Экономические истоки массового тюремного заключения

За последние 50 лет количество заключенных в американских тюрьмах резко выросло. В 1960-х этот показатель в США примерно соответствовал другим развитым странам. Сегодня же Америка же США входит в число самых «карательных» государств в истории, уступая только Советскому Союзу при Сталине. Чернокожие мужчины, родившиеся между 1965 и 1969 годами, с гораздо большей вероятностью попадали в тюрьму, чем заканчивали университеты. [1] В этом смысле пример Америки беспрецедентен: больше заключенных на душу населения, чем когда-либо прежде, и больше, чем в любой другой стране за всю историю. Характерно и чрезвычайное неравенство - некоторые американцы гораздо чаще попадают в тюрьмы, чем другие. [2] Это — две ее основные особенности. Что же объясняет их?

Согласно стандартному нарративу, массовое тюремное заключение – это система расового социального контроля, созданная республиканской элитой для защиты расового порядка, который оспаривало Движение за гражданские права. Кандидаты «закона и порядка» превратили тревогу белого населения в настоящую общественную панику по поводу преступности, которая создала прикрытие для отправки чернокожих американцев в тюрьмы под лозунгом «Войны с наркотиками». Трудно переоценить, насколько влиятельной стала эта история. Книга Мишель Александр «Новый Джим Кроу», которая наиболее убедительно излагает этот нарратив, цитируется более чем в два раза чаще, чем следующая наиболее цитируемая работа по американской системе наказаний. [3] Обозревая десятилетия исследований, социологи Дэвид Джейкобс и Одри Джексон называют этот нарратив «наиболее правдоподобным [объяснением] быстрого роста числа заключенных в США». [4]

Тем не менее, эта традиционная история имеет ряд фатальных недостатков. Численно массовое заключение под стражу не характеризовалось растущим расовым неравенством, но имело явно выраженное классовое неравенство. Большинство заключенных находятся в тюрьмах не за преступления, связанные с наркотиками, а за преступления с применением насилия и имущественные преступления, число которых резко возросло до начала массового заключения. И «карательный поворот» в политике уголовного правосудия не был вызван сговором коварной элиты, а стал результатом несогласованных инициатив тысяч чиновников на местном уровне и уровне штатов.

Так чем же тогда заменить эту стандартную историю? На наш взгляд, нужно ответить на два взаимосвязанных вопроса. Первый из них касается роста насильственных преступлений. Сторонники стандартного нарратива утверждают, что тренд на тюремные заключения не был связан с трендом преступности, но это утверждение ошибочно. Рост насилия был реальным, беспрецедентным и оказал глубокое влияние на политику в сфере наказаний. Любое объяснение «карательного поворота» должно касаться вопроса, который естественно вытекает из этого факта: что привело к росту насильственной преступности в 1960-х?

Ключ к пониманию роста насилия лежит в расовых особенностях американской модернизации. Послевоенный бэби-бум увеличил долю молодежи среди населения, в то время как города не смогли успешно интегрировать крестьян-афроамериканцев, чей исход туда произошёл в результате краха системы издольщины в южных штатах. В результате возможностей на рынке труда оказалось ничтожно мало, центры городов стали деградировать (богатые в США предпочитают селиться в пригородах), а бедность стала концентрироваться в афроамериканских кварталах. Следствием этого стал небывалый рост насилия, особенно в крупных городах.

Эта модель экономического развития породила расово окрашенный социальный кризис. Но тут возникает второй вопрос: почему государство отреагировало на этот кризис полицией и тюрьмами, а не социальной реформой? Насилие само по себе не может быть достаточной причиной роста, поскольку наказание является лишь одним из многих способов реагирования государств на социальные беспорядки. Некоторые государства игнорируют волны преступности, другие же стремятся бороться с коренными причинами насилия. Почему же Америка ответила карательными мерами?

Ответ на этот вопрос заключается в балансе классовых сил в Соединенных Штатах. В ответ на стремительный рост преступности американская общественность, как белая, так и черная, потребовала реакции от государства. Политики, и белые, и черные, уклонялись от ответа, а слабость американского рабочего класса мешала проведению содержательных социальных реформ. Более того, из-за сохраняющейся неспособности американского государства перераспределять деньги от богатых налогоплательщиков к обедневшим горожанам не было принято каких-либо длительных и масштабных мер по борьбе с коренной причиной преступности. В итоге власти штатов и местные органы власти были вынуждены бороться с насилием самыми дешевыми способами, имея в своем распоряжении только недорогие и карательные инструменты. Таким образом, чрезмерное развитие американской уголовной политики на местном уровне является результатом недостаточного развития американской социальной политики на федеральном уровне. Американская исключительность в сфере наказаний — это всего лишь обратная сторона американской исключительности в социальной политике.

Стандартная история

В рамках традиционного нарратива массовое тюремное заключение в США – это система социального контроля на расовой основе. Белые элиты построили пенитенциарное государство, чтобы заслужить расположение простых белых американцев, которые были обеспокоены изменяющимся характером Америки вокруг них. Тем не менее, есть как минимум три проблемы с подобным подходом. [5]

Во-первых, если бы массовое тюремное заключение в Америке было системой социального контроля на расовой основе, то следовало бы ожидать роста расового неравенства в сфере наказаний. Темпы тюремного заключения черных должны были существенно увеличиться, а у белых – незначительно расти или вовсе не изменяться. Тем не менее, белых отправляют в тюрьму так же часто, как черных. Сильнее всего это соотношение менялись в более ранний период американской истории (1880–1970 гг.), после отмены рабства и во время т. н. «Великой миграции». [6] С 1990 г. оно снижалось. [7]

График 1 Различия в показателях институционализации (т. е. содержания в учреждениях закрытого типа) по расе и образованию, 1850–2018 гг.

График 2 Уровень институционализации в разбивке по образованию и расе, 1970–2018 годы

Как показано на Графике 1, что сильнее всего росло за последние несколько десятилетий, так это неравенство в тюремном заключении между богатыми и бедными. Число заключенных среди лиц, имеющих образование ниже среднего, резко выросло, в то время как число заключенных среди выпускников университетов (как белых, так и черных), снизилось (см. График 2). [8] Если белые элиты создали систему массового тюремного заключения, чтобы контролировать получивших гражданские права афроамериканцев, то почему вероятность того, что темнокожий выпускник университета попадет в тюрьму, уменьшилась вдвое за этот период? [9] В 2017 году у белого, не закончившего школу, вероятность попасть в тюрьму была в 15 раз больше, чем у черного выпускника университета. [10]

Во-вторых, чтобы доказать, что массовое тюремное заключение было исключительно политическим проектом, традиционный нарратив фиксируется на «Войне с наркотиками». В конце концов, признается, что чернокожих американцев обвиняли, осуждали и заключали в тюрьмы за преступления. Но сторонники традиционного нарратива утверждают, что криминализация повседневного употребления наркотиков дала повод полиции, прокурорам и судьям сажать в тюрьмы черных, а не белых.

К настоящему времени проблематичность этого аргумента хорошо исследована. [11] Лишь меньшинство американских заключенных содержаться в тюрьмах за преступления, связанные с наркотиками. На всех уровнях пенитинциарной системы (федеральные тюрьмы, тюрьмы штатов и местные тюрьмы) осужденные за преступления, связанные с наркотиками, составляют не более 20-25% заключенных. [12] Если считать только ключевых жертв «стандартной истории», а именно осужденных за исключительно единовременное употребление наркотиков без связей с наркоторговлей, то эта цифра составляет где-то около 4%. [13] Чуть менее половины заключенных в тюрьмах осуждены за насильственные преступления (41%) и еще 17% за преступления против собственности.

Чтобы доказать, что тюремное заключение не имеет никакого отношения к фактическим уровням преступности, сторонники «стандартной истории» обычно утверждают, что преступность и наказание не связаны между собой на национальном уровне. Они отмечают, что в период между 1990 и 2008 годами число заключенных увеличилось. С тех пор оно стабилизировалось на очень высоком уровне. Но за этот же период преступность резко снизилась.

График 3 Уровень преступности, 1960–1995 годы

График 4 Уровни и изменения числа заключенных и показателей преступности, 1960–2010 гг.

Для некоторых это доказательство того, что наказание не имеет ничего общего с преступностью. Но игнорируется чрезвычайно значительный рост преступности, предшествовавший «карательному повороту». С 1960 по 1990 год, как показано на Графике 3, уровень убийств удвоился, уровень преступлений против собственности вырос втрое, а уровень насильственных преступлений вырос примерно в пять раз. Более того, ошибкой является сравнение запаса (т. е. общего количество заключенных в определенный год) с потоком (т. е. уровнем преступности в год). Как показано на Графике 4, уровень насильственной преступности положительно коррелирует с потоком заключенных в американских тюрьмах (т. е. с изменением доли заключенных).

Отметить все это — еще не значит возродить старые доводы о том, что наказание является необходимым следствием преступности. Защитники традиционного нарратива справедливо подчеркивают, что ответ государства был политическим. Большая часть этого эссе посвящена обоснованию этого утверждения. Но рост насилия действительно вызвал «карательный поворот». Без роста преступности и последующей общественной паники рост тюремного заключения просто не состоялся бы.

В-третьих, более глубокая проблема «стандартной истории» состоит в том, что ее главные герои – узкая группа национальной элиты, члены Республиканской партии, движимой единой целью (перехватить южные штаты у демократов). Она разделяет эту характеристику с альтернативной левой теорией, в которой массовое тюремное заключение является заговором не белых республиканцев, а богатой элиты, стремящейся «наказать бедных». [14] Реальность же такова, что агентность была рассеянной. Массовое тюремное заключение развернулось в тысячах учреждений по всей стране; эти учреждения были укомплектованы различными участниками, все они работали в условиях, ограниченных политической экономикой Америки двадцатого века, и подчинялись американскому электорату, который все больше беспокоился о преступности.

Стандартная история совершает распространенную ошибку, обвиняя в скандальном результате клику скандальных деятелей. В случае американского тюремного заключения это особенно вопиющая ошибка. Американское уголовное правосудие отличается тем, что избиратели имеют большое влияние на институты и результаты уголовного правосудия. [15] В Америке, в отличие от других стран, избиратели штатов и округов выбирают своих судей и прокуроров; полицейскими руководят избранные мэры и шерифы, а не неподконтрольные бюрократы; законодательные органы штатов принимают решения, которые потом спускаются до уровня простых госслужащих.

Короче говоря, стандартная история сбивает нас с пути в трех важных аспектах. Она неверно представляет население, которое томится в американских тюрьмах, игнорирует формирующую роль насилия в политике «карательного поворота» и упускает из виду децентрализованный и нетипично демократический характер американских институтов уголовного правосудия. Пора найти ей замену.

