Tony Sart. Нечисть. Лиходей. Книга 2

Когда я пришел в себя, мешка на голове уже не было.

Я осмотрелся и обнаружил, что оказался в какой-то древней, срубленной чуть ли не век назад хижине. Громадной и темной. Кажется, располагалась она возле корней старого дуба — по крайней мере, часть одной стены и крыша были выстроены вокруг могучих, толстых корней. Лачуга была столь же дикая, сколь и запущенная. Кругом было не прибрано, по углам внавал громоздились груды самого разного хлама — судя по всему, награбленного. Можно было приметить и когда-то снесенную от непогоды да так и забытую здесь утварь. Диковинная, невиданной кладки печь в углу глухо гудела, прикрыв жерло закопченным щитком. Окон в хижине не было, а потому света внутри было чуть — лишь проникал солнечный лучик из приоткрытой кривой и тяжелой двери да коптило несколько лучин. На полу, заваленном явно нанесенной специально хвоей, были также разбросаны самые разнообразные пожитки. Угла предков в хижине не было.

«Куда смотрит домовой?» — подумал я, озираясь по сторонам. Хотя, если честно, я очень сомневался в присутствии в подобном нагромождении корней, бревен и хлама хозяина домашнего очага. Тут, может, и лешачки бы лучше сгодились, как знать.

Отметив, что голова теперь ноет гораздо меньше, а тошноты как не бывало, я с опаской тронул большую шишку за левым ухом. И тут же пожалел об этом, зашпев от боли. Да, Залазя знал свое дело. И только теперь я сообразил, что не связан. Пут на руках и ногах больше не было.

Тихо выругавшись от разнывшейся шишки, я стал искать свой посох. Все же потерять верного Горына, к которому я уже порядком привык, не хотелось. Озираясь по сторонам, я только теперь приметил в темном углу громадную кровать. Да такую, что могла бы быть волоту впору. Была она такая же грубая и кривая, как и вся хижина, собранная из обрубленных стволов так небрежно, что по бокам и у изголовья торчали кривые рога корней. Кажется, ножки ее, массивные бруски, утопали во мху. Сверху же было навалено немерено меховых выделок, а под ними... под ними кто-то лежал.

А еще на самом краю кровати сидела женщина.

На меня она не смотрела, а, чуть согнувшись, не отрывала глаз от шкур, бережно поглаживала их рукой.

Я смог разглядеть, что была она крупной, плечистой и даже в недвижной ее позе разом угадывалась сила.

То, что это Другавка, я понял сразу.

— Ты прости, ведун. — Она даже не повернулась, не шелохнулась. Так и заговорила, будто почувствовав мой взгляд. — Не со зла. Ненароком вышло. Залазя, дурень, не разглядел из чащи, думал, какой купчишка топает. Вот и метнул кистень. Мы так-то вашего брата не трогаем. Ни к чему нам ссоры с Небылью.

Она немного помолчала.

— Но раз уж так вышло, то не стали бросать тебя, выходили мальца. Благо лишь оглушило слегка. Видно, судьба тебе была тут оказаться. — Она вздохнула и повторила: — Видно, судьба.

Атаманша только теперь обернулась, легко и быстро для своей комплекции поднялась с кровати и пошла ко мне, и я мог рассмотреть ее лучше. Плечистая, дикая, высокая, статная. Такими, наверное, были в давние времена воительницы-поляницы, необузданные богатырши, что силой и отвагой спорили с самыми удалыми волотовичами. И этого не портили ни драная сорочка, кое-как подпоясанная вервью, ни мужицкие, заправленные в короткие сапоги порты, ни изрядно битая местами кольчужка поверх рубахи. Светлые волосы и голубые в туман глаза, не очень свойственные местным, выдавали в ней северянку. Если не из края Чуди, то из близких мест. Скорее всего, была атаманша уроженкой или Ладослава, или Буявы.

Невольно я засмотрелся на Другавку. По стати и повадкам могла бы она быть если не княжной, то из знатного рода. Бежала от воли отца и подалась в ватажники?

Между тем женщина приблизилась ко мне и, присев на корточки, заглянула прямо в глаза.

— Просить я тебя не буду о помощи: не в моих правилах, — заговорила она с нажимом. — Я дам тебе выбор. Или ты поможешь. Или мы тебя убьем. А уж там будь что будет. Подержим как-нибудь ответ перед Небылью, не впервой гузно из огня доставать.

Короткие, резкие фразы, будто взмах засапожного ножа, чертили передо мной мою участь. Но, с другой стороны, тут хотя бы был выбор. А потому я лишь коротко кивнул: мол, понял. И стал ждать, что же нужно от меня атаманше.

— Поможешь моему сыну, — чуть помедлив, бросила она и едва заметно скосила взгляд через плечо. На кровать. И только теперь я догадался, кто был спрятан там, под ворохом шкур. И что за напускной жестокостью Другавки прятался простой страх матери за свое чадо. Страх и надежда, суматошный крик о помощи. Потому атаманша и угрожала, потому что просить не умела. Не те нравы у лесных бродяг.

— Хорошо, — сказал я хрипло. Во рту пересохло. — Мне нужно посмотреть на ребенка. И расскажи мне все без утайки. Только тогда я смогу понять, можно ли что-то сделать.

