Интервью Джейн Мендельссон, 11-03-1969

| International Times #53

11 марта 1969 года Джими Хендрикс дал интервью Джейн Мендельссон из International Times в непринужденной обстановке своей лондонской квартиры. В те времена не было необходимости записывать интервью под пристальным вниманием менеджмента, и в данном случае для того, чтобы пообщаться с Джими тет-а-тет, Джейн достаточно было просто постучаться в дверь музыканта и войти. Результатом этого разговора стал материал под названием: «Hendrix: As Experienced By Jane de Mendelssohn».

«Когда я добралась до квартиры в районе Мэйфейр, — вспоминала Джейн, — то была очень удивлена, так как Хендрикс открыл дверь в полуголом виде. Я последовала вслед за его обнаженным торсом вверх по лестнице. Оказавшись в комнате, он сразу же лег в постель. Довольно странно начинать интервью со знаменитостью или с кем-либо еще в подобной обстановке».

Но, несмотря на всю неловкость ситуации, Джейн постепенно расслабилась и вскоре начала беседу с Джими о музыке, но большей частью на неудобные темы — о насилии, пропаганде и истеблишменте. И, как это случалось довольно часто, Хендрикс был более открыт для общения, когда в качестве интервьюера выступала девушка.

«Большую часть интервью Джими провел в постели, а я сидела на краю кровати, — вспоминала Мендельссон. — У меня сложилось впечатление, что он был довольно незащищенным. Когда я спросила его о семье, он не захотел говорить об этом. Кроме того, было совершенно очевидно, что если бы я захотела переспать с ним, мне достаточно было просто приблизиться. Он ни разу не коснулся меня, но это было «понятно», всё было легко и просто. Но я не стала, это был вопрос гордости. Я не хотела выглядеть как какая-то групи. Я ушла с чувством, что повстречалась с кем-то особенным».

[отрывок]

— Расскажи о своих индейских корнях.

— Моя бабушка со стороны отца — чистокровная индианка. Она шила для меня одежду, и когда я ходил в школу, все надо мной смеялись. Ну, знаешь, обычная душещипательная история (смеется). Она чистокровная чероки.

— Она еще жива?

— Да, она живет к северу от Сиэтла, в Ванкувере, Британская Колумбия.

— В резервации?

— Нет, она живет в хорошем многоквартирном доме с телевизором, радио и так далее. Она по-прежнему носит длинные седые волосы.

— Ты не мог бы рассказать о своем индейском наследии в целом. Я почти ничего об этом не знаю.

— Это просто ещё одна часть нашей семьи, вот и всё. Здесь нет ничего особенного. В Сиэтле у многих есть индейские корни.

— Они всё ещё принимают пейот?

— О да, повсеместно. В основном, на Юго-Западе, в районе пустыни. Но, знаешь, все индейцы используют различные стимуляторы на своем пути к богу, духовным формам, назови их как угодно, кто во что верит. Но это лишь ступень, заметь.

— Знаешь, о чем я хотела бы спросить? Ты сейчас настолько известен, ты стал настоящим поп-гигантом...

— О, не говори мне подобные вещи! (смеется)

— Все пишут о тебе, говорят о тебе, ты получил награду журнала Rolling Stone — «Исполнитель года». Я бы хотела узнать, какое влияние все это оказывает на тебя, как на человека?

— Я пытаюсь не позволять этому влиять на меня. Это не что иное, как бренд, это образ, с которым меня, вероятно, отождествляет публика. Но я не воспринимаю себя в подобном ключе, это как будто какой-то другой человек.

— Но тебя это трогает?

— Ну да, это меня трогает и так далее.

— Тебе не кажется, что всё это тебя изолирует?