Преступление

Сторонники общепринятого мнения предполагают, что рост преступности был выдуман политиками, полицией, СМИ и напуганными белыми гражданами. Тем не менее, преступность действительно резко возросла в 1960-х годах. На Графике 3 показаны изменение статистики по убийствам, преступлениям против собственности и насильственным преступлениям. [16] Согласно ему, в период с 1960 года и до пика волны преступности, уровень убийств примерно удвоился, уровень преступлений против собственности утроился, а уровень насильственных преступлений вырос в пять раз. [17] Есть также доказательства того, что рост насилия был сосредоточен в городских районах, причем афроамериканцы непропорционально были как жертвами, так и правонарушителями. [18]

Рост преступности был в некоторой степени неудивительным результатом демографических тенденций в середине столетия. «Бэби-бум» произошел после Второй мировой войны, поскольку пары, которые откладывали рождение детей во время войны, создали семьи во время послевоенного процветания. [19] Это привело к росту преступности по двум причинам: 1) большая часть преступлений совершается молодыми мужчинами, поэтому увеличение доли молодежи в населении при прочих равных условиях должно привести к росту преступности; 2) бо́льшая возрастная когорта может столкнуться с бо́льшей конкуренцией при выходе на рынок труда, стимулируя конфликт и спрос на незаконные формы получения дохода. [20] В случае с США это демографическое объяснение, похоже, соответствует форме волны преступности, которая началась с роста "преступности среди несовершеннолетних" в конце 1950-х годов и закончилась «великим снижением преступности» в 1990-х годах, как раз тогда, когда бэби-бумеры «постарели» для преступности. [21]

Но «бэби-бум» не может объяснить весь рост преступности. Скорректированные по возрасту уровни преступности показывают, что преступность значительно возросла среди всех возрастных групп. [22] Почему? Стандартные ответы, вроде потери политической легитимности [23] или «субкультуры насилия» [24], вызывают больше вопросов, чем ответов, не в последнюю очередь потому, что они с той же вероятностью могут являться и следствиями волны преступности. По сути дела, рост насилия был вызван концентрированными формами бедности, которыми отличались крупные американские города в середине 20-го столетия. Это было результатом двух особенностей американской модернизации: во-первых, уникального характера ее аграрного перехода, во-вторых, ее характерной финансовой и политической географии, которая препятствовала перекрестному перераспределению.

В отличие от других стран развитого мира, в США индустриализация произошла без масштабной миграции из сельской местности в города. Ее рабочая сила была взята не из крестьянских масс, изгнанных со своей земли, как в Британии. Вместо них в зарождающейся городской промышленности в 19 веке в значительной степени использовался труд иммигрантов, в то время как семейное сельское хозяйство продолжало расти и в начале двадцатого века. [25] Американская промышленность начала искать рабочую силу среди населения сельских регионов только во время Первой мировой войны, и особенно после введения жесткого иммиграционного режима с Европой в 1924 году. В итоге самым дешевым источником рабочий силы стали афроамериканцы-издольщики из южных штатов, чей уровень жизни занижался сегрегационными законами Джима Кроу и тяжелым сельским хозяйством. Первоначальная миграция чернокожих сельских жителей в города в поисках более высокооплачиваемой работы способствовало (наряду с Законом о регулировании сельского хозяйства) краху системы издольщины в 1930-х годах. Это, в свою очередь, привело к второй и гораздо большей волне миграции в 1940-х и 1950-х годах. Около 40% афроамериканцев, рожденных на юге, переехали на север, но вторая большая миграция также имела аналог внутри юга, поскольку афроамериканское население южных городов также резко выросло.

Наилучшие имеющиеся данные свидетельствуют о том, что эта миграция способствовала росту числа насильственных преступлений. [26] Хотя утверждения о том, мигранты привезли с собой «субкультуру насилия», не выдерживают тщательной проверки [27], также не стоит доверять и свидетельствам о поголовных проявлениях расизма со стороны белых и городских жителей. [28] Главный источник насилия был структурным, а не культурным или реваншистским. Как мы объясним ниже, американские рынки труда и жилья были не в состоянии интегрировать новых мигрантов. Эти мигранты имели мало средств к существованию из-за наследия рабства, законов Джима Кроу и расового исключения из сферы образования, рынка труда и рынка недвижимости. Даже если бы они захотели, городские власти были не в состоянии решить проблему возникающей в результате концентрации бедности и безработицы в преимущественно черных городских кварталах. Кроме того, социальные услуги оставляли желать лучшего из-за перераспределения людей, рабочих мест и налоговых поступлений в растущие пригороды. Именно эти факторы привели к взрыву преступности в городах.

Крах занятости в сельском хозяйстве на юге был массовым. В 1910 году почти половина чернокожих мужчин трудоспособного возраста была занята в сельскохозяйственном секторе. В 1960 году их было менее 8%. Несмотря на устойчивый рост числа рабочих мест в течение нескольких десятилетий, городские рынки труда так и не заменили эти потерянные рабочие места. [29] Проблема только усугубилась, когда поток мигрантов увеличился, и городская экономика начала меняться. Хотя первая волна мигрантов (во время Первой мировой войны и в 1920-х годах) еще могла быть поглощена промышленностью, то вторая волна имела гораздо меньше возможностей найти работу. Кроме того, из-за сегрегированной природы городских рынков труда возможности трудоустройства для детей мигрантов первой волны были подорваны конкуренцией со стороны второй волны. [30]

В основе снижения благосостояния сельских мигрантов лежали изменения на городских рынках труда, что особенно сказалось на неквалифицированных работниках-мужчинах. В ключевых регионах, таких как Детройт, деиндустриализация началась еще в 1950-х годах, когда промышленность переместилась сначала в пригороды, а затем в Солнечный пояс. [31] Потеря ключевых рабочих мест в производственной сфере также усугублялась автоматизацией и ростом иностранной конкуренции. На Графиках 5 и 6 показана доля (и ее изменение) мужского населения трудоспособного возраста, проживающего в крупнейших городах, и которое не было ни работающим, ни посещающих школу, с разбивкой по уровню квалификации, расе и региону. Те, кто оспаривает идею о том, что рост преступности вызван экономическими причинами, обычно ссылаются на тот факт, что 1950–1970 годы были временем общего процветания. [32] И действительно, за этот период уровень безработицы был низким, равно как и процент взрослого населения, не имеющего ни работы, ни обучающегося в школах, но, как показывают эти цифры, национальное процветание скрывало серьезные и растущие трудности для неквалифицированных работников-мужчин, особенно чернокожих, в крупнейших городах. Около четверти чернокожих мужчин с низкой квалификацией в возрасте от восемнадцати до пятидесяти не работали и не учились в 1960 году, и в течение следующего десятилетия их число возросло.

График 5 Уровень безработицы с разбивкой по расе, квалификации и регионам, 1940–2018 гг.

График 6 Изменения уровня безработицы по с разбивкой по расе, квалификации и регионам, 1940–2017 гг.

По мере того, как городская экономика изменялась, социальные перспективы для тех, кто оставался в городах, ухудшались. Уильям Джулиус Уилсон приводит типичное описание этой трансформации [33], но, как показывают наши цифры, история, которую он рассказывает, начинается раньше и не ограничивается Северо-Востоком и Средним Западом. Процент людей трудоспособного возраста с низким уровнем квалификации и без работы начал быстро расти после 1970 года, и это также произошло на юге. Несмотря на то, что пострадали как белые, так и чернокожие мужчины, тенденции среди чернокожих американцев были намного более серьезными, настолько, что безработица вскоре стала нормой для определенных групп. [34] Для многих из них города из места, куда переезжают, чтобы начать работать, превратились в место, где пытаются найти работу.

Что важно, далеко не все могли покинуть их. К 1960-м годам, как известно, белые американцы начали массово уезжать из крупных городов. Эти решения, как правило, объясняются их расистской неприязнью к жизни рядом с черными. Подобная неприязнь действительно была обычным явлением и воплотилась в дискриминационных условиях в договорах об отчуждении прав на недвижимость и рьяной защите «цветной линии». Но рост пригородов в этот период, возможно, проще понять как бегство капитала, обусловленное специфической фискальной географией Америки. В 1950-х годах федеральные расходы и субсидии перенаправили инвестиции из городов в пригороды посредством строительства автомобильных дорог и домов. [35] Заводы переехали в пригороды, чтобы воспользоваться преимуществами новой инфраструктуры, сбежать от могущественных профсоюзов и получить выгоду от более низких налогов, и многие квалифицированные специалисты и «белые воротнички» последовали за ними. Домовладельцы не только стремились воспользоваться федеральными субсидиями, но и пытались избежать роста налогов на имущество, с помощью которых финансировались социальные программы, введенные благодаря победам прогрессивных городских альянсов. Таким образом, белые домовладельцы бежали не только из районов, в которые въезжали чернокожие, но также и из районов, в которых сохранялось белое большинство.[36] Важно, что многие черные домовладельцы также переехали, воспользовавшись недавно выигранными законами о десегрегации жилья. [37] Таким образом, города становились все более сегрегированными и бедными, даже несмотря на то, что победы в области гражданских прав открывали новые возможности для черного среднего класса. [38]

Когда эти домовладельцы покинули город, то забрали с собой и свои налоговые отчисления. Потеря доходов приводила к истощению социальных услуг на уровне города, включая образование, муниципальное жилье и работу полиции. В частности, полиция оказалась неспособна справиться с этим напряжением, компенсируя свою неспособность поддерживать порядок (о чем свидетельствуют падающие проценты раскрытых дел) с помощью показательных актов жестокости. [39] В результате возникла порочная спираль: по мере того, как города теряли налоговые поступления, переполненные школы теряли финансирование, жилищный фонд ухудшался, преступность росла, а жителям все больше хотелось покинуть город. Но бедные (среди которых было диспропорционально много чёрных) не могли уехать. У них не было возможностей залогового обеспечения, их кредитная история была плохой, а возможность уехать в пригороды была ограничена из-за зонирования, минимальных размеров участков и преднамеренного отсутствия общественного транспорта. [40] Они оказались заперты в ловушке крупных городов, покинутых как капиталом, так и государством, и лишены возможности насладиться потребительским бумом как вся остальная страна.

Результатом стал рост насилия, исторически уникальный по своей скорости и жестокости. В период с 1960 по 1980 год уровень убийств в США увеличился более чем вдвое и достиг 10,7 на 100 тысяч человек, что является максимальным значением для двадцатого века (превысив предыдущий пик в 9,7 на 100 тысяч человек в 1933 году). Он оставался на этом уровне или около этого уровня до середины 1990-х годов. Эти уровни насилия были на порядок серьезнее, чем в любой другой развитой стране. Если бы уровень преступности оставался на уровне 1975-1984 годов, средний американец имел бы 83-процентный шанс стать жертвой насильственного преступления в течение своей жизни. [41]

Более того, резкий рост количества жертв совпал с высоким и часто растущим неравенством в распространении насилия. Насилие росло в сельских, городских и пригородных районах, но рост был сосредоточен в центральных городах. На средние и крупные города (населением более 200 тысяч человек) приходилось около половины роста числа арестов в 1960-х годах, том числе 67% роста числа арестов за убийства и 72% роста числа арестов за грабежи, несмотря на то, что они составляли только треть населения. [42] Уровни преступности и виктимизации росли как среди белых, так и чернокожих, но, поскольку в 1950 году расовые различия уже были высокими, взрыв насилия в 1960-х годах привел к беспрецедентным уровням насилия в черных кварталах. [43] К началу 1970-х годов афроамериканцы составляли большинство жертв и правонарушителей в нескольких категориях насильственных преступлений, и убийство стало основной причиной смерти молодых чернокожих мужчин. [44]

Рост городской безработицы и неполной занятости, особенно для бедных чернокожих мужчин, наряду с ухудшением образования и предоставления социальных услуг означает сокращение законных форм получения дохода. В то же время возможности для потребления и получения статуса в остальной части общества быстро увеличивались, что приводило к дополнительной стигме и разочарованию для тех, кто застрял на дне. Наконец, нагрузка на институты общественного контроля снизила издержки преступлений, т. е. риск быть пойманным. Чистый эффект этих трех изменений заключался в увеличении ожидаемой отдачи от незаконных способов получения дохода. Преступность стала платить больше, так как другие источники дохода сократились для тех, кто остался в ловушке на дне ухудшающихся городских рынков труда.