Другавка кивнула, не выдержала, отвела взгляд и сказала:

— Если тебе нужны твои пожитки, палка твоя с черепушкой, коробок, то они у входа. Молодчики мои в котомке у тебя мальца пошурудили, ты уж не обессудь. А так все на месте.

Я лишь отмахнулся, потому как вся моя поклажа сейчас была без надобности. Даже Горын. Главное — я знал, что с костяной башкой все в порядке, а остальное потом. Сейчас надо было осмотреть дитя.

Попытавшись подняться, я обнаружил, что переоценил свои силы, и качнулся вбок. Ноги моментально стали мягкими и непослушными, и лежать бы мне на земле, если бы не атаманша. Быстрым движением она подхватила меня под руку, мощно дернула и подставила плечо, давая опору. И я смог по достоинству оценить хватку Другавки. Даже вздумай я попытаться удрать, то шансы мои против нее были бы никчемными. Свернула бы шею, как куренку.

Подведя меня к кровати, атаманша помогла сесть на ложе, а сама застыла рядом. Откинув меха, я потребовал лучину и теперь только смог оглядеть ребенка. Это был мальчик от силы лет десяти. Худой и бледный. Он застыл на разметанных тряпках, служивших подстилкой, недвижный и мокрый. Вид у него явно был нездоровый, но одного касания до руки малыша мне хватило, чтобы понять, что это не горячка и не лихорадка. Ребенок не был в жару, но не был он и холоден, как в смертном ознобе. Обычный мальчик. Спит.

— Спит, — эхом раздался голос Другавки, и я не сразу понял, к чему это она. — Вот так и спит. Не могу разбудить. Чего только не делала. Уж и водой обливала, и по щекам хлестала, и трясла. А он спит.

Мне почему-то показалось, что сейчас атаманша всхлипнет. Просто, по-бабьи. Но нет. Голос ее не дрогнул. Кремень.

— У меня-то в ватаге одни молодчики, не с кем и покумекать, что делать. Дикие они совсем. А он все спит.

— Звать как ребенка? — коротко бросил я, вслушиваясь в свое чутье. Голова вновь загудела от малейшего усилия.

— Ярец, — тут же отозвалась женщина. И добавила чуть мягче, дала все же трещину в голосе: — Ярчик.

Что-то было вокруг мальца, несло какой-то Небылью, но я никак не мог ухватить, распознать это. Будто след на утоптанной тропке, был он почти не виден, исчезал.

— Сколько спит?

— Пять дней уж, — раздался голос атаманши. Качнулся. — Иногда мечется он. Будто страхи снятся или мороки одолевают.

Я покивал, давая понять, что услышал атаманшу.

По всему выходило, что вариантов было немало. Любит нечисть злонравная охотиться на детей, манит ребятня их прямо-таки. И пока что не очень ясно мне было, кто же мучает мальчика. То, что я не чувствовал присутствия нечисти, давало понять, что тварь эта приходящая и сейчас она не в ребенке. Но и выйти ему из сна не дает. Но пока под такие пакости подходить могла и стрига-душежорка, и крикса... Хотя не очень сходится. Те все же помладше детей любят. В любом случае, пока не увидишь нечисть, не узнаешь.

Я повернулся к застывшей неподвижно Другавке:

— В засаду мне надо будет сесть в эту ночь. Поглядеть, что происходит.

И, глянув в глаза женщине, я понял, что передо мной нет больше хозяйки ватажников, лютой атаманши, от одного взгляда которой головорез Залазя лебезит, как нашкодивший отрок.

На меня смотрела мать.

— Поможешь? — одними губами шепнула она.

— Пока не могу сказать, — честно признался я. — Ночь покажет.

Она очень быстро взяла себя в руки. Губы сжались в узкую полоску, заиграли желваки. Кивнула.

— Хорошо. Но коль надумаешь сбежать или, хуже, сыну моему вред причинишь... Так пытать буду страшно, что все твои дружки с самых дальних капищ услышат. Так и знай, ведун!

С этими словами она резко развернулась и быстрым шагом вышла из хижины. Только тяжело ухнула массивная кривая дверь.

— Милая девица, — раздался знакомый голос Горына от входа. — Прямо-таки само обаяние.

Услышав верного спутника, я хмыкнул. Хотя поводов для веселья пока что особо не было.

Снаружи слышалось, как Другавка отдает приказания своим разбойникам, строго наказывает внутрь хижины не соваться, но и с меня глаз не спускать. Я устало сполз на землю и откинулся спиной на кровать, прикрыв веки. Голова гудела.

— Неждан, — услышал я заговорщический шепот Горына. — Тебя когда тащили сюда, я дорогу примечал. Ежели что, то можем стрекотнуть отсюда. Я мигом выведу.

— Нет уж, — собравшись с силами, чуть погодя ответил я. — Надобно посмотреть, что за нечисть такая повадилась мальца изводить. Да и рисковать, пытаясь улизнуть от разбойников, что эти леса знают как свои пять пальцев, такая себе затея.

Горын язвительно гаркнул:

— Ой, а выходить супротив неведомой твари ночью — это куда как безопасно, да?

— Да, — спокойно ответил я. — Дело-то привычное. От нечисти знаешь, чего ожидать. А вот от людей...

Череп не нашелся, что ответить, и умолк.

И я, наказав спутнику разбудить меня после сумерек, свалился спать прямо где сидел, у подножья кровати. Надо было набраться сил.