— Да, постоянно. Я не могу развлекаться так, как другие люди. Раньше я мог пойти куда-нибудь, например, в «Wimpy» (сеть ресторанов фаст-фуда — прим. пер.) или вроде того. Но если я пойду туда сейчас, то в большинстве случаев там будут люди, которые попросят автограф, или некоторые будут странно на меня смотреть, шептаться и всё такое. Вполне естественно, что из-за этого ты начинаешь комплексовать. Я сейчас в таком состоянии, что мне просто нужно отдохнуть, иначе в ближайшие несколько часов или дней я просто начну разваливаться. (улыбка)

— Как думаешь, это правда, что среди твоих поклонников больше людей с утонченным вкусом, нежели подростков?

— Я обнаружил, просто по собственным наблюдениям, что в нашей аудитории можно найти кого угодно — девятилетних и девяностолетних, людей любого возраста. Раньше где бы мы ни играли, приходили в основном подростки, молодые люди, к примеру, в «Филлморе» и в «Форуме» и так далее. Но сейчас — это почти кто угодно, встречаются любые категории. Много «правильных» людей, и поэтому мы играем в два раза громче, чтобы просто посмотреть, из какого они теста. И они врубаются — чем громче, тем лучше. Иногда они просто не принимают тот факт, что музыка может опьянять, если ты ей позволишь, она просто уносит тебя, понимаешь.

— Тебя сильно напрягают люди, которые «хотят хлеба» и стучат в твою дверь?

— Да, постоянно. Я стараюсь относиться ко всем справедливо, но если бы я делал это всегда, то не смог бы купить ни одной гитары. Поэтому я просто не очень часто хожу по городу, кроме тех случаев, когда нахожу какой-нибудь небольшой клуб и просто иду туда, если вообще хочу куда-то пойти. Но большую часть времени я провожу в постели, или иду в парк, или куда-нибудь еще. Некоторые свои лучшие песни я сочинил, просто лежа в постели. Когда ты пришла, я как раз лежал и обдумывал один неплохой музыкальный отрывок для альбома, который должен выйти в конце этого лета. Я бы хотел записать его в Америке с музыкантом по имени Эл Браун. Альбом называется The First Ray of the New Rising Sun, и это мой способ выражения протеста. Любой может протестовать, но едва ли кто-нибудь способен предложить достойное решение, по крайней мере, в ближайшее время.

— У тебя репутация человека с очень скверным характером. Я почти боялась приезжать.

— Со скверным характером? О, это глупость, ты попалась на ту же удочку! (смеется) Задумайся вот о чём: истеблишмент проецирует определенный образ и это работает. Они его создали. К примеру, они сбивают людей с толку, говоря, что я угрюмый, что я сущий дьявол и прочее бла-бла-гав-гав, что я маньяк или кто-то вроде. И все начинают бояться узнать, какой я на самом деле. Это всё часть игр истеблишмента.

— В Sunday Mirror процитировали твои слова, что настало время отойти от милых песенок, созданных The Beatles, что настало время чего-то другого.

— Не помню, чтобы говорил подобное. В какой газете? Sunday Mirror? Ну, большинство из этих газет постоянно портачит. Они приходят сюда, берут интервью, мы их накуриваем, наливаем им вина, а потом они возвращаются настолько под кайфом, что уже не соображают, о чем пишут. Нет, я не говорил ничего подобного. Я бы не стал, для этого нет никаких причин.

— Так что ты думаешь по поводу The Beatles?

— Я считаю, что они превосходные и фантастические музыканты и авторы и так далее.

— Как ты считаешь, эра их огромного влияния прошла? Думаешь, грядет эра большого влияния чего-то другого?

— Ну... да. В наши дни люди стали больше разбираться в музыке. Не так просто облить кого-то помоями. The Beatles делают свое дело. Я думаю, что отчасти они движутся по направлению к прошлому. Если взять, к примеру, их последний альбом, я рассматриваю его как инвентаризацию последних десяти лет рок-музыки. В любом случае, сейчас многие люди ждут, что должно возникнуть что-то ещё.

— Не кажется ли тебе, что это ты? У меня такое впечатление.

— Я? (смеется)

— Мне кажется, сейчас идет движение в сторону чувственности, олицетворением которой ты являешься. The Beatles не такие.