Легко понять, как это может привести к росту преступлений против собственности, но откуда рост межличностного насилия? Частично это связано с тем, что незаконный бизнес (например, наркотики, азартные игры, проституция и т.д.) регулируется насилием. По самым крупным подсчетам, примерно половина убийств в крупнейших городах Америки связана с незаконной экономикой. [45] Другая часть истории - социологическая. Падение занятости привело к распаду сообществ, подорвав неформальный социальный контроль, который поддерживает порядок в обычных обстоятельствах. [46] Более того, оба эти изменения больше всего затронули места, в которых полицейская деятельность долгое время была неэффективной и жестокой. Хроническое недоверие и расовое пренебрежение привели к низким показателям раскрытия дел. [47] Это в дальнейшем побуждает к насилию, поскольку люди, которые считают, что их могут убить безнаказанно, имеют сильный стимул прибегнуть к упреждающему насилию. [48] Именно слияние этих обстоятельств объясняет рост насилия.

Подводя итог, можно сказать, что американские города в 1960-х годах характеризовались столкновением двух фактов: одного стабильного и одного меняющегося. Помимо существующей расовой дискриминации и экономического отчуждения афроамериканцев, произошла трансформация городской экономики, продолжающееся переселение чернокожих из южных штатов в города и исход среднего класса в пригороды. Результатом стал экономический упадок (центров) городов, особенно ощущавшийся в исторических черных районах, в то время как остальная часть страны процветала. Сообщества и социальные службы подвергались все большей нагрузке, а правоохранительные органы не были готовы к последствиям. Была подготовлена почва для беспрецедентного роста насилия, что привело к самым высоким показателям убийств, наблюдаемым в любой развитой стране в двадцатом веке. Как отреагирует Америка (в частности, американское государство), пока неизвестно. Теперь перейдем к этому ответу.

Наказание

Приверженцы традиционного нарратива считают рост преступности изобретением умных политиков. Эти политики, согласно истории, использовали язык «закона и порядка», чтобы превратить беспокойство по поводу Движения за гражданские права в панику по поводу фиктивного роста преступности. Но в 1960-х и 1970-х политикам нечего было изобретать. Преступность возросла, и она выросла до особенно высоких уровней в бедных черных кварталах.

Общественность

Мы знаем, что общественность заметила рост преступности и отреагировала на это более карательными (здесь и далее я за неимением более подходящего термина использую слово «карательный» как обозначение жесткого отношения к преступности и требование более жесткого наказания – прим. пер.) взглядами по отношению к наказанию. Эту точку зрения наиболее полно высказал Питер Эннс, который собрал большое количество данных общественного мнения из разных источников за этот период. [49] Предыдущие работы об общественном мнении изучали идиосинкразические вопросы либо отдельные опросы, но Энс собрал информацию из десятков опросов, которые неоднократно проводились в течение этого периода, чтобы оценить карательность общественности. Он считает, что карательность американской публики заметно возросла по мере роста преступности, а затем в конце 1990-х начала падать вместе с уровнем преступности.

Безусловно, подавляющее большинство американской публики в этот период были белыми. Таким образом, рост совокупной карательности явно не расходится со стандартной историей. Энс действительно показывает доказательства из документов избирательных кампаний того времени, предполагающие, что политики, скорее, реагировали, а не формировали взгляды общественности, но на это можно возразить, что более жесткое отношение к наказаниям могло быть просто реакцией на Движение за гражданские права, а не реакцией на преступность.

Но, как мы уже говорили в другом месте, в этот период существует, по крайней мере, две черты общественного мнения, которые не соответствуют этой точке зрения. [50]

График 7 Тенденции в карательности с разбивкой по расам, 1955–2014 гг.

Во-первых, в нашем собственном анализе данных, подобном данным Эннса (График 7), мы находим, что рост (и падение) карательности характерен не только для белых, но и для черных. Если карательность общественности была не чем иным, как реакцией на завоевания Движения за гражданские права, то странно, что чернокожие американцы, которые были основными бенефициарами этих завоеваний, также проявляли карательность. Рост преступности, который особенно сильно ударил по чернокожим сообществам (поскольку преступность возросла до гораздо более высоких уровней), является более правдоподобным объяснением. Эта интерпретация соответствует недавним тематическим исследованиям чернокожих сообществ в Гарлеме и Вашингтоне, округ Колумбия, в которых утверждается, что общественная паника по поводу растущих, высоких уровней преступности стала доминировать в черной политике в этот же период. [51]

Во-вторых, если стандартная история была правдивой, тенденции в общественном мнении белых граждан со временем должны отражать тенденции силы Движения за гражданские права. По мере того, как движение достигло максимума, должно появиться белое беспокойство (и, следовательно, карательность). Но эти тенденции не совпадают. Протесты за гражданские права достигли своего пика в конце 1960-х годов, вскоре быстро сошли на нет. С другой стороны, карательность белой общественности достигла своего пика в середине 1990-х годов, примерно через двадцать пять лет после пика Движения за гражданские права, как раз, когда волна американской преступности достигла своего пика. Это еще одна причина полагать, что преступность, а не конфликт из-за гражданских прав, подтолкнула общественность к требованию жесткого наказания. [52]

Политики

Те, кто наблюдали за политикой в сфере наказания в этот период, отмечали, что озабоченность «законом и порядком» стала обычным явлением среди политиков, в первую очередь, республиканцев, но также и среди демократов. Историки и социологи утверждают, что формирующаяся коалиция «закона и порядка» была объединена политиками с совершенно разными избирательными округами. [53]

Вместе эти авторы приводят два основных аргумента об этом периоде. Во-первых, они утверждают, что его главными действующими лицами были федеральные политики, которые спровоцировали «карательный поворот» общественности. Именно политики вроде Джорджа Уоллеса, Барри Голдуотера, Рональда Рейгана и Ричарда Никсона превратили расовые опасения белых американцев в требования наказания. Во-вторых, они предполагают, что там, где консерваторы вели, либералы послушно следовали за ними. Эта точка зрения особенно ярко выражена в двух последних книгах об этом периоде. [54] Эти авторы утверждают, что либеральная повестка дня, в конце концов, не сильно отличалась от консервативной. И либералы, и консерваторы поддержали, хотя бы косвенно, давние и расистские теории о том, почему растет преступность и почему она особенно высока среди чернокожих американцев. И в ответ либералы, как и консерваторы, требовали только расширения карательных средств государства.

По обоим пунктам эти аргументы сильно преувеличены. Во-первых, эта история ставит телегу впереди лошади применительно к событиям 1960-х годов. Общественность запаниковала не потому, что появились политические дельцы, а потому, что преступность резко возросла. Эта паника определила контекст, в котором действовали все политики этого периода. Разговоры о законе и порядке стали не просто жизнеспособными, но убедительными. И именно в этом контексте появились политические дельцы, которые промышляли на этой панике. Как утверждает Майкл Фламм в своей истории этого периода, именно из-за страха преступности в американской публике консерватизм с таким успехом одержал верх над либерализмом. [55]

Ничто из этого не должно игнорировать роль расизма в формировании нового карательного здравого смысла. Продвигая среди белых американцев «жесткую» политику, политики извлекали выгоду из расистских рассуждений о черных американцах. Но обратите внимание на две вещи. Во-первых, как утверждает Фламм, расизм был сильным именно потому, что преступность росла, и особенно потому, что чернокожие американцы были непропорционально представлены среди преступников. Расовый оттенок политической риторики преуспел, потому что белая публика паниковала о черной преступности. Общественность не паниковала по поводу черных преступлений не из-за расовых оттенков политической риторики. Конечно, консерваторы потворствовали, иногда явно, часто неявно, культурным, морализирующим и расово кодированным интерпретациям этих различий. Они отвергли структурные интерпретации роста преступности и черно-белых различий, выдвинутые большинством либералов того периода. Но они не придумали эти различия и уж точно не придумали внимание общественности к ним. Во-вторых, как показали Форман и Фортнер, «жесткая» политика стала политическим здравым смыслом и в черных сообществах. Другими словами, неясно, что Америка, лишенная анти-черной враждебности, была бы Америкой без какой-либо политики закона и порядка. В конце этой статьи мы расскажем больше о роли расизма в американском системе наказаний.

Во-вторых, хотя либералы не могли не реагировать на опасения людей по поводу преступности, первоначально они реагировали совсем иначе, чем консерваторы. В соответствующих документах администрации Линдона Джонсона, например, в заключительных отчетах комиссий Кернера и Катценбаха, либеральная точка зрения была ясна. По сути, враг — это не плохо социализированные подростки, не разрушающиеся семьи или патологический выбор городской бедноты. Коренные причины преступности, по мнению ведущих либералов этого периода, заключаются в ограниченных возможностях на рынке труда для неквалифицированных, молодых и особенно чернокожих мужчин, что усугубляется из-за концентрации этих молодых людей в разрушающихся городах с недостаточно финансируемыми государственными программами и чрезмерно загруженным, недостаточно обеспеченным и часто издевательским аппаратом правоохранительных органов.

Поэтому не случайно, что эти же документы призывают либералов рассматривать войну с преступностью как войну с этими коренными причинами. Отчет комиссии Кернера заканчивается четырьмя рекомендациями по устранению городских беспорядков: расширением государственного соцобеспечения, расширением доступа к жилью, преобразованию образования и созданию рабочих мест. Комиссия Катценбаха потребовала, чтобы правоохранительные органы были профессионализированы, централизованы и активно финансировались, напомнив своим читателям, что первопричины преступности заключаются в структурном неравенстве. И аргументируя это, либералы были правы: поскольку рост преступности являлся признаком неудач американской модернизации, ее решение заключалось в агрессивной экспансии социал-демократического государства.

Что требовалось для успеха

Однако как подчеркивается в этом новом исследовании о пенитенциарном государстве, либералы потерпели неудачу. Преступность неумолимо выросла в 1960-х годах и казалось, что она невосприимчива к различным либеральным инициативам, несмотря на постоянное внимание к проблеме со стороны администрации Линдона Джонсона.

