Interview by Steve Barker, January/November 1967

В 1967 году студент Лондонского политехнического института на Риджент-стрит (с 1992 года Вестминстерский университет) Стив Баркер дважды — в январе и в ноябре — интервьюировал Джими Хендрикса для студенческого журнала «West One». Первое интервью было записано в бывшей квартире Ринго Старра на Монтегю-сквер, которую Джими тогда арендовал вместе со своим менеджером Чесом Чендлером. Второе — в гостевой комнате Студенческого союза, перед выступлением в зале Манчестерского университета.

Part I

34 Montagu Square, London, 01-1967

Стив Баркер:

«К тому моменту, как я приехал в Лондон в сентябре 1966 года в возрасте 18 лет, я уже посетил в Великобритании целую серию фестивалей американского фолк-блюза с участием Слипи Джона Эстеса, Хаулин Вулфа, Сонни Боя Уильямсона и Вилли Диксона. В мае того года я сидел в наэлектризованном Бобом Диланом Зале свободной торговли в Манчестере и ясно запомнил чей-то выкрик на замалчиваемую тогда тему: «Помните Селму, Алабама!» (речь идет о знаменитых маршах из Селмы в Монтгомери за избирательные права чернокожего населения при участии Мартина Лютера Кинга в США в 1965 году — прим. пер.) Так что я не относился к Лондону с придыханием.

Я приехал, чтобы изучать журналистику в Политехническом институте на Риджент-стрит. Трое из Pink Floyd учились там на архитектурном факультете в то же самое время. 1 октября состоялось главное событие первого семестра — в студенческом союзе выступали Cream. Я не был большим фанатом блюзовых вещей Клэптона, но Cream — это совершенно другое дело. Зал был переполнен. Я разбил свои очки и не мог ничего толком разглядеть, но когда прошло где-то две трети концерта, на сцене появился особый гость — некто по имени Джими Хендрикс!

Всё, что я могу вспомнить, это как Джими перемещался по сцене какой-то мутировавшей утиной походкой Чака Бэрри, играл на гитаре зубами и выдал грязную версию «Killing Floor» Хаулин Вулфа. Это было потрясающе. О нем почти ничего не писали в прессе, но в декабре этого года вышла «Hey Joe» и попала в чарты. Мечтая опубликовать свою первую статью в «West One» — студенческом журнале, где печатались как новости, так и развернутые материалы, я связался с менеджментом Хендрикса и отправился на встречу с Майком Джеффри в обшарпанный офис на Джеррард-стрит в лондонском Чайна-тауне. Интервью было назначено на начало января 1967 года.

Я приехал на встречу с Джими к нему в квартиру на Монтегю-сквер с кассетным магнитофоном и одной кассетой. Во время разговора он был очень дружелюбен и расслаблен. Его девушка — полагаю, это была Кэти Этчингем — то входила, то выходила. Там была огромная стопка с виниловыми пластинками. Сверху лежал альбом Роберта Джонсона «King of the Delta Blues Singers» (1961), а под ним — альбом Ленни Брюса.

Кассета быстро закончилась и мы продолжили болтать о несущественных событиях на лондонской сцене и своих любимых блюзовых исполнителях. Джими поставил мне версию композиции «Purple Haze» без вокала и пригласил на следующий день в студию Olympic, где он должен был записать вокальную партию. Конечно, я был поражен этой перспективой и уходил в прекрасном настроении. Но потом я столкнулся с его тогдашним менеджером Чесом Чендлером, и он отменил мой визит на сессию. Я ушел в состоянии, балансирующем на грани между восторгом и унынием».

Интервью:

— Основные влияния в твоей музыке?

— Сейчас нет чего-то конкретного. Раньше мне нравились Элмор Джеймс и ранний Мадди Уотерс, такого рода вещи, или, например, Роберт Джонсон и все эти старые блюзмены.

— Ты чувствуешь себя их наследником?

— Нет, потому что я даже не умею петь! Впервые я начал играть на гитаре на Северо-западе, в Сиэтле, штат Вашингтон. Там было не так много стоящих блюзовых исполнителей. По-настоящему я научился играть, когда жил на Юге. Я служил в армии около девяти месяцев, но нашел способ оттуда выбраться. После этого я отправился на Юг, где все музыканты играли блюз. Там я и стал всерьез интересоваться сценой.

— Что из себя представляла эта музыкальная сцена? Это было похоже на то, что сейчас происходит на Западном побережье?