— The Beatles начинают растворяться, становиться частью истеблишмента. Это напоминает ситуацию, когда подросток, протестующий в школе, говорит что — это неправильно и то неправильно. Потом он выпускается, и его все поддерживают и говорят: «Да, чувак, в этом всё дело, мы с тобой!». Но как только ему исполняется 25 лет, он попадает в мир истеблишмента, получает образование, и теперь он адвокат или кто-то еще, кем он хотел стать. И он забывает все те чувства, потому что теперь ему комфортно, он стал приличным, растолстел, получил свою маленькую должность, забыл, о чем говорил со своими друзьями, когда учился в школе, и сам стал частью истеблишмента. И это вовсе не говорит о человеке ничего плохого, просто люди проходят через подобные ситуации. Сравни теперь это с музыкой The Beatles. Именно так я на это смотрю. Это как с человеком, который в самом начале горит чем-то по-настоящему, понимаешь… Но они по-прежнему хороши, на самом деле даже лучше, чем были раньше. Просто они стали немного ближе к запросам публики. Они записывают вещи, вроде «Happiness Is a Warm Gun (bang bang shoot shoot)» и им подобные. <...>

— Что ты думаешь о насилии?

— Я не сторонник насилия. Лучше смотреть на насилие на сцене или по телевидению, чем заниматься этим самому. Мы выходим на сцену и понимаем, что это работает в обоих направлениях. Мы делаем свое дело, и очень многие люди в это врубаются, заводятся от этого, и может быть они не будут слишком уж доставать своих подружек, когда вернутся домой, не будут заниматься рукоприкладством, потому что в них почти ничего не осталось (смеется). Мы пытаемся выкачать всё насилие из их организма. По той же причине люди смотрят реслинг или футбол, они могут выплеснуть все эмоции. Если ты захочешь сделать это самостоятельно, то можешь стать жестоким. Ничего хорошего в этом нет.

— Что ты думаешь по поводу тенденции к насилию в современной Америке? Люди из движения «Власть черным» говорят: «Мы уже испробовали всё остальное, а теперь собираемся отшлепать тебя, детка».

— Как раз этого и ждет истеблишмент, чтобы люди начали сражаться друг против друга — черные против белых, желтые против розовых и так далее. Но суть в столкновении старого и нового, а причина всего — истеблишмент. Настраивая людей с разным цветом кожи друг против друга, они ослабляют молодое поколение. Они позволяют тебе бороться, выходить на улицы и бунтовать, но потом они посадят тебя в тюрьму.

— Но создается впечатление, что истеблишмент напуган всем этим насилием в Штатах, потому что...

— Пропаганда, пропаганда, у каждого есть свой собственный пропагандистский бренд. <...> Я слышу о насилии, но не могу просто «запрыгнуть на подножку» только из-за того, что это происходит сегодня. К примеру, они эксплуатируют и проституируют мир девушек-групи, это тоже жестокий мир, это то же самое.

— Но в тебе, должно быть, огромное количество энергии, и если бы она не выходила посредством музыки, возможно, ты тоже был бы жестоким.

— Ну, я очень жестокий, когда обороняюсь.

— Насколько ты освобожден, как думаешь?

— Ты имеешь в виду свободен? Я не знаю. Очень трудно сказать. В музыке мы делаем всё, что хотим. Но я чувствую себя скованным, когда временами оказываюсь среди большого количества людей или даже с одним человеком слишком долго.

— Даже на сцене?

— Ну да, или, например, в любовных делах. Если я остаюсь с одним человеком слишком долго, то начинаю чувствовать себя обязанным, и это заставляет меня уйти. <...> Бывает, что пишешь песню, хочешь подобрать слова или думаешь о чем-то, а тут вдруг «нарисовались» все эти люди... я не имею в виду тебя, мне нравится это интервью. Новое лицо, по крайней мере. (смеется)

— Было удивительно легко договориться об интервью с тобой. Я имею в виду, что если хочешь взять интервью у Пола Маккартни, это может занять несколько недель.