Чтобы понять провал либералов, сперва следует оценить то, чего требовал успех. Взглянем на варианты либералов. С одной стороны, у них были ресурсы карательных органов (полиция, тюрьмы и суда). И консерваторы, и либералы соглашались в том, что эти меры имеют значение. Однако, с либеральной точки зрения, уровень преступности также (и в первую очередь) зависел от ресурсов социальной политики: соцобеспечения, безработицы, жилья, образования и здравоохранения. Когда политики в 1960-х годах пытались вести войну с коренными причинами преступности они обратились именно к этим инструментам.

В общих чертах, программы борьбы с преступностью могут быть разделены на четыре вида, которые делятся двумя параметрами: жесткая и мягкая уголовная политика в сочетании с обширной и умеренной социальной политикой. [56] Консервативная позиция в 1960-х годах заключалась в том, что Америке нужно меньше социальной политики (одной из причин преступности консерваторы считали патернализм государства всеобщего благосостояния) в сочетании с более карательной уголовной политикой. Либералы же считали, что преступность можно снизить посредством обширной социальной и модернизации уголовной политики. Редко отмечается, что либеральная повестка требовала беспрецедентных усилий по перераспределению ресурсов.

Этот крайне важный пункт требует пояснения. Как в сфере уголовной, так и социальной политики, расширение или сокращение, по сути, зависит от потраченных денег. Это особенно справедливо применительно к социальной политики, которая в основном состоит из перераспределения ресурсов, будь то в натуральной или денежной форме, от богатых к бедным. Но это также характерно и для уголовной политики. Хотя и есть способы сделать полицию, тюрьмы и суды более карательными, не тратя на них больше денег (например, сократив траты на заключенных), в целом более жесткая деятельность полиции, расширение тюрем и более эффективные суды требуют больше полицейских, больше тюрем, больше судей, больше прокуроров и т. д.

И затраты на относительно щедрую социальную политику всегда будут намного превышать затраты на более суровую уголовную политику. Причина этого проста: пенитенциарная политика крайне таргетирована. Полиция арестовывает только ту небольшую часть населения, которая совершает преступления; прокуратура обвиняет ту меньшую часть, которая совершает преступления, признанные достойными уголовного преследования; в тюрьмы помещают ту меньшую часть населения, которая приговорена к отбыванию наказания. Более того, контакты с системой уголовного правосудия относительно редки. Напротив, социальная политика не делает различия между своими реципиентами в двух отношениях. Чтобы быть политически осуществимой, она обычно имеет универсальный характер. Даже когда она имеет таргетированный характер, под нее подпадают все бедные. И являясь ее реципиентами, они пользуются ей долгое время: когда они нахождятся за чертой бедности, когда они не имеют работу, являются инвалидами, детьми или пенсионерами.

От сторонников реформы уголовного правосудия часто приходится слышать, что заключение человека в тюрьму стоит 40 тысяч долларов, а образование ребенка – 10 тысяч. [57] Из этого делается вывод, что уголовная политика на самом деле дороже, чем социальная, и, следовательно, решение американского государства бороться с преступностью с помощью тюрем и полиции не имеет ничего общего с неприятием перераспределения. Но хотя эта статистика верна, вывод, сделанный из нее – нет. Это потому, что знаменатели не эквивалентны. Расходы на уголовное преследование крайне таргетированы, поскольку пенитенциарная система идет на более редкие и короткие контакты с населением, чем социальная система. И, следовательно, построить жесткий уголовный аппарат гораздо дешевле, чем создать и поддерживать щедрое государство всеобщего благосостояния.

Рассмотрим некоторые цифры. США одновременно является государством с самой суровой пенитенциарной системой и самой скупой системой соцобеспечения среди развитых стран. [58] На поддержание уголовной системы Америка тратит примерно 250 миллиардов долларов в год на тюрьмы, полицию и суда на всех уровнях власти. Это намного больше, чем у любого другого государства. Тем не менее, она также тратит более 3 триллионов долларов на социальную политику. Даже если мы посчитаем только ту часть социальной политики, которая расходуется на бедных (то есть примерно ту часть, которая может быть строго подсчитана в рамках войны государства с коренными причинами преступности), эта цифра составляет не менее 1 триллиона долларов. [59] То есть, правительство США тратит как минимум в четыре, а максимум в двенадцать раз больше на программы, направленные на устранение коренных причин преступности, чем на купирование ее симптомов.

График 8 Соотношение социальных расходов к карательным от доли ВВП на примере развитых стран

И дело вовсе не в том, что американская система соцобеспечения является щедрой. Общеизвестно, что это не так. [60] Скорее, дело в том, что даже слаборазвитая социальная политика обходится дороже, чем чрезмерно развитая уголовная. Во всех других развитых капиталистических странах соотношение социальных и уголовных расходов намного выше. Как показано на Графике 8, в среднем правительства развитых стран тратят на борьбу с коренными причинами преступности примерно в двадцать два раза больше, чем на полицию, тюрьмы и суды. По данным ОЭСР, в Дании это соотношение достигает почти сорока; а на втором месте с конца (после США) в 13 раз больше (в Швейцарии). Дело заключается в том, что ведение полномасштабной войны с коренными причинами преступности равносильно задаче создания большого перераспределяющего государства всеобщего благосостояния, которое от забирает у богатых и отдает бедным.

Проблема в 1960-х годах заключалась даже не в том, что либералы не прилагали усилий в этом направлении. На самом деле, либералы были не просто устно привержены политике, которую, по словам Хинтон и Муракава, они осуждали. Они также были привержены этой политике на деле. В 1960-х федеральные расходы на социальные программы выросли намного больше, чем федеральные расходы на полицию, тюрьмы и суды. В 1962 году, после первого года администрации Джона Кеннеди, федеральное правительство потратило около 13,81 долларов (или 0,37% от общих расходов) на душу населения на карательные программы и около 837,05 долларов (или 22,5%) на социальные программы (все в долларах 2016 года). В 1968 году, в последний полный год работы администрации Линдона Джонсона, федеральное правительство потратило 17,19 долларов США (или 0,36%) и 1367,71 долларов США (или 28,8%) соответственно. В реальном выражении это означает увеличение на 25% карательных расходов на душу населения и 63% социальных расходов на душу населения. И поскольку общие расходы значительно увеличились за этот период, это небольшое увеличение карательных расходов на душу населения можно было бы эквивалентно представить как снижение доли общих расходов, которая пошла на карательные цели, примерно на 2,6% (хотя даже в этих условиях социальные расходы увеличились на 28%). [61]

Эти цифры не должны удивлять. Многие из главных достижений американской системы соцобеспечения были продуктами именно этого периода (например, программы Медикейр и Медикейд, более щедрая пенсионная система и увеличение федеральных расходов на государственное образование). Это правда, что администрация Джонсона модернизировала и расширила карательную систему государства, но в целом это было совместимо с действительно либеральным взглядом на источник социальных беспорядков. Как утверждается в докладе комиссий Катценбаха и Кернера, некоторые проблемы городской преступности можно объяснить тем фактом, что существующие правоохранительные органы были непрофессиональными, им недоплачивали и они игнорировали чернокожих жертв. Фактически, эта последняя жалоба была высказана Мартином Лютером Кингом-младшим в 1965 году в статье о беспорядках в Уоттсе: «Самое серьезное обвинение против муниципальной полиции — это не жестокость, хотя она и существует. Потворствование преступности в гетто – это кошмар для семей, живущих в трущобах… Потому что никто, включая полицию, особо не заботится о преступлениях в гетто, они пронизывают все сферы жизни». [62] Желание либералов создать правоохранительный аппарат, свободный от этих недостатков, стоит отличать от карательного здравого смысла, который вскоре колонизирует американскую политику.

Таким образом, либералам нельзя отказать в представлениях о том, что следовало сделать. Нельзя их упрекнуть и в том, что они не сделали то, что нужно было. Так почему же они потерпели неудачу? Проблема заключалась не в отношении и мотивации, а в способности. Основная причина провала либералов лежит за пределами государства, в неспособности американской бедноты добиться перераспределения ресурсов от богатых. Как мы покажем ниже, эта неспособность была отчасти конъюнктурной. Общественные движения 1960-х годов изменили Америку, но они требовали перераспределения от администрации Джонсона, преданной империалистической авантюре и кейнсианскому договору, который привязывал социальные расходы к доверию инвесторов. Но мы утверждаем, что гораздо важнее была долговременная неспособность. К 1930-м годам Америка уже была отсталой в сфере соцобеспечения. Рост преступности, начавшийся в 1960-х годах, стал горьким плодом десятилетий неудачного политического ответа на проблемы американской модернизации. В конечном счете, объяснение этой длительной неудачи заключается в стойких ограничениях социальной политики в Соединенных Штатах. И именно этих ограничениях перераспределения лежит ключ к пониманию американского массового тюремного заключения.

Пушки или масло

В 1960-х годах левые внутри и за пределами Демократической партии требовали массового расширения государства всеобщего благосостояния. Это наиболее очевидно на примере Бюджета Свободы, который должен был сделать финансируемую и управляемую федеральными властями систему общественных работ центральным элементом политической повестки дня. [63] Но этого не случилось, как минимум, по двум причинам.

Во-первых, по мере того как 1960-е шли к своему завершению, влияние двух избирательных блоков, требующих обширной социальной политики, профсоюзов и Движения за гражданские права, стало ослабевать. Рабочее движение стонало под тяжестью бюрократизации после того, как его в предыдущее десятилетие подкосили атаки маккартистов. А Движение за гражданские права, по словам Баярда Растина, так и не смогло перейти от протестов к политике.

Их слабость усугублялась структурой Демократической партии, которая никогда не была социал-демократической партией европейской модели, а была коалицией консервативных южных демократов и северных либералов. В середине 1960-х годов, благодаря общественным движениям, которые бурлили вокруг нее, она приобрела нечто вроде социал-демократической повестки. Но эти движения никогда не имели ничего общего с партийным истеблишментом, который сильно ограничивал их успех.

Во-вторых, администрация Джонсона беспокоилась о том, что перераспределение от богатых к бедным вызовет страх у инвесторов. В период экономического бума 1950-х и 1960-х годов администрации Кеннеди и Джонсона удалось увеличить государственные расходы, не обременяя налогоплательщиков, Дорис Гудвин назвала это «реакционным кейнсианством». [64] Этот консенсус развалился, когда экономика начала проседать. По словам Брюса Шульмана, администрация Джонсона финансировала «одновременные войны с коммунизмом и бедностью… посредством фискальной ловкости рук». [65] Только в 1967 году, через несколько лет ведения обеих войн, Джонсон наконец-то попросил Конгресс увеличить налоги. И когда он это сделал, это было главным образом для финансирования войны во Вьетнаме в обмен на то, что Шульман называет «крупными сокращениями финансирования программ Великого общества». Социальные расходы были глубоко ограничены требованиями войны. Империализм за границей убил реформу у себя дома.