— Я давно не был на Западном побережье. Но на Восточном побережье тогда было очень круто. Я просто играл где придется и получал по два доллара за вечер, а после этого пытался найти место, где можно было бы остаться на ночь. Приходилось очень быстро с кем-то знакомиться, чтобы найти где переночевать.

— А если сравнить её с британской сценой?

— Если исходить из того, что я видел в Англии — всё очень хорошо. Раньше я думал, что здесь многие музыканты играют блюз, но по-настоящему его не чувствуют. И я был очень удивлен, особенно когда услышал Эрика Клэптона. Я подумал: «Боже мой!» И теперь каждый раз при встрече мы говорим только о музыке. Мне нравилась группа Спенсера Дэвиса, но я слышал, что Стиви [Уинвуд] ушел от них. По-моему, официально об этом стало известно пару дней назад или вчера.

— Твое мнение о The Beatles и о том, что они сейчас делают.

— О, да, я думаю, это здорово. Это одна из тех групп, которую ты не можешь критиковать, потому что они просто бесподобны. Так неловко, когда в Америке раскручивают The Monkees — Господи, это просто убивает меня! Мне так стыдно, что американцы могут быть настолько тупыми, чтобы создать подобную группу. Они могли бы собрать группу, которой, по крайней мере, есть что предложить. В Штатах столько групп голодает, пытаясь прорваться, а популярными становятся эти смазливые мальчики (по иронии судьбы летом 1967 года The Jimi Hendrix Experience отправятся в совместное турне именно с The Monkees и Джими даже подружится с членами группы — прим. пер.).

— Ты когда-нибудь встречался в Штатах с Бобом Диланом?

— Я видел его всего один раз, но тогда мы оба напились до беспамятства. Лично я помню всё смутно. Это было в одном местечке под названием «The Kettle of Fish» в Виллидже. Мы оба перебрали и смеялись, да, просто смеялись. Люди всегда его критикуют, а я его просто обожаю. Мне нравится его альбом Highway 61 Revisited и особенно «Just Like Tom Thumb’s Blues». Нельзя сказать, что он вдохновил меня, потому что мои стихи никогда не достигали его уровня, но он очень помог мне научиться выражать свои мысли: у меня была масса песен, находившихся в зачаточном состоянии: просто идея и две–три строчки, которые никогда не стали бы чем-то цельным, если бы не Дилан; он дал мне уверенность, которая помогает заканчивать однажды начатое. Когда я жил в Виллидже, я слышал, что Дилану приходилось там голодать. Он повсюду носил с собой блокнот, чтобы записывать всё, что происходит вокруг. Ему не нужно напиваться, чтобы сочинять, хотя он, возможно, так делает, но в его случае это необязательно.

— Как The Experience добиваются такого слияния, когда ты по своей сути блюзмен, Митч — джазмен, а Ноэль любит рок-н-ролл?

— Я не знаю! Хотя это больше напоминает импровизацию. Мы знаем, какую песню собираемся исполнить, в какой тональности, знаем последовательность аккордов и просто начинаем играть. И пока меня это не напрягало до такой степени, чтобы сказать: «О, нет! Он снова играет этот рок-н-ролльный басовый паттерн!» Все отлично справляются.

— В своей музыке ты больше экспериментируешь или движешься к конкретной цели?

— Думаю, что сейчас это скорее экспериментирование. Возможно, месяцев через шесть–семь, когда выйдет наш альбом, мы будем больше разбираться в том, что мы делаем. Все треки на нашем первом альбоме будут оригинальными, кроме, может быть, песни Дилана «Like a Rolling Stone».

— Что ты думаешь о разрушениях на сцене и о том, что делают The Who?

— Во время выступлений мы, по большому счету, ничего не ломаем, только рвем несколько струн. Мы просто делаем то, что чувствуем. И если мы захотим сломать что-нибудь, мы это сделаем. В прошлом у меня много раз возникало подобное чувство. Но это не просто ради шоу, я не могу объяснить. Это как-будто ты хочешь дать себе волю и сделать то, что тебе хочется, когда тебя не видят родители. Мне нравятся The Who — я очень люблю многие их песни! The Byrds тоже хорошая группа, хотя я знаю, что здесь они непопулярны. Они мне нравятся.

— А что ты думаешь по поводу свободы выражения в джазе?