— Ну, может быть, потому что я не Пол Маккартни. Не стоило говорить об этом...

— Почему нет?

— Есть многое, о чем я не должен говорить. Но у тебя есть время, не так ли? Отлично, мы можем обсудить еще многие вещи. Я сочинял аннотацию для одного из наших альбомов. В августе нам нужно будет снимать фильм, а до этого, в апреле–мае, мы должны отправиться в турне по Америке, так что у нас будет всего пара недель на сведение песен, которые мы записали. Можно я поставлю тебе записи нашего выступления в Альберт-Холле? Да? Это будет нормально? Так, а какой был вопрос? Я уже забыл, о чем мы говорили. Ах да, о том, как трудно видеться с людьми и всё такое. <...>

— Многие твои песни ориентированы на девушек. Это из личного опыта? Например, есть одна фраза: «Я хочу, чтобы ты была моей». Что ты имеешь в виду?

— Просто кто-то хочет заняться с тобой любовью, вот и всё. Тот, кто поет эту песню.

— Ты смотришь на него, как на кого-то другого, со стороны?

— Ну, иногда. Я представляю, как будто поёт кто-то еще. Трудно объяснить. Я просто не помещаю себя во все эти ситуации, потому что я уже пережил всё, о чём пою. <...> И я не всегда использую эти откровенные слова, когда с кем-то общаюсь (смеется). Я не говорю: «Хочу, чтобы ты была моей».

— Когда ты сочиняешь песни, то сначала слышишь музыку, без слов?

— По-разному. Я пишу многие тексты в самых разных местах — где угодно, на спичечных коробках или на салфетках, а потом иногда приходит музыка, просто когда я сижу и ничего не делаю, а затем музыка заставляет меня думать о словах, которые я еще мог бы написать, так что я возвращаюсь к тем нескольким строчкам, если смогу их найти, знаешь, и просто собираю всё воедино. Иногда всё происходит одновременно. Зависит от того, что ты хочешь сказать, и от настроения.

— Но бывает так, что ты садишься и думаешь — я хочу сказать это, а потом сочиняешь песню о том, что хотел сказать?

— Да, конечно. Многие мои песни фантазийного типа, поэтому люди думают, что я не понимаю, о чем говорю, хотя всё зависит от того, какой трек мог идти до и после. <...> Честно говоря, если взять наш первый альбом, тогда я не знал, о чём пишу. Большинство песен, таких как «Purple Haze» и «The Wind Cries Mary», были размером в десять страниц, но у нас были ограничения по времени, поэтому мне пришлось разбить их на части. Так что я не знаю, понятны они или нет после этого. Возможно, какие-то смыслы были потеряны. Я так больше не делаю, это сплошное мучение.

— Рецензенты не стремятся проанализировать и интеллектуализировать твои песни, как, например, песни The Beatles.

— Ммм, это неплохо, потому что наши песни — они как личный дневник. <...> В музыке ты должен сказать что-то настоящее — и так быстро, как только можешь. Я просто хочу рассказать о том, что я чувствую, понимаешь.

О нет, не делай фотографий, потому что у меня спутались волосы. Я просто ненавижу фотографии, это все время меня преследует. Люди постоянно говорят: «Ты помнишь тот снимок, который был сделан там-то и там-то?» Я говорю: «Да ни хрена я не помню этого».

В наши дни есть такая дерьмовая музыка. Многие хорошие группы пошли навстречу истеблишменту, потому что это комфортно, это несложно, и тебе уже не придется влачить жалкое существование до конца своей жизни. Я даже не могу скопить немного денег, чтобы отправиться на Холмы, потому что всегда есть какие-то проблемы, постоянная нервотрепка. Большинство людей хотят уйти со сцены и просто исчезнуть, я бы тоже хотел, но тогда останется еще столько недосказанного. Я бы хотел, чтобы всё это не значило для меня так много, чтобы я мог просто отключить свой разум, забыть о сцене. Но остается незамеченным еще столько мусора. Мы пытаемся делать свое дело, а о нас говорят так много ерунды. <...>

— Ты все еще принимаешь кислоту?