И как только либеральный момент середины 1960-х годов прошел, любое расширение социал-демократического государства в Америке было все менее вероятным. [66] Профсоюзы и Движение за гражданские права все больше увядали. Республиканские администрации даже не будут пытаться бороться с коренными причинами преступности, и усилия демократов по этому поводу были еще более слабыми. Разделение между партиями в вопросе борьбы с преступностью все больше исчезало, и эта тенденция была наиболее заметна после разгрома Майкла Дукакиса и при Билле Клинтоне в 1990-х годах. Американское государство всеобщего благосостояния больше никогда не достигнет таких масштабов, на которые надеялись и не смогли реализовать либералы в 1960-х годах.

Повесть о двух исключениях

Однако, неспособность американского государства не была главным образом результатом конъюнктурных фактов 1960-х годов. Соблазнительно считать это десятилетие упущенным моментом, когда федеральное правительство не смогло предотвратить массовое тюремное заключение. Это было бы большим преувеличением. Меньше людей томилось бы в тюрьмах, если бы левые выиграли битвы, которые они проиграли, но борьба 1960-х была не столько решающей, сколько показательной.

График 9 Социальные трансферты от доли ВВП развитых стран, 1878–1998 гг.

К 1960 году Америка уже отставала в вопросах соцобеспечения. Как показано на Графике 9, разрыв между США и остальной частью развитого мира приходится на первые несколько десятилетий двадцатого века. Это был период массового подъема рабочего класса в Европе, не имеющего аналога в Соединенных штатах. Америка ничем не отличалась от других стран в отношении объемов социальных трансфертов в 1890 году. В мире с очень небольшим перераспределением она тратила примерно в 1,3 раза больше, чем среднестатистическая развитая страна (в процентах от ВВП). К 1930 году она тратила в два раза меньше. Это соотношение будет очень незначительно изменяться в течение следующих нескольких десятилетий. [67]

Как мы утверждали в этом эссе, модернизация в Америке привела к некоторым уникальным социальным проблемам, прежде всего, проблеме интеграции черного южного крестьянства в городах, которые уже прошли через индустриальный бум и были населены местными и белыми иммигрантами. Высокий и растущий уровень насилия в американских городах был симптомом этой проблемы, усугубленной послевоенным бэби-бумом. Эти социальные проблемы требовали соответствующей социальной политики. С аналитической точки зрения нас должен беспокоить не конкретный провал либералов 1960-х годов на этом пути, а давний провал предыдущих американских администраций. Именно долговременная недоразвитость социальной политики в двадцатом веке привела к сильному насилию и суровым наказаниям, которые характеризуют Соединенные Штаты сегодня.

Короче говоря, мы утверждаем, что американская исключительность в вопросах насилия и наказания является признаком исключительной истории Америки. В Америке так много заключенных, потому что ее путь развития привел к некоторым уникальным социальным проблемам, в то время как ее политическая экономия воспрепятствовала перераспределению от богатых к бедным по европейской модели. История американского массового тюремного заключения — это история недоразвитости американской социал-демократии.

Истоки массового тюремного заключения

Конечно, американское пенитенциарное государство не было построено в годы Джонсона. Когда Никсон вступил в должность в 1968 году, уровень заключения составлял всего 102 на 100 000 человек. Семикратное увеличение числа заключенных произошло впоследствии, в течение нескольких десятилетий. Так что еще есть что объяснить. Как неразвитость социальной политики объясняет метастаз американского пенитенциарного государства?

Во-первых, нужно признать, что это государство не было построено федеральным правительством. Это не результат какого-либо одного решения, принятого президентом или Конгрессом. Субъекты федерального уровня возможно, оказали некоторое влияние на показатели, т. к. они перенаправили финансирование, организовали исследования и разработки и вели непропорциональную часть «Войны с наркотиками». Но большинство федеральных законопроектов являются симптомами, а не движущими силами общенационального «карательного поворота». В штатах и округах содержатся 88% американских заключенных, на них работает 81% американских полицейских, и они тратят 79% всех средств, выделенных на полицию, тюрьмы и суды. [68] Массовое тюремное заключение стоит понимать как сумму всех действий, предпринятых на этих уровнях законодательными собраниями республиканских и демократических штатов, губернаторами, окружными прокурорами, сотрудниками полиции и судьями.

Таким образом, провал на федеральном уровне имеет значение не потому, что федеральное правительство было непосредственным агентом массового тюремного заключения. Этого не было: ни при Джонсоне, ни при более поздних администрациях. Скорее, это имеет значение, потому что постоянная неспособность федерального правительства устранить первопричины преступности оставила задачу управления ростом преступности штатам и местным органам власти. В этой атмосфере высокой обеспокоенности по поводу преступности законодатели штатов и местных органов власти, мэры, городские чиновники, прокуроры и шерифы сделали карьеру, отвечая на запрос паникующей общественности.

Конечно, можно задаться вопросом, почему все местные органы власти и правительства штатов отреагировали такими жесткими мерами. Не могли ли некоторые из этих властей ответить с помощью социальной политики, на которую не решилось федеральное правительство?

Одна из причин этого просто институциональная. В разделении труда, которое характеризует американский федерализм, ответственность за полицию, тюрьмы и суды несут в основном штаты и муниципалитеты, в то время как большинство основных социальных программ в американской истории были изобретены и профинансированы на федеральном уровне. Когда местные и чиновники штатов столкнулись с паникой электората, неудивительно, что они прибегли к своим привычным инструментам.

Однако это еще не все. В конце концов, некоторые штаты и муниципалитеты пытались разработать свою собственную социальную политику. Они могут повышать налоги и тратить их на перераспределение. Таким образом, другой ответ заключается в том, что на них распространялось такое же ограничение, которое связывало федеральное правительство: отсутствие электорального блока, который мог бы заставить богатых помогать бедным.

Но, кроме того, рассмотрим два других факта, которые затрудняют перераспределительную политику для штатов и населенных пунктов. Во-первых, богатые живут в определенных местах. Таким образом, местные чиновники в бедных районах не могут увеличить доход, в отличие от федерального правительства. Даже если бы мэр Фергюсона имел право облагать налогом и перераспределять, чтобы бороться с коренными причинами преступности в своем районе, он никогда не смог бы обложить налогом миллиардеров Сан-Франциско. Извращенное следствие американского федерализма заключается в том, что именно в тех местах, где сосредоточено насилие, меньше всего ресурсов для борьбы с его причинами. Во-вторых, как было видно на примере 1960-х годов, штаты особенно уязвимы к бегству своей налоговой базы. Сбежать в другое государство намного сложнее, чем просто переселиться за границу штата или переселившись в пригород в случае округа. Это также обрекает населенные пункты на дешевые и, следовательно, карательные меры.

Расовое неравенство

До сих пор мы объясняли, почему выросло количество заключенных, а также почему пенитенциарная система в США особенно карательная, но нам еще предстоит много сказать о неравенстве в отношении полиции и тюрем. Почему определенные группы американцев - и в частности, чернокожие американцы - имеют гораздо больше шансов на то, чтобы стать жертвой американского пенитенциарного государств? Расовые различия незначительно сократились за последние два десятилетия, но даже за этот период соотношение черных и белых заключенных никогда не опускалось ниже пяти. Есть несколько более важных вопросов об американском наказании, чем этот.

Один распространенный ответ заключается в том, что эти различия объясняются предвзятостью сотрудников полиции, прокуроров, присяжных, судей и политиков. Это равносильно утверждению о том, что при условии совершения преступления черные обвиняемые с большей вероятностью будут арестованы, с большей вероятностью будут обвинены, с большей вероятностью будут осуждены, с большей вероятностью получат более длительные сроки. Есть, безусловно, доказательства того, что каждое из этих неравенств существует.

Тем не менее, важно не только то, существуют ли они, но и сколько они могут объяснить. Например, данные федеральных судов свидетельствуют о том, что судьи приговаривают чернокожих обвиняемых к приговорам, которые на 10 процентов длиннее, чем у эквивалентных при прочих равных белых обвиняемых. [69] Это можно считать грубым показателем предвзятости судей, явной и скрытой. Но, учитывая, что общее неравенство в количестве заключенных составляет около 500 процентов, это было бы равносильно тому, чтобы отметить, что предвзятость судей объясняет лишь около 2 процентов общего расового неравенства в местах лишения свободы (10/500 = 2%). На самом деле, наши лучшие данные свидетельствуют о том, что предвзятость на каждом этапе, от ареста до вынесения приговора, объясняет гораздо меньшее из общего расового неравенства в наказании, чем это принято считать. [70] Одна оценка, которая сравнивает исходные оценки правонарушений с различиями в показателях тюремного заключения, показывает, что около 70–75 процентов черно-белого неравенства в заключении объясняется тем фактом, что чернокожие американцы чаще совершают уголовные преступления. [71]

Здесь, конечно, естественно беспокоиться о том, что у нас нет надежных мер измерения неравенства в совершении правонарушений. В конце концов, полицейские отчеты и записи об арестах могут быть склонны к расовой предвзятости либо потому, что полиция имеет индивидуальные предубеждения (и, следовательно, с большей вероятностью арестовывает афроамериканцев), либо потому, что полицейские управления сосредоточивают свою деятельность в черных кварталах (и, таким образом, с большей вероятностью вступают в контакт с афроамериканцами). Но опасения по поводу расовой предвзятости в полицейских данных можно смягчить, полагаясь на многочисленные и независимые источники. Например, из протоколов судебных заседаний и свидетельских показаний мы знаем, что подавляющее большинство (примерно 90 процентов) убийств являются внутрирасовыми. Таким образом, записи об арестах подозреваемых могут быть разумно проверены на предмет расовых различий (в жертвах), полученных из отчетов коронеров. Например, в 1970 году коронеры указывают, что афроамериканцы были в девять раз чаще убиты, чем белые, в то время как в один и тот же год они были в одиннадцать раз чаще арестованы за убийство. К 1980 году это соотношение сократилось до 5,7 для жертв и 5,9 для арестов. [72]

Кроме того, если межсекторальные различия в нарушениях между черными и белыми всегда очень велики, они также исторически специфичны. Расовое неравенство до двадцатого века шло в другом направлении. Белые американцы убивали друг друга более высокими темпами до 1900 года. [73] Таким образом, любое объяснение расового неравенства в насилии должно объяснять их происхождение в двадцатом веке, что является лишь одной из причин того, что биологические или другие расистские объяснения этих различий совершенно не годятся.

Так откуда же эти различия? Аргументы предыдущих разделов дают ответ. За расовым неравенством в правонарушениях лежит давнее неравенство в жизненных обстоятельствах. Афроамериканцы чрезмерно представлены в преступлениях, потому что они с большей вероятностью будут жить в худших кварталах Америки, в нижней части ее растянутой классовой структуры, с небольшим количеством возможностей покинуть ее и небольшим количеством государственных ресурсов, доступных для их саморазвития или безопасности.