— Нужно определенное настроение, чтобы я мог сидеть и целый день слушать джаз. Мне нравится Чарльз Мингус и другие музыканты, которые играют на духовых, например, Роланд Кёрк. Я люблю очень особенный джаз, а не все эти стандарты. Большинство из них играет блюз, поэтому я люблю свободные формы джаза — крутой стафф, а не стародавние хиты, когда выходят и часами играют «How High Is the Moon». Это надоедает.

— Как ты ощущаешь себя на сцене?

— Я получаю удовольствие от игры. Это лучшая часть всего этого, как и звукозапись. [...]

— Ты читал International Times? (андеграундное издание, основанное в 1966 году в Лондоне — прим. пер.)

— О, да! Думаю, это круто. Они слишком заморочены на некоторых вещах, но то, что они делают, это и правда классно. Похожая газета есть в Виллидже, называется The East Village Other (андеграундное издание, основанное в 1965 году в Нью-Йорке — прим. пер.). Там есть просто сумасшедшая группа The Village’s Fugs. Они аранжируют тексты Уильяма Берроуза, песни о лесбиянках, исполняют вещи вроде «Freakin Out With a Barrel of Tomatoes» и давят помидоры подмышками — брр! Ты никогда не поверишь в это, старик, эти парни совершенно вульгарны. Они читают всякие непристойные прекрасные поэмы! Делают всё самое неприличное, что ты только можешь вообразить. Но я ненавижу, когда говорят: «Посмотрите, эта группа играет психоделическую музыку!», в то время как они просто направляют на себя мерцающие лампы и играют «Johnny B. Goode» с фальшивыми аккордами. Это ужасно. [...]

— Ты видел Pink Floyd?

— Я слышал, что у них прекрасное световое шоу, но и звучат они совершенно ни на кого не похоже.

— А как тебе Донован?

— Он славный малый. Довольно милый парень на своей волне. Он поет о цветах и людях в золотом белье. Мне нравится Донован как человек, но никто не будет все время слушать этот «любовный бит». «Mellow Yellow» (песня Донована — прим. пер.) — в Штатах на сленге это означает очень крутой. А «Sunshine Superman» (еще одна песня Донована — прим. пер.) означает, что он может заполучить любую девушку — во всяком случае, это моя интерпретация. Я больше люблю музыку Дилана, потому что она более земная и живая. Я бы хотел поучаствовать в его сессиях. Его группе не помешает добавить немного креативности. В наши дни многие поют о своих трипах и все думают, что это нужно попробовать. The Byrds записали «Eight Miles High», но эта песня просто о полете на самолете, и о том, как хорошо там наверху (песня подверглась запрету на радио в Штатах, после того как в ней усмотрели наркотический подтекст — прим. пер.). В США даже пытались запретить песню «Green Green Grass of Home» (в 1966 году стала хитом в исполнении Тома Джонса — прим. пер.).

[конец пленки]

Part II

Manchester University Students’ Union, UK, 8-11-1967

Стив Баркер:

«The Jimi Hendrix Experience должны были выступать в студенческом клубе Манчестерского университета. За время, прошедшее с момента нашего последнего интервью (в январе 1967), Джими стал мегазвездой, собирающей толпы зрителей по всей стране и в Европе. Я поехал на концерт в Манчестер со своими друзьями. По прибытии я обнаружил, что гримерка до отказа набита людьми, включая Митча с Ноэлем, но Джими там не было. Я спросил, где он, и кто-то ответил: «Посмотри в соседней комнате». Я вошел и обнаружил Джими в полном одиночестве. Он стоял у окна, облокотившись на радиатор, в 15–20 футах от меня в дальнем конце комнаты. Он поднял глаза и сказал: «Привет, Стив! Как дела?» В тот момент я не придал этому значения, однако спустя какое-то время, поразмыслив, я понял, какой это человек. За те девять месяцев, что мы не виделись, Джими добился невероятного успеха, обожания поклонников, и уже столкнулся со всеми атрибутами так называемого «стиля жизни рок-звезд» — подхалимством, прихлебателями, давлением, свободным доступом к наркотиками и т. д. Но при этом он помнил, как меня зовут, и вел себя как джентльмен. Таким я его навсегда и запомнил».

Интервью:

Стив: [в микрофон] Проверка, 8, 12, 0.
Джими: [поет строчку из дилановской «Just Like Tom Thumb’s Blues»] «When you're lost in the rain in Juarez when it's Easter time, too...»

— Аннотация к твоему первому альбому гласит, что ты пытаешься «творить, творить, творить». Удовлетворен ли ты своим творчеством?