— Нет, необязательно. У меня нет возможности погрузиться в это, потому что я пишу песни и так далее. В любом случае я просто использовал её для определенной цели, как шаг на пути к разностороннему видению, если угодно.

— Ты хорошо чувствуешь себя на сцене?

— О да, я люблю находиться на сцене, но необязательно на сцене, я просто люблю играть. Мы играем так громко, потому что это доставляет нам удовольствие.

— Влияет ли атмосфера в зале на стиль игры?

— Она никогда не влияет на меня в негативном смысле. Я просто игнорирую негативные вещи, потому что я точно знаю, что делаю, когда мы на сцене. И если аудитория не врубается, ничего не поделаешь. Музыка — это не просто когда мы трое стоим перед 15000 людей. Важны звуки, которые мы создаем. Я не могу толком объяснить, ты понимаешь, о чем я, ты не глупая.

— Для меня твоя музыка — это то, что между нами, посредник между человеческими существами, и чем больше она захватывает, тем быстрее коммуникация.

— Всё происходит на духовном уровне. Кроме воздействия на барабанные перепонки. (смеется) <...>

— Тебе нравятся дети?

— Да, я люблю детей. Думаю, мне нравятся дети любого возраста. Взрослеть трудно, потому что на самом деле ты не становишься взрослым, ты просто что-то утрачиваешь. Ты стар настолько, насколько ты сам думаешь. До тех пор, пока твой разум может открыто функционировать, ты все еще молод.

— Ты ничего не имеешь против старения?

— Вовсе нет.

— Можешь представить себя в 80 лет?

— Не особенно, нет. Я не думаю, что доживу до 80 лет. Мне есть чем заняться, помимо того, чтобы сидеть и ждать, когда стукнет 80, так что я не задумываюсь об этом.

— И смерть. Она тебя беспокоит?

— Нет, абсолютно. Здесь мы только подвергаемся испытаниям. Твое тело — это лишь физическое транспортное средство, переносящее тебя из одного места в другое, не доставляя особых неприятностей. У тебя есть это тело, которое ты должен «носить», заботиться о нем, беречь и так далее. Но даже это тело исчерпает себя, и тебе откроется множество других бесконечных миров.

Это всего лишь детская игра, так называемое взросление. Дети не играют в игры. Ну, они это делают, но взрослые играют в более серьезные игры, с убийством людей безо всяких на то причин. Люди, которые боятся смерти, отличный пример отсутствия уверенности. Cейчас в мире такая неразбериха, потому что люди слишком много значения придают тому, что видят, а не тому, что чувствуют.

— Они даже не знают, что они чувствуют.

— Верно, хорошее время для руководства.

— Ты осознавал это раньше или деньги дали почувствовать разницу?

— Слушай, я мог бы остаться дома. Я мог бы остаться в Лос-Анджелесе. Но я просто не могу находиться в одном месте слишком долго, потому что хочу увидеть многое другое. Вот почему я пошел в армию раньше времени, когда мне было 16. Я мог бы прекратить весь этот бардак и сконцентрироваться на своей музыке, которая призывает путешествовать по миру моим способом. Я побывал в разных местах практически без денег. А когда появляются деньги — это просто еще одна часть жизни. Мне не нравится то, куда в наши дни идет этот мир, но замечательно извлечь из этого опыт. Вот что я считаю богатством.

— И ты веришь в то, что можешь изменить что-то или кого-то?

— Ну, идея в том, чтобы попытаться. Я просто хочу это сделать, и если получается — прекрасно!

— С помощью твоей музыки, не так ли?

— Да, вот об этом мы и говорим. Музыка. Разговоры — это не моя стихия. Музыка — да. <...>

[перевод Светлана Петрова]