Критики массового тюремного заключения часто игнорируют преступление, потому что они беспокоятся о том, что признание будет заключаться в обвинении в массовом тюремном заключении индивидуального выбора преступников. [74] Но это не является прямым следствием. Чтобы обвинить людей, нужно сделать дополнительный, неочевидный аргумент, что они несут ответственность за предшествующие причины их преступления. В обществе, в котором подавляющее большинство преступников происходит из низа его классовой структуры и проживает в его худших кварталах, это рискованное предложение. Преступность является показателем угнетения. Вина, таким образом, упускает суть. К сожалению, те, кто осознают это угнетение, отрицают его последствия. Левые не ошибаются, осуждая тех, кто обвиняет преступников в преступлении (или афроамериканцев за их непропорциональное представительство в рядах преступников). И все же ничто в этом осуждении не требует от нас игнорирования реальности преступности и насилия.

Это пренебрежение преступлением со стороны критиков массового тюремного заключения имеет серьезные политические последствия. В отсутствие вдумчивых критических комментариев по этому вопросу, процветает консервативный здравый смысл. Крайне важно, что пока прогрессисты неверно диагностируют источник расовых различий в наказаниях, невозможно вести эффективную борьбу против них. Расовые различия по большей части не являются результатом несправедливости предвзятого отношения в системе уголовного правосудия, а скорее основополагающей несправедливостью американского расового неравенства за ее пределами. Решение должно быть равнозначно основополагающим: не просто переподготовить полицейских, прокуроров и судей, а провести перераспределение ресурсов для борьбы с корнем неравенства.

Тут можно возразить, что расизм имеет значение, потому что именно он мешает перераспределению. В своей недавней книге о городе Вашингтоне Форман пишет, что именно из-за расизма белого истеблишмента избранные политики-афроамериканцы не смогли добиться реформы социальной и уголовной политики. [75] И также множество других работ указывают на непопулярность американских социальных программ из-за того, что их реципиентами являются чернокожие американцы. [76]

Но эта ревизия не воспринимает барьеры социальной политики достаточно серьезно. Как мы уже говорили, некарательные средства снижения американского насилия требуют массового беспрецедентного перераспределения ресурсов между богатыми и бедными. На примере Вашингтона и других подобных случаев важно не предубеждения богатых и белых, а бессилие бедных и черных. Как однажды заметил Стокли Кармайкл, «если белый человек хочет меня линчевать, это его проблема. Если у него есть власть линчевать меня, это моя проблема». Чего конкретно не хватало афроамериканцам (и бедным американцам в целом), по мере того как 1960-е перетекали в 1970-е, так это рычагов влияния на американскую элиту. По мере того, как экономика рушилась, города теряли доход, штаты переходили под контроль влиятельных избирателей из пригородов, а профсоюзы и Движение за гражданские права теряли влияние, перспективы американской социал-демократии становились все более туманными. В мире, где чернокожие американцы смогли бы влиять на власть имущих, никакие предрассудки бедных не смогли бы им помешать. К сожалению, те же самые силы, которые уничтожили сообщества американцев и привели к росту насилия (деиндустриализация, исход белых и чернокожих американцев из среднего класса в пригороды), также лишили бедных чернокожих американцев из рабочего класса экономической и политической власти.

Учитывая это, какова же причинно-следственная связь между расой и американским массовым тюремным заключением? На наш взгляд, она имеет значение, в основном, менее прямое и более базовое. Раса важна, потому что это наше лучшее объяснение отсутствия рабочего движения на американском континенте и, следовательно, постоянного развития американской социальной политики. [77] Американское рабство, а затем и законы Джима Кроу задержали пролетаризацию афроамериканцев, в результате чего они прибыли в северные города после первой волны американской индустриализации, в условиях, когда первостепенные и скудные ресурсы (рабочие места и жилье) были накоплены вторым поколением белых рабочих. Это была среда, предназначенная для разобщенности рабочего класса. Чернокожие американцы отчаянно стремились проникнуть на хорошо защищенные рынки труда и жилья. Неудивительно, что была создана целая кастовая система, чтобы исключить их. Такие стратегии были рациональными, даже если они были неоптимальными в долгосрочной перспективе.

В этом смысле сторонники стандартной истории не ошибаются, связывая американское массовое заключение с американским рабством. Но они связаны не потому, что рабство установило некоторый трансисторический императив, что Америка всегда должна быть страной господства белых. Скорее, они связаны между собой тем, что плантационная экономика привязала афроамериканскую рабочую силу к земле до 1940-х годов. В итоге индустриальный бум обошел стороной афроамериканцев. Они связаны также в том смысле, что рабство было в значительной степени ответственно за американский федерализм, который подчинил правоохранительные органы тем частям государства, которые наименее способны нести на себе издержки перераспределительных мер. [78] В конечном счете, история о двух исключениях, которые были предметом этого эссе, начинается с этой истории.

Заглядывая в будущее

Что же нужно делать с американской преступностью и наказанием? Решения проблемы сводятся к двум сферам: реформе уголовного правосудия и реформе социальной политики. Большая часть современной дискуссии была сосредоточена на первом. Левые (и даже некоторые правые) утверждают, что система уголовного правосудия стала слишком властной, слишком жесткой, слишком интрузивной и слишком карательной. Это, несомненно, правда. Американское пенитенциарное государство бесчеловечно и унизительно. Срочно необходимы реформы: более гуманные условия содержания, более короткие сроки заключения, более доступное условно-досрочное освобождение, декриминализация ряда преступлений и менее агрессивная полицейская деятельность.

Но есть два важных момента, которые часто игнорируются дискуссией о реформе. Во-первых, большинство людей в американских тюрьмах совершили серьезные преступления. Властное карательное вмешательство в их жизнь — это несправедливость, но несправедливостью было бы и пренебрежение. Разумное решение их проблем потребует радикального переосмысления самой цели пенитенциарной системы. К сожалению, взгляды американских левых на наказание часто более американские, чем левые. Левые тоже говорят о правах жертв и требуют возмездия от виновных. Эти импульсы понятны, но они также зачастую драконовские. Те, кто совершает насильственные преступления, сами становятся жертвами не зависящих от них фактов, будь то наследие или обстоятельства. Соответствующим ответом является не наказание или позор, а восстановление и реабилитация при одновременной защите населения. [79] В этом процессе жертвы не имеют привилегий; они заслуживают заботы и компенсации за свои травмы и потери, но долги общества перед ними должны оплачиваться отдельно. Специфика может быть спорной, но общая точка в том, что реформаторы, слева и справа, умыли свои руки этой проблемы путем фокусирования своих реформаторских усилий на легких случаях (например, ненасильственных потребителях наркотиков). Чтобы быть эффективными усилия реформы также должны быть направлены и на тяжкие преступления. [80]

Во-вторых, и, что более важно, если мы правы в том, что чрезмерное развитие американского пенитенциарного государства является признаком недостаточного развития американской социальной политики, значимая реформа является задачей перераспределения ресурсов от правящих элит. Это будет дорого. Будут те, кому не повезет и те, кто будут этому сопротивляться. Окончание американского массового тюремного заключения – это не просто техническая проблема, для которой есть разумные, простые, но просто еще не реализованные решения. Скорее, это политическая проблема, решение которой потребует противостояния укоренившейся власти богатых. В этом смысле стоящая перед нами задача состоит в том, чтобы создать возможности для бедных и американских рабочих, чтобы добиться возмещения ущерба от своих эксплуататоров.

Ссылки

[1] Becky Pettit and Bruce Western, “Mass Imprisonment and the Life Course: Race and Class Inequality in U.S. Incarceration,” American Sociological Review 69, no. 2 (2004): 164.

[2] Обратите внимание, что в дополнение к неравенству между людьми, существует также большое неравенство между регионами США. Из-за степени местной автономии в отправлении уголовного правосудия некоторые утверждают, что Соединенные Штаты лучше воспринимать как лоскутное одеяло из 50 или даже 3000 систем уголовного правосудия. В некоторых местах содержание в тюрьмах близко к европейскому уровню; другие более чем на порядок жестче. John Pfaff, Locked In: The True Causes of Mass Incarceration — and How to Achieve Real Reform (New York: Basic Books, 2017).

[3] Michelle Alexander, The New Jim Crow: Mass Incarceration in the Age of Colorblindness (New York: The New Press, 2010). В среднем «Новый Джим Кроу" цитировалась около 1000 раз в год с момента ее публикации в 2010 году. «Культура контроля» Дэвида Гарленда цитировалась примерно 500 раз в год с момента ее публикации в 2000 году.

[4] David Jacobs and Aubrey L. Jackson, “On the Politics of Imprisonments: A Review of Systematic Findings,” Annual Review of Law and Social Science 6, no. 1 (2010): 129.

[5] Мы подвергли общепринятое мнение более пристальной критики. Там мы обсудим этот рассказ более подробно и отметим несколько других недостатков, которые мы здесь не затрагиваем. См. John Clegg and Adaner Usmani, “The Racial Politics of the Punitive Turn” SSRN Working Paper (2019).

[6] Christopher Muller, “Northward Migration and the Rise of Racial Disparity in American Incarceration, 1880–1950,” American Journal of Sociology 118, no. 2 (2012): 281–326.

[7] См. Jeremy Travis, Bruce Western, and Steve Redburn, eds., The Growth of Incarceration in the United States: Exploring Causes and Consequences (Washington, D.C.: The National Academies Press, 2014): 58. График 1 показывает, что это неравенство росло до 2000 года; это говорит о том, что примерно половина роста расового неравенства произошла до 1970 года, а половина - между 1970 и 2000 годами. Но здесь мы оцениваем коэффициент тюремного заключения по уровню институционализации мужчин в возрасте от восемнадцати до пятидесяти, рассчитанному по выборкам (Steven Ruggles, Sarah Flood, Josiah Grover, Erin Meyer, Jose Pacas, and Matthew Sobek, ipums USA: Version 9.0 [Dataset]. Minneapolis: IPUMS, 2019), которая не является предпочтительной по сравнению с фактическими данными о тюремном заключении, используемыми Мюллером, Трэвисом и соавт. Эти данные свидетельствуют о том, что сокращение расового неравенства началось раньше, и что расовое неравенство в начале двадцатого века было выше и росло быстрее, чем показывают наши данные.

[8] Некоторое увеличение этого соотношения между 1970 и 2017 годами может быть связано с отбором, поскольку доля населения, не имеющего среднего образования, сократилась. В качестве альтернативы мы также рассчитываем соотношение между коэффициентами институционализации между мужчинами в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет, чьи годы обучения в школе поставили их в верхний квартиль распределения образования для взрослых в любом конкретном году и в нижнем квартиле в том же году. Тенденции в этом соотношении предполагают задержку в увеличении различий в классах, но в противном случае они дают тот же вывод: он резко вырос за этот период. В 1970 году соотношение составило 7,41. В 2017 году было 47,9.

[9] Опять же, мы оцениваем это по уровню институционализации для мужчин в возрасте от 18 до 50 лет с высшим образованием (или выше), который в 1970 году составил 0,54 процента. В 2017 году он составлял 0,27 процента. Коэффициент институционализации для мужчин в возрасте от пятнадцати до пятидесяти, взятых из верхней квартили распределения образования в 1970 году, составил 0,72 процента; такой же показатель в 2017 году составил 0,27 процента.