— Нам нравится, что у нас есть собственный саунд, но нет, мы еще не вполне им довольны. Иногда ты можешь получать удовольствие от того, что делаешь, но никогда не бываешь полностью удовлетворен. Мы довольны альбомом, который только что завершили [Axis: Bold as Love], но идеи, не вошедшие в этот альбом, могут появиться в следующем.

— Как далеко ты сможешь зайти с музыкой, что сейчас играешь?

— Я не знаю. Можно продолжать, пока не надоешь себе до смерти. Тогда придется попробовать что-нибудь еще.

— Что это может быть?

— Думаю, я начну всё сначала и вернусь как пчелиный король. (смеется)

— Ты сам сочиняешь весь свой материал. Откуда он берется?

— Просто изнутри. Как бы... откуда это исходит? Я точно не знаю. Например, мы ходим в клубы, ездим в такси и видим многие вещи. Пока живешь, ты смотришь на всё, что тебя окружает, и пропускаешь это через себя. Даже если живешь в маленькой комнатке, ты все равно многое видишь, если обладаешь воображением. Песни просто приходят.

— [Стив цитирует строчки из песни «Burning of the Midnight Lamp»]: «Одиночество — такое тяжкое бремя»?

— Так и есть. Иногда это действительно так. Это моя любимая песня из всех, что мы записали. Я рад, что она не стала хитом и её не крутят на каждом углу.

— Означает ли это, что ты интроверт?

— Ну, иногда. В тот момент, когда я сочинял «Полуночную лампу», я был им, но на самом деле мне нужно было разобраться в себе. Я чувствовал себя немного подавленным. Ты переживаешь разные состояния, и когда сочиняешь, твое настроение проникает в песню. Так что потом можно переслушать свои старые записи и вспомнить, что ты чувствовал в тот момент, и как менялось твое настроение в разные времена.

— «Одиночество — тяжкое бремя» — это вроде бы тихие слова. Почему ты облек эти строки в такую мощную, экстравертную музыку?

— Мне нравится играть громко и всегда нравилось. А слова песни просто пришли ко мне. Они многое значат, но я не знаю, как они появились.

— Насколько ты обязан блюзовому бэкграунду?

— Я не обязан ему всем. Я приехал на Юг и просто слушал, как играют люди, и всё это впитывал. Но потом я полюбил и многие другие вещи. Поэтому мы пытаемся делать что-то свое, создавать что-то новое.

— Было много дискуссий по поводу ответственности поп-звезд. Ты чувствуешь какую-то ответственность?

— Это глупо. Что бы музыкант ни делал в своей личной жизни, это должно оставаться его личным делом. Все это знают. Но ты можешь повторить это хоть миллион раз и все равно не достучишься до некоторых людей. Я, может быть, не чувствую себя достаточно ответственным даже в отношении себя, вот и всё. Можно испытывать столько разных чувств. И сейчас у меня в голове крутится много всяких мыслей. Я мог бы начать всё сначала. Для нас год творческой работы — это ничто, если сравнивать со многими другими группами.

— Тебе никогда не хотелось уйти и самоустраниться, как сделал Боб Дилан?

— Думаю, что в скором времени это произойдет, потому что любой человек устаёт. Иногда так много работаешь, что всё начинает разочаровывать. Просто сейчас наступает зима, но у каждого должен быть шанс разобраться со всем весной, когда случается всё самое важное, ты же знаешь. Это же естественно. У кого-то может случиться сердечный приступ просто потому, что цветы на пару секунд склонили свои головки.

— А что произойдет с тобой весной?

— Если не попаду под машину или под поезд, я буду поблизости.

— Как вышло так, что тебя стали причислять к миру хиппи?

— Что ты имеешь в виду? [кривится и говорит басом: «Я хиппи, я хиппи, детка»] Нет, просто случайно вышло так, что мы оказались здесь во времена психоделии и всех этих нарядов. Мне нравится этот мир, но не обязательно мир хиппи, как ты его называешь. Потому что я терпеть не могу любые классификации. Так случилось, что мы играем психоделические вещи, но это нас не волнует, потому что под термином «психоделический» подразумевается «расширяющий сознание». Я не могу разобрать ни единого слова, произносимого Pink Floyd, то же самое происходит и с нами. Но это просто чье-то мнение. Сейчас так много других видов музыки, и просто в данный конкретный момент мы оказались в этой нише.

— На сцене ты пытаешься коммуницировать при помощи слов или звуков, или используя и то и другое?

— По-моему, люди знают слова большинства песен, что мы сейчас исполняем, но это, скорее всего, не имеет для них большого значения. [...]

