Сергей Шаргунов. Попович
Иван Антонович всегда смотрел внимательно, но и чуть отстранённо, как бы запоминая человека и перенося в текст. Лука хотел бы научиться так же смотреть на людей.
Когда в начале года Лука сообщил домашним, что пойдёт не в семинарию, а на филфак, отец огорчился и был против. Зато Иван Антонович, узнавший про это от мамы, влез в их семейный спор, поддержал желание Луки и смягчил отца и даже посоветовал хорошую репетиторшу. Папа принял, как он сам выразился, соломоново решение: пусть Лука попробует поступить на бюджет, а если не наберёт баллы, тогда — в семинаристы.
Отец прислушивался к Ивану Антоновичу и гордился таким прихожанином, и все остальные в храме смотрели на него с почтением, как будто он «батюшка в миру». И для Луки было что-то неодолимо притягательное в нём, какое-то тайное могущество, из-за чего хотелось чаще с ним общаться. Всегда одетый торжественно-старомодно, осанистый и порывистый, Иван Антонович не походил на старика, и улыбка его была задиристая, и что-то мужественное было в его жилистых руках — наверное, то, что он сражался со словами.
Возможно, ходя в церковь, он не был до конца церковен, потому что однажды восхищённо сказал: «Твой отец устраивает такие мистерии!»
В детстве он пережил блокаду и чудом спасся, о чём написал несколько книг, а в последние годы писал о простых людях, много путешествуя. Лука показывал Ивану Антоновичу первые прозаические зарисовки, созданные отчасти ему в подражание, — о своей бабушке, о любимой кошке, о теплоходе по Волге — тот и хвалил, и обязательно ласково журил за какую-нибудь неточность.
Советы его были противоречивы: то он призывал больше читать, готовясь к поступлению, то забыть книги и учиться у жизни, но в том, что он говорил, всякий раз ощущалась решительная, даже немного пугающая серьёзность:
— Тебе нужен герой. Тебе нужно больше опыта. Если б я был тобой, я бы на флот записался и в Арктику умотал…
Лука знал, что писатель в наше время редко бывает богат или особо знаменит, но всё равно литература почему-то манила волшебным мерцанием, быть может, отражённым церковным светом, и, если мир церкви был хорошо знаком, писательский казался загадкой.
Ему нравилось слово в цвете и тайне, нравилось подбирать и соединять слова. Он любил и знал их сызмальства, редкие, странные, изощрённые, может оттого что, едва научившись читать, уже бегло шпарил по-церковнославянски. («У меня дети растут в двуязычии», — хвастал папа.)
Лука мечтал о том, как напишет настоящий рассказ, напечатается в журнале (Иван Антонович дарил «Москву» с рассказами), принесёт в школу, а потом получится целый роман, выйдет книга с его, Луки, именем на обложке, все будут им восхищаться, начнутся вечера, выступления перед читателями, а впереди, разумеется, ждала Нобелевская премия.
При этом свои дикие ломаные стихи о любви Лука не показывал никому.
Архиерей со свитой уехал, отец Андрей стоял во дворе возле заведённой машины с Надей за рулём, благословляя выстроившихся к нему застенчивых женщин. Последним подошёл монах.
— Легко одеваетесь, — сказал батюшка, изучая его добрым взглядом.
— Да нет… У меня и куртка есть.
— А где вы остановились? — спросила матушка.
— Живу где Бог пошлёт. Кочую…
Матушка беспокойно повернулась к батюшке, но он опередил её:
— Хотите, поживите в доме причта. Здесь у нас и душ, и комнатёнка.
Луке показалось, что в глазах монаха что-то заискрилось. Он быстро приложил ладонь к груди:
— Спаси Бог.
— Вы и сослужить мне могли бы, — перебил отец Андрей с благодушной улыбкой. — Вы надолго в Москве?
— На месячишко, наверное, — тот развёл руками. — Уже неделю здесь.
— А кто же вас кормил? — с жалостью спросил Тимоша.
— Питаюсь мёдом да акридами, — монах весело посмотрел на него, как на равного, и перевёл глаза на отца Андрея. — Я ни у кого не прошу.
Отец Андрей махнул своим — садиться в машину, и Лука, залезая за мамой и братом, заметил, как папа, обнимая странника, втолкнул ему в рукав какой-то конверт.
Машина тронулась, женщины провожали её, кланяясь и заглядывая с двух сторон, некоторые следом вышли за ворота, ловя хотя бы взгляд настоятеля. Едва выехали и прощально перекрестились на купола, мама спросила:
— Ты его знаешь?
— Вроде да, но как всегда не могу вспомнить.
И сразу же заговорили о службе и архиерее, которого отец Андрей похвалил сдержанно, но с чувством: молился по-настоящему, видно, что глубоко верующий человек, папа это всегда отмечал в людях как лучшее; мама всех юмористично сравнивала с животными и сказала, что он очень похож на барсука, чем развеселила сыновей и немного рассердила батюшку («Вечно ты…»), а Надя, чтобы вызвать сочувствие к обиженному этим сравнением, сказала, какой он больной, наверное, тяжёлый диагноз, вы же видели эти таблетки, а ещё она заметила у него на руках экзему, но тут Тимоша перевёл разговор на любимую тему — подсчёт причастников, сто восемьдесят семь насчитал — все радостно удивились, давно столько не было, много для их небольшого храма, а мама, вспомнив, попросила Надю включить «Благодарственные молитвы по Святом Причащении», всё было наготове — диск в плеере, нужный трек — зажурчал приятный монашеский голос…
Лука каждый раз слушал эти молитвы внимательно или читал про себя целиком, не теряя нелепой надежды на Божью милость и переживая, зачем он молится этими молитвами, исповедается и причащается, если только увеличивает чёрный ком своего греха.