[10] Уровень институционализации для белых мужчин в возрасте от восемнадцати до пятидесяти без диплома о среднем образовании в 2017 году составил 4,05 процента (4,05 процента / 0,27 процента = 15,1). В 1970 году такое же соотношение было около 3.

[11] См. Pfaff, Locked In, 44–97.

[12] В 2019 году заключенные, связанные с наркотиками, составляли 21% от общего числа заключенных. Wendy Sawyer and Peter Wagner, “Mass Incarceration: The Whole Pie 2019,” Prison Policy Initiative (March 2019).

[13] См. Eric L. Sevigny and Jonathan P. Caulkins, “Kingpins or Mules: An Analysis of Drug Offenders Incarcerated in Federal and State Prisons,” Criminology & Public Policy 3, no. 3 (July 2004): 421.

[14] См. Christian Parenti, Lockdown America: Police and Prisons in the Age of Crisis (New York: Verso, 2008); Loïc Wacquant, Punishing the Poor: The Neoliberal Government of Social Insecurity (Durham, NC: Duke University Press, 2009). Для более структурного подхода см. Ruth W. Gilmore, Golden Gulag: Prisons, Surplus, Crisis, and Opposition in Globalizing California (Berkeley: University of California Press, 2007).

[15] См. Nicola Lacey and David Soskice, “Crime, Punishment and Segregation in the United States: The Paradox of Local Democracy,” Punishment & Society 17, no. 4 (October 2015): 454–81; Joachim J. Savelsberg, “Knowledge, Domination, and Criminal Punishment,” American Journal of Sociology 99, no. 4 (January 1994): 911–43.

[16] Насильственные преступления обычно определяются как преступления, в которых жертвы подвергаются насилию или угрозе межличностного насилия. К ним относятся изнасилование, грабеж, нападение и убийство.

[17] Почему мы должны доверять этим данным? Во-первых, неоспоримо, что есть существенное согласие касательно количества убийств между данными полиции и статистики. Обеспокоенность по поводу практики полицейской отчетности не распространяется на коронеров, однако оба источника сообщают о удвоении количества убийств в США в период между 1960 годом и пиком волны убийств. Во-вторых, хотя независимые данные о других видах жертв недоступны до первого исследования в 1973 году, после 1973 года они имеют тенденцию сходства с данными полиции. Это говорит о том, что любые отклонения в данных полиции минимальны (в той степени, в которой они существовали вообще, они, вероятно, были недолговечными). Чтобы объяснить пятикратное увеличение уровня насильственных преступлений между 1960 и 1995 годами, они должны быть невероятно большими, устойчивыми и масштабными.

[18] В то время как преступность также выросла в сельской местности, в целом она выросла в городах. В городах с населением более миллиона человек уровень убийств утроился с 1960 по 1970 год (увеличение на 202 процента с 6 до 18,4 на 100 000 человек), а число грабежей увеличилось в шесть раз (увеличение на 482 процента со 133 до 778 на 100 000 человек). В то же время в малых городах и поселках населением менее 10 000 человек уровень убийств снизился в 1960-х годах (с 2,7 до 2,6 на 100 000 человек), а число грабежей возросло только на 84 процента (с 13 до 24 на 100 000 человек). См. Barry Latzer, The Rise and Fall of Violent Crime in America (New York: Encounter Books, 2015), 122. Помимо непропорционально городского, рост преступности был распределен довольно равномерно по всей географии Америки с некоторой региональной конвергенцией. См. Steve Cook and Tom Winfield, “Crime Across the States: Are US Crime Rates Converging?” Urban Studies 50, no. 9 (May 2013). Для обсуждения связи между расой и преступностью см. заключение ниже.

[19] Большинство западных демократий испытали всплеск преступности в 1960-х годах, что является общей тенденцией, которая может быть частично объяснена подобными «бэби-бумами» в других местах. Однако обратите внимание, что уровень преступности в Соединенных Штатах, как правило, был на порядок выше уровня в этих странах как до, так и после всплеска. См. Manuel Eisner, “Modernity Strikes Back? a Historical Perspective on the Latest Increase in Interpersonal Violence,” International Journal of Conflict and Violence 2, no. 2 (2008): 288–316.

[20] Richard Easterlin, Birth and Fortune: The Impact of Numbers on Personal Welfare (Chicago: University of Chicago Press, 1987). Истерлин также указывает на то, что институты общественного контроля были не готовы справиться с такой большей возрастной когортой.

[21] Franklin E. Zimring, The Great American Crime Decline (New York, NY: Oxford University Press, 2007).

[22] Самая высокая из существующих оценок заключается в том, что «бэби-бум» объясняет 45% роста с 1958 по 1969 год. Charles Wellford, “Age Composition and the Increase in Recorded Crime,” Criminology 11 (1973): 63. Более консервативные оценки варьируются от 16% до 22%. James Q. Wilson and Richard J. Herrnstein, Crime and Human Nature (New York: Free Press, 1985): 426; Steven D. Levitt, “The Limited Role of Changing Age Structure in Explaining Aggregate Crime Rates,” Criminology 37 no. 3 (1999): 589.

[23] Gary LaFree, Losing Legitimacy: Street Crime and The Decline Of Social Institutions In America (Boulder: Westview Press, 1998); Roth, American Homicide; Eisner, “Modernity Strikes Back?”; Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined (New York: Penguin Books, 2012).

[24] Marvin Wolfgang and Franco Ferracuti, The Subculture of Violence: Towards an Integrated Theory in Criminology (London: Tavistock Publications, 1967); Thomas Sowell, Black Rednecks and White Liberals (San Francisco: Encounter Books, 2005); Latzer, The Rise and Fall of Violent Crime in America.

[25] Gavin Wright, “American Agriculture and the Labor Market: What Happened to Proletarianization?” Agricultural History 62, no. 3 (1988): 182–209.

[26] Деренкуа дает наиболее тщательную оценку причинного воздействия миграции. Среди ее результатов убийства, расовые беспорядки, заключение под стражу и расходы полиции. Хотя все они увеличились из-за миграции черных с юга (которую она идентифицирует, используя прежние модели миграции и экономические условия на юге), воздействие на преступность является самым большим и наиболее устойчивым. Ellora Derenoncourt, “Can You Move to Opportunity? Evidence From the Great Migration,” online working paper, last accessed October 2019.

[27] Есть как минимум три проблемы с этим тезисом. Во-первых, мы не наблюдаем сопоставимого увеличения количества убийств после первой большой миграции. Во-вторых, нет расовых различий в убийствах на сельском Юге, откуда якобы пришла эта культура (Catherine Cubbin, Linda Williams Pickle, and Lois Fingerhut, “Social context and geographic patterns of homicide among US black and white males,” American Journal of Public Health 90 [April 2000]). В-третьих, имеющиеся у нас данные свидетельствуют о том, что недавние мигранты с меньшей вероятностью, чем северные негры, совершали преступления (Charles Tilly, “Race and Migration to the American City” in James Q. Wilson, ed., The Metropolitan Enigma: Inquiries into the Nature and Dimensions of America’s “Urban Crisis” [Cambridge, MA: Harvard University Press, 1967]).

[28] Этот аргумент, подобно субкультуре насилия, пытается объяснить отсутствие сопоставимой волны преступности после первой великой миграции, которая, возможно, привела к усилению негативной реакции белых (например, «Красное лето» 1919 года). Те, кто указывает на Движение за гражданские права и движение «black power» как объект обратной реакции 60-х годов, должны учитывать тот факт, что насилие начало расти в начале 60-х годов и продолжало существовать на высоком уровне еще после того, как влияние этих движений ослабло.

[29] Michael B. Katz, Mark J. Stern, and Jamie J. Fader, “The New African American Inequality,” Journal of American History 92, no. 1 (June 2005): 75–108.

[30] Leah Boustan, Competition in the Promised Land: Black Migrants in Northern Cities and Labor Markets (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2016).

[31] Thomas Sugrue, The Origins of the Urban Crisis: Race and Inequality in Postwar Detroit (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1996).

[32] Latzer, The Rise and Fall of Violent Crime in America; Pinker, The Better Angels of Our Nature.

[33] William Julius Wilson, The Truly Disadvantaged: The Inner City, the Underclass, and Public Policy (Chicago: University of Chicago Press, 1987).

[34] В 1960 г. около 19,8% неквалифицированных чернокожих мужчин в возрасте от 18 до 50 лет, проживающих в городах, не работали и не учились в школе. К 1970 году уже 21,3%. К 1980 году эта цифра почти удвоилась до 37%. А к 2010 году аж 52%.

[35] Kenneth T. Jackson, Crabgrass Frontier: The Suburbanization of the United States (New York: Oxford University Press, 1987).

[36] Boustan, Competition in the Promised Land.

[37] Это способствовало резкому росту неравенства среди афроамериканцев. Wilson Julius Wilson, The Declining Significance of Race (Chicago: University of Chicago Press, 1978).

[38] Мэсси обнаружил, что средний индекс различий по территориям для двенадцати основных городских агломерациях увеличился с 77 в 1950 г. до 81 в 1960 г. и до 83 в 1970 г. (высшая точка двадцатого века). Douglas S. Massey, “Residential Segregation and Neighborhood Conditions in U.S. Metropolitan Areas” in Smelser, Wilson and Mitchel (eds.), America Becoming: Racial Trends and Their Consequences (Washington, D.C.: National Academy Press, 2001).

[39] Хотя нам не хватает исчерпывающей статистики, но в конце 1960-х годов, похоже, произошел пик смертей от рук полиции. Сотни были убиты полицией во время городских беспорядков. В одном исследовании подсчитано, что только одно полицейское управление Чикаго убило семьдесят восемь человек в 1969 и 1970 годах (пятьдесят девять из них были афроамериканцами), по одной смерти каждые 11,9 дня. Ralph Knoohuizen, Richard P. Fahey and Deborah J. Palmer, Police and Their Use of Fatal Force in Chicago (Chicago: Chicago Law Enforcement Study Group, 1972).

[40] Lily Geismer, Don’t Blame Us: Suburban Liberals and the Transformation of the Democratic Party (Princeton N.J.: Princeton University Press, 2015). Ограничение ипотечного страхования Федерального управления жилищного строительства для бедных и черных районов (т. н. «редлайнинг») усилило эту динамику. Но даже без него межпоколенческая бедность лишала бы многих кредитов и залогов, необходимых для переезда в пригород.

[41] Herbert Koppel, Lifetime Likelihood of Victimization (Washington, DC: Government Printing Office, 1987): 2.

[42] Данные об арестах из отчетов унифицированных отчетов о преступности Отчеты о преступности (которые унифицированные отчеты дают только для городских районов) показывают рост, сконцентрированный в крупных городах. На города, в которых проживает более 200 000 человек, приходится половина всех зарегистрированных в городах преступлений за десятилетие, 73% роста числа убийств и 80% роста числа грабежей, несмотря на то, что они составляют чуть более трети городского населения в выборке. На города с населением более миллиона (из которых в 1970 году их было всего шесть) приходится четверть прироста зарегистрированных преступлений и половина случаев грабежей, несмотря на то, что они составляют только 15 процентов выборки. FBI, Uniform Crime Reports 1960 (US Government Printing Office 1961); FBI, Uniform Crime Reports 1970 (US Government Printing Office 1971).