— Получается, ты пишешь тексты в первую очередь для себя?

— Да, разумеется. Одна песня, которая называется «I Don’t Live Today», посвящена Американским индейцам и всем депрессивным группам меньшинств. Я просто написал несколько слов, а мне говорят: «Что это означает? В этом нет никакого смысла». Брр! А там было всего три или четыре строчки.

— А как насчет прямой сатиры, как у The Mothers of Invention?

— Мне нравится их слушать, но мы занимаемся своим делом. Знаешь, у нас был шанс уйти в это направление, потому что разум людей еще открыт для этого, но мы решили, что не хотим идти строго по пути «фрик-аута». Я ударю по струнам арфы на нашем следующем альбоме (смеется), тексты будут иметь там очень важное значение.

— Тебе все еще нравится Донован и его «золотое белье»?

— Мы были у него дома и отлично провели время вместе, но сейчас он в Штатах.

— Ты сказал, что «любовный бит» продержится недолго. Судя по всему, ты оказался прав.

— Эти молодые псевдохиппи, которые повсюду бегают со своими маленькими колокольчиками и значками «Занимайтесь любовью, а не войной», сядут на следующий поезд — любой поезд, который им подвернется и на который будет легко сесть. Но я уже не знаю, на самом деле, какими должны быть хиппи.

— Выступления по-прежнему остаются самой важной частью твоей жизни?

— Я очень недоволен сегодняшним выступлением, старик. Мы просто не смогли собраться, потому что довольно долго не играли вместе, так как работали над альбомом. И если мы сейчас исполняем эти песни, люди не слышат половины слов, потому что оборудование выходит из строя, а играем мы очень громко. Если мы играем новые песни, для них в этом нет никакого смысла. Нужно подождать, пока выйдет альбом, тогда людям будет проще воспринимать этот материал. А пока это одно сплошное расстройство — мы играем всё те же старые вещи, и от нас ожидают, что мы будет делать то и делать это, вдобавок гитара расстраивается и не получается хорошо сыграть. Но я не люблю бездельничать, мне нравится играть постоянно.

— Ты когда-то хотел выпустить на сингле старую песню Букки Уайта «Fixin’ to Die», но она так и не вышла. На тебя оказывается давление при выборе материала?

— Вовсе нет. Мы сочиняем и играем всё что хотим, просто настроение меняется. Когда-то мы хотели выпустить на сингле песню Дилана, а потом что-то еще. Но мы всегда должны доводить до конца наши собственные вещи — независимо от того, удачные они или нет, по крайней мере, мы делаем что-то свое. Если ты выпускаешь чью-то песню каждым пятым синглом, это говорит о том, что тебе чего-то не хватает. [...]

— Ради чего ты всё это делаешь?

— Мне нравится этим заниматься, и я люблю музыку, в общем, моя старая песня — вся эта сентиментальная фигня. Музыка — это моя любовь, я люблю её, и люди такие милые [произносит искаженным саркастическим тоном], и деньги — это тоже замечательно.

— Я слышал, что в Нью-Йорке ты играл в группе с Тимом Роузом и Мамой Касс.

— Это неправда. Это другой Джимми. Просто нам обоим нравилась «Hey, Joe». Я пересекся с Тимом Роузом всего один раз в Виллидже, примерно на полсекунды, после того как мы вернулись в Штаты. Он похлопал меня по плечу и сказал [имитирует обкуренный голос]: «Привет, я Тим Роуз». А потом он испарился. Всё это произошло за три секунды. Мне нравятся его песни, но это был единственный раз, когда я его видел.

— Что ты пытаешься выразить своим новым альбомом?

— Сложно сказать. Очень трудно объяснить кому-то, что из себя представляет твой собственный тип музыки. Если у тебя есть очень ясное понимание того, куда ты движешься, тогда не имеет значения, какое направление ты выберешь, до тех пор пока ты по-настоящему честен в своих песнях.

— Каково твое мнение о сегодняшней коммерческой поп-музыке?

— Ну, ты когда-нибудь слышал группу The Marmalade и их песню «I See the Rain»? Я не понимаю, почему она не стала хитом.

— Может, потому что у них нет имени и раскрутки?

— У нас тоже не было имени, когда мы только начинали.

— Но у вас была реклама.

— Но ведь мы её заслуживали, не так ли? Я думаю, да. Мои волосы стали ломкими из-за жесткой английской воды. Я уже почти лысый.

