дискурса -- где она и должна была быть всё это время.

ЧБ: Вы пишете, что рост роли трансационализированных, финансово ориентированных экономистов (ТФЭ) и рост роли политических стратегов и аналитиков в левых партиях взаимосвязаны. Почему?

СМ: ТФЭ были советниками левых партий, которые считали само собой разумеющимся то, что рынки были “внешней силой”. Они специализировались на том, как обеспечить их хорошее состояние, и рассуждали о том, что движимый рынком экономический рост был хорош для всех, но всё это было основано на полуправде. Во-первых, рынки, особенно финансового толка, становятся “внешней силой”, если люди создают их, ограждая их от общественного и государственного контроля, и поддерживая, когда они терпят крах. Левые правящие партии в поздних 90-х и ранних 00-х при участии ТФЭ делали именно это. Во-вторых, то, что хорошо для рынков, необязательно хорошо для семей, сообществ, молодых, старых, наёмных работников или жертв дискриминации -- среди других прочих. Это особенно верно, если под “рынками” подразумевать финансовые рынки. Современная история предоставила достаточно доказательств для обоих возражений.

Итак, что левые партии стали делать, утратив возможность решать экономические проблемы своих избирателей, но всё ещё стремясь выигрывать выборы? Они обратились к “спину”, то есть попытались построить связь на основе маркетинга, а не сути проблем. Это своего рода функциональный аргумент в книге: ТФЭ представляли рынки, а не избирателей, и создали неизвестную ранее потребность в подобных познаниях. Но этого было недостаточно, и левые политические коалиции распались.

ЧБ: Каковы электоральные последствия появления ТФЭ и стратегов из этого нового поколения партийных экспертов в левых партиях?

СМ: Если кратко, то катастрофические. Левые политики должны разговаривать с реальными людьми, а не с фиктивным “мейнстримным” или “средним” избирателем. Поворот левых партий к рынкам, “спину” и стратегии -- симптом провала осмысленного представительства. Избиратели знают различие между маркетингом и реальным содержанием: рано или поздно люди увидят игру как она есть и потеряют веру. Я думаю, что современная история предоставила достаточно доказательств и для этого.

ЧБ: В своей книге в заключении Вы, кажется, указываете на то, что западные левые партии нуждаются в новом поколении партийных экспертов, способном давать голос тем, кто его лишён, и действовать в качестве посредников между левыми партиями и теми, кого они должны представлять. Какой тип экспертов, как Вы надеетесь, заменит ТФЭ, политических стратегов и аналитиков?

СМ: Это большой вопрос, не так ли? Вкратце, левая политика нуждается в экспертах, которые сделают “спин” необязательным. Левая политика должна быть интуитивно привлекательной, поскольку она говорит о реальных проблемах и потребностях людей.

Тем не менее, я не думаю, что новые эксперты магически излечат болезни левой политики. Я также не хочу говорить, кем именно должны быть левые партийные эксперты. Я думаю, что они могут быть кем угодно -- и, может быть, в настоящий момент левые партии должны направить свои ресурсы на долгую игру, радикально расширяя круг тех людей, которых мы считаем “экспертами”.

Но я скажу следующее: для левых партий абсолютно важно культивировать способность людей понимать и критически осмысливать структуру и логику современного финансового капитализма. Алексис де Токвиль как-то сказал, что вы должны “обучать демократии”. Я переиначу его слова на марксистский лад: вы должны обучать капиталистической демократии. Не может быть никакой левой политики без общего понимания специфики современной экономической обстановки, не похожей на обстановку 30-х или 70-х Мы живём в сложном мире, в котором доминируют финансы и обладатели финансового капитала, и этот мир должен быть разоблачён.

И, честно говоря, я скептична по отношению к тому, что современное экономическое сообщество способно указать нам путь, поскольку оно действует “наверху” -- оно разговаривает на чрезвычайно специализированном языке, который предназначен для того, чтобы быть эксклюзивным, а не инклюзивным; оно ограничено в вопросах, которое оно может задать, и в методике, которую оно может использовать, чтобы на них ответить. Поэтому, возможно, мне стоит изменить моё предыдущее утверждение: левые партии должны вложить свои ресурсы в культивирование критического экономического анализа и радикально расширить круг людей, которых мы считаем “экономистами”.

Об авторах: Стефани Л. Мадж - ассоциированная профессор социологии в Калифорнийском университете в Дэвисе.

Чейз Бёрггрейв - социалистический активист, студент со специализацией в английском языке и истории в университете Западного Иллинойса.

© Jacobin, 2018

Оригинал