[43] Расовые различия жертв убийств были стабильными в течение 1960-х годов (количество убийств как черных, так и белых примерно удвоилось), но различия в арестах за грабежи, изнасилования и преступления против собственности, по-видимому, возросли в течение десятилетия, как правило, достигая максимума в начале 1970-х годов. Gary LaFree, “Race and Crime Trends in the United States, 1946–1990” in Darnell Hawkins (ed.), Ethnicity, Race, and Crime: Perspectives Across Time and Place (Albany: State University of New York 1995): 180. Расовое неравенство в арестах за убийства также немного увеличилось в центральных городах. Roland Chilton, “Homicide Arrest Trends and the Impact of Demographic Changes on a Set of U.S. Central Cities.” in Block and Block (eds.) Trends, Risks, and Interventions in Lethal Violence: Proceedings of the Third Annual Spring Symposium of the Homicide Research Working Group (Washington, DC: U.S. Government Printing Office, 1995): 99–113.

[44] Reynolds Farley, “Homicide Trends in the United States.” Demography 17, no. 2 (May 1980): 177. В 1973 году в ходе исследований о жертвах преступлений, афроамериканцы были признаны виновными в 67% грабежей, 50% изнасилований и 29% нападений при отягчающих обстоятельствах, в то время как Бюро статистики министерства юстиции сообщает, что в 1976 году (первый год, по которому имеются данные) на афроамериканцев приходится до 54% преступников, совершивших убийства. Patrick Langan, “Racism on Trial: New Evidence to Explain the Racial Composition of Prisons in the United States.” The Journal of Criminal Law and Criminology 76, no. 3 (1985). В заключение этой статьи мы вернемся к этим расовым различиям и рассмотрим, что они значат.

[45] Franklin E. Zimring and Gordon Hawkins, Crime Is Not the Problem: Lethal Violence in America (New York, NY: Oxford University Press, 1999), 141. Как они также отмечают, незаконная торговля в других странах регулируется гораздо меньшим количеством насилия.

[46] Robert J. Sampson, Stephen W. Raudenbush, and Felton Earls, “Neighborhoods and Violent Crime: A Multilevel Study of Collective Efficacy,” Science 277, no. 5328 (August 1997): 918–24.

[47] Jill Leovy, Ghettoside: A True Story of Murder in America (New York, NY: Spiegel & Grau, 2015).

[48] Brendan O’Flaherty and Rajiv Sethi, “Homicide in Black and White,” Journal of Urban Economics 68, no. 3 (2010): 215–30. О'Флаэрти и Сетхи демонстрируют, что, когда каждая сторона знает, что другая сторона мало что может потерять, и подвергается низкому риску задержания, ожидания насилия быстро становятся самореализующимися.

[49] Peter K. Enns, Incarceration Nation: How the United States Became the Most Punitive Democracy in the World (New York, NY: Cambridge University Press, 2016).

[50] См. Clegg and Usmani, “The Racial Politics of the Punitive Turn.”

[51] James Forman Jr, Locking Up Our Own: The Story of Race, Crime, and Justice in the Nation’s Capital (New York: Farrar Straus & Giroux, 2017); Michael Javen Fortner, Black Silent Majority: The Rockefeller Drug Laws and the Politics of Punishment (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015).

[52] У белых американцев заметно (и последовательно) более высокий уровень карательности. Утверждая, что Движение за гражданские права не стимулировало тенденции наказания со временем, мы не отрицаем, что давние предубеждения белых американцев помогают объяснить реакцию государства. Мы размышляем над этим вопросом более подробно в заключении.

[53] Katherine Beckett, Making Crime Pay: Law and Order in Contemporary American Politics (New York: Oxford University Press, 1997); Elizabeth Hinton, From the War on Poverty to the War on Crime: The Making of Mass Incarceration in America (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016); Julilly Kohler-Hausmann, Getting Tough: Welfare and Imprisonment in 1970s America (Princeton University Press, 2017); Naomi Murakawa, The First Civil Right: How Liberals Built Prison America (New York, NY: Oxford University Press, 2014); Vesla M. Weaver, “Frontlash: Race and the Development of Punitive Crime Policy,” Studies in American Political Development 21, no. 2 (2007): 230–65.

[54] Hinton, From the War on Poverty to the War on Crime; Murakawa, The First Civil Right. See Adaner Usmani, “Did Liberals Give Us Mass Incarceration?,” Catalyst: A Journal of Theory and Strategy 1, no. 3 (Fall 2017): 169–83.

[55] Michael W. Flamm, Law and Order: Street Crime, Civil Unrest, and the Crisis of Liberalism in the 1960s (Columbia University Press, 2007).

[56] См. также Patrick Sharkey, Uneasy Peace: The Great Crime Decline, the Renewal of City Life, and the Next War on Violence (New York, N.Y: W. W. Norton & Company, 2018).

[57] CNN Money, “Education vs Prison Costs,” онлайн инфографика.

[58] См. также David Garland, “Penal Controls and Social Controls: Toward a Theory of American Penal Exceptionalism,” Punishment and Society, 2019; Nicola Lacey, David Soskice, and David Hope, “Understanding the Determinants of Penal Policy: Crime, Culture, and Comparative Political Economy,” Annual Review of Criminology 1, no. 1 (2018): 195–217.

[59] См. например Robert Rector and Vijay Menon, “Understanding the Hidden $1.1 Trillion Welfare System and How to Reform It” (Washington, DC: The Heritage Foundation, April 5, 2018). Эта цифра представляет собой сумму государственных и федеральных расходов на все программы с проверкой на нуждаемость. Поскольку он не включает ту часть универсальных расходов (например, образование, страхование по безработице, социальное обеспечение, медицинское обслуживание), которые идут на бедных, он недооценивает то, что мы пытаемся охватить здесь.

[60] Alberto Alesina and Edward Glaeser, Fighting Poverty in the US and Europe: A World of Difference (Oxford: Oxford University Press, 2006); Lane Kenworthy, Social Democratic America (Oxford: Oxford University Press, 2014).

[61] Собственные подсчеты авторов. Данные взяты из Census of State and Local Governments, the White House, и usafacts.org.

[62] Martin Luther King Jr, “Beyond the Los Angeles Riot,” The Saturday Review, November 13, 1965, 34.

[63] A. Philip Randolph and Bayard Rustin, “A Freedom Budget for All Americans: A Summary” (New York, NY: A. Philip Randolph Institute, 1966).

[64] Doris Kearns Goodwin, Lyndon Johnson and the American Dream (New York: Simon and Schuster, 1991).

[65] Bruce J. Schulman, Lyndon B. Johnson and American Liberalism: A Brief Biography with Documents (Boston: Bedford, 2006).

[66] Нельзя утверждать, что американские социальные программы перестали расти. Как видно из Графика 9, они продолжают увеличиваться в размерах (от доли ВВП). Скорее, можно утверждать, что с окончанием этой эры исчезли перспективы сокращения разрыва с европейской моделью.

[67] Peter H. Lindert, Growing Public: Volume 1, The Story: Social Spending and Economic Growth since the Eighteenth Century (Cambridge University Press, 2004).

[68] Данные о заключенных из Vera Institute. Данные о сотрудниках полиции взяты из Bureau of Justice Studies. Данные о расходах на пенитенциарную систему взяты из usafacts.org.

[69] M. Marit Rehavi and Sonja B. Starr, “Racial Disparity in Federal Criminal Sentences,” Journal of Political Economy 122, no. 6 (December 2014): 1320–54.

[70] Robert J. Sampson and William Julius Wilson, “Toward a Theory of Race, Crime, and Urban Inequality,” in Crime and Inequality, ed. John Hagan and Ruth D. Peterson (Stanford, CA: Stanford University Press, 1995), 37–56; Michael Tonry and Matthew Melewski, “The Malign Effects of Drug and Crime Control Policies on Black Americans,” Crime and Justice 37, no. 1 (January 1, 2008): 1–44.

[71] Allen J. Beck and Alfred Blumstein, “Racial Disproportionality in U.S. State Prisons: Accounting for the Effects of Racial and Ethnic Differences in Criminal Involvement, Arrests, Sentencing, and Time Served,” Journal of Quantitative Criminology 34, no. 3 (September 2018): 876.

[72] National Center for Health Statistics, “Table 029: Death rates for homicide, by sex, race, Hispanic origin, and age: United States, selected years 1950–2015” in Health, United States, 2018 (Hyattsville, Maryland: CDC, 2019). LaFree, “Race and Crime Trends in the United States, 1946–1990.” При межличностных преступлениях, в которых жертвы были в состоянии определить расу правонарушителя (что включает в себя большинство насильственных преступлений), полицейские отчеты также можно сравнить с обследованиями жертв. Здесь, опять же, литература показала, что в отношении преступлений, не связанных с наркотиками, эти источники примерно совпадают (Tonry and Melewski, “The Malign Effects of Drug and Crime Control Policies on Black Americans,” 6–7; Beck and Blumstein “Racial Disproportionality in U.S. State Prisons”).

[73] Roth, American Homicide, 201–225.

[74] Это особенно верно в отношении расовых различий в преступлениях, даже признание которых иногда считается обвинением жертвы, а в худшем - расизмом (Sampson and Wilson, “Toward a Theory of Race, Crime, and Urban Inequality.”). Это правда, что такие расовые различия являются любимой темой расистов (Khalil Gibran Muhammad, The Condemnation of Blackness [Harvard University Press, 2011]). Но признание реальности расовых различий в преступлениях не делает ложные объяснения этих различий более правдивыми.

[75] Forman Jr, Locking Up Our Own, 12.

[76] Martin Gilens, Why Americans Hate Welfare: Race, Media, and the Politics of Antipoverty Policy (Chicago: University of Chicago Press, 1999).

[77] Похожие аргументы есть у Gary Marks and Seymour Martin Lipset, It Didn’t Happen Here: Why Socialism Failed in the United States (New York: W. W. Norton & Co, 2000); Alesina and Glaeser, Fighting Poverty in the US and Europe.

[78] Robin L. Einhorn, American Taxation, American Slavery (Chicago: University of Chicago Press, 2008).

[79] Gregg D. Caruso, “Free Will Skepticism and Criminal Behavior: A Public Health-Quarantine Model,” Southwest Philosophy Review 32, no. 1 (2016): 25–48; Barbara Fried, “Beyond Blame,” Boston Review, June 2013.

[80] Christopher Seeds, “Bifurcation Nation: American Penal Policy in Late Mass Incarceration,” Punishment & Society, October 19, 2016, 590–610.

Оригинал: Catalyst

Авторы: Джон Клегг, Аданер Усмани

Перевел: Ян Веселов

P. S. Подписывайтесь на наш канал в Телеграмме. Если Вы хотите поблагодарить и материально простимулировать авторов канала, у нас есть Яндекс кошелёк для пожертвований.