— На какую категорию ты нацеливаешься, когда записываешь альбом — на молодежь?

— Нет, необязательно. Естественно, мы хотим, чтобы людям это нравилось, поэтому мы и выпускаем альбомы. Знаешь, у меня нет вкуса. Я, на самом деле, не могу сказать, какая запись хорошая, а какая плохая. Иногда мы слушаем дома пластинки, и я говорю: «Это здорово!» А кто-нибудь скажет: «Да, но здесь что-то не то...» Затем добавит: «Это ужасно». А я: «Нет, здесь отличное тремоло!» (смеется) Поэтому я не разбираюсь в коммерчески успешных записях. Я даже не знаю, что это такое, по большому счету. Мы просто сочиняем и пытаемся делать это как можно лучше для всех, кому это нравится, и совершенно неважно, кто это будет.

— Насколько важную роль в твоих выступлениях играет визуальная составляющая?

— Иногда просто делаешь то, что чувствуешь. Сегодня мне не хотелось скакать по сцене. Старик, у тебя бы случился инфаркт, если бы ты делал это каждый вечер, как мы два–три месяца назад. Мы могли быть уже мертвы к этому моменту. В любом случае, ты не сможешь это сделать как надо, пока не почувствуешь. Я даже не знаю, как происходит половина всего, что я делаю, потому что в тот момент я просто так себя ощущаю. Если ты всё планируешь, а потом вдруг какая-то мелочь идет не так, ты думаешь: «О, нет! Что мне теперь делать? Ах, да, я должен играть — до-до-до-ди-до». У тебя будут крупные неприятности, если что-то пойдет не так.

— Как думаешь, ты изменился как личность, с тех пор как приехал в Англию?

— Раньше я так много не разговаривал.

— С людьми вроде меня.

— Да нет, всё нормально (смеется). Хм. Я такой же хороший, как кролики, а ты ведь знаешь, насколько они хорошие.

Реддинг: Поговорите с Митчем, у него очень приятный голос.

Стив обращается к Джими: Что, если бы люди критиковали тебя, как Дилана?

— Я об этом не думаю. С тех пор как он появился, люди все время обсуждают его и говорят: «Господи! Да он же поет как хромая собака».

В этот момент Джилл Николс из Manchester Independent задает Джими вопрос: «Мистер Хендрикс, о чем Вы мечтаете в материальном плане?» [Ноэль и другие парни в комнате разразились смехом].

Джими: «А?»

— Есть какие-то вещи?

— Огромное количество, тысячи. Я вижу их каждый день в центре города и думаю: «О! Это великолепно!» Их миллионы.

Стив: «Ты когда-нибудь думал о том, чтобы вернуться в Штаты?»

— Я думаю об этом каждый день. Я очень скучаю по Западному побережью. Мне просто нравится там находиться — погода, пейзажи, некоторые люди. Ты можешь купить шоколадный молочный коктейль в аптеке, жевательную резинку на заправочной станции и суп в маленьких дорожных автоматах. Это здорово, это прекрасно. Там много неприятного и предвзятого, но в то же время много замечательного. Там есть всё. Сейчас мы слышим оттуда о разных проблемах, и то же самое мы слышим из России — это просто пропаганда, как и то, что Радио «Свобода» рассказывает русским.

В этот момент дорожный менеджер спрашивает Джими, будет ли он участвовать в фотосессии, но Джими продолжает:

В Штатах я аккомпанировал разным группам. И только за два месяца до того, как уехал оттуда, мы стали играть в Виллидже. У меня была своя группа и были предложения от звукозаписывающих компаний, но я думаю, что тогда мы были не готовы. В конце концов, я оказался здесь с Чесом Чендлером с главной целью — собрать группу и попытаться сделать вместе что-то новое, в то время как в Штатах я бы продолжал аккомпанировать таким людям, как Джо Ди.

— И что ты об этом думаешь?

— Я не люблю играть в группах из Top-40 R&B. Там у тебя никакой свободы, всё строго выверено. Мы появились здесь с определенной целью и делали всё, чтобы её добиться. Как только мы начнем отставать от времени, настанет момент всё бросить. Возможно, это произойдет завтра вечером в 17:45. Но мы будем пытаться как можно дольше сохранять свое собственное звучание, и неважно, как оно может измениться.

Джими обращает внимание на микрофон Стива: «Какой красивый микрофон!»

Стив: «Да, он изящный, правда?»

Джими: «Да! Спасибо!»

[перевод Светлана Петрова]