Эмили Макинтайр. Скверная

Вот же гребаная маленькая лгунья.

Формально, полагаю, она никогда не говорила мне своего имени.

Но она из семьи Уэстерли. А я… я-то сказал ей, как меня зовут. И то, что я берусь за новую работу.

Черт.

Я работаю агентом уже восемь лет, с тех пор как мне исполнилось двадцать четыре, и еще ни разу не сомневался в себе. Но именно сейчас, когда я веду очередное тайное расследование, передо мной встает девушка, которая намертво впечаталась в мою память! Шансы определенно не в мою пользу. И, если быть до конца честным, моя партия уже проиграна, потому что, если бы я серьезнее относился к своей работе, то узнал бы ее, когда изучал ее фотографии в наших файлах. Возможно, если бы я присмотрелся повнимательнее, то заметил бы сходство, но эта черноволосая цыпочка с пропирсингованными ушами и такими пронзительными карими глазами, что обжигает твою кожу, не может быть моей красавицей.

— Я знаю, — выводит меня из оцепенения Дороти.

Я приподнимаю бровь.

— Что именно?

Она придвигается ко мне поближе.

— Ты пялишься на мою сестру. Она особенная. Многие считают ее неприятной особой. Эви довольно замкнутая.

— Да?

— Но это не ее вина. Наша мама, она… не слишком хорошо относилась к Эви, понимаешь? Из-за этого у нее было много проблем, — она постукивает себя по голове. — С психикой.

Меня снедает желание забросать ее вопросами, чтобы узнать об Эвелине Уэстерли все, но я сдерживаюсь, поскольку не могу определиться, чем продиктовано это желание — моим заданием или потому, что она никак не выходит у меня из головы; от нее по-прежнему исходит сильная энергия, сводящая меня с ума.

Никто и никогда еще так на меня не воздействовал. Именно по этой причине я подошел к ней тогда в клубе и, безусловно, именно поэтому я трахал ее в грязной уборной, опьяненный ее страстными криками.

Я слежу за Эвелиной и Зиком, когда они подходят к столу: его рука обнимает ее за плечи, на ее лице играет легкая ухмылка. Меня охватывает раздражение, когда я осознаю, насколько они друг другу подходят. Ей легко с ним. Она ему доверяет.

Они встречаются? Он для нее слишком стар.

Когда они подходят к нам с Дороти, наши взгляды встречаются, и я невольно сжимаю челюсти, в то время как она первой проскальзывает в кабинку, втискиваясь между деревянными панелями и Зиком, который садится рядом.

Чья-то рука касается моей ладони, выводя меня из задумчивости, и я перевожу взгляд на Дороти, вспоминая, где нахожусь и, самое главное, что должен делать.

Теперь тебя зовут Брейден.

— Ты не голоден? — улыбаясь, спрашивает Дороти.

Она выглядит такой милой и невинной, что ее трудно заподозрить в каких-то преступных делиш- ках. Но я давно научился никогда не судить о книге по обложке. Лучшие преступники — те, кто не вызывает у вас ни малейших подозрений. Те, с кем вы беззаботно перешучиваетесь, кому учитесь доверять, которые становятся вашими лучшими друзьями… а затем наносят вам удар в спину и обчищают как липку.

Мой взгляд скользит вниз по бледно-желтому платью Дороти, а затем возвращается к ее лицу, и ее щеки заливает краска.

— Я бы чего-нибудь перекусил.

— Я уже попросил ребят в подсобке что-нибудь для нас приготовить, — вмешивается Зик.

Я бросаю взгляд на Зика, а затем перевожу его на Эвелину и, не в силах удержаться, снова к ней обращаюсь.

— Как насчет тебя? — я киваю подбородком в ее сторону. — Не хочешь поесть?

Дороти смеется, прикрывая рот рукой, и качает головой.

— Боже, Эви никогда здесь не ест.

Эвелина прожигает меня своим взглядом, и у меня мурашки бегут по коже.

— Почему? — спрашиваю я. — Не царское это дело — снисходить до барной еды, милая?

Она выпрямляется, но не произносит ни слова, продолжая сверлить меня своими убийственными, черт возьми, глазами.

— Ну почему же, иногда можно ей побаловаться, — отвечает она наконец. — Но, в общем, в ней нет ничего особенного. С трудом припоминаю, когда я в последний раз брала ее в рот.

Дороти морщится.

— Фу, Эви. Зачем ты так говоришь?

— Звучит довольно претенциозно, — вмешиваюсь я, раздраженный ее намеком на то, что нашу ночь, проведенную вместе, можно забыть. Я вытягиваю руку вдоль стенки кабинки, еще крепче прижимаясь к Дороти.

На лице Эвелины появляется слабая фальшивая улыбка. Из тех, когда зубов не видно, лишь едва заметно приподнимаются уголки губ. Но этого достаточно, чтобы я слегка воспрял, поняв, что вывожу ее из себя.

Интересно, помнит ли она имя, которое я ей сказал?

Может быть, она меняет парней как перчатки, а я всего лишь пунктик в длинном списке ее жертв. От этой мысли у меня внутри все сжимается.

Странно, что она мне об этом не напоминает, и я не могу определиться, чего мне хочется больше — чтобы она хранила воспоминания обо мне или, наоборот, забыла. Последнее было бы проще всего. Но в глубине души я знаю правду, как бы мне не тяжело было это признавать. Я хочу, чтобы она помнила каждую секунду проведенного со мной времени так же ясно, как это запечатлелось в моей памяти.

И вот она сидит напротив, наблюдая за мной.

На самом деле, она не переставала наблюдать за мной с того самого момента, как я вошел, словно снимая с меня один слой за другим и меняя их таким образом, чтобы все это уложилось у нее в голове.

У меня возникает сильное ощущение, что я оказался в ее власти, уязвимый и незащищенный. И это — огромная проблема.

У меня перехватывает дыхание, нервы дрожат, будто струны.

Черт, черт, черт.

— Извини, — вздыхаю я и протягивая руку, кладу ее на плечо Дороти. Внезапно я осознаю, что мне нужно несколько минут, чтобы собраться с мыслями.

Она хмурит брови, слегка выпятив нижнюю губу.

— Ты в порядке?

Выдавив из себя улыбку, я киваю.

— Да, я сейчас вернусь.

Она встает и выходит из кабинки, давая мне возможность выйти, а я проскальзываю мимо и направляюсь в темный коридор, ведущий к туалетам.

Но я чувствую, как мою спину жжет чей-то взгляд. И это точно не Дороти.

Кажется, что пол горит под моими ногами, когда я спешу к маленькой уборной, распахиваю дверь и тут же захлопываю. Не мешкая, я бросаюсь к раковине, включаю холодную воду, набираю ее в ладони и брызгаю себе на лицо. Холод успокаивает мои нервы, и я крепче сжимаю край раковины, пока капли воды стекают с моего носа в раковину.

Возьми себя в руки. Это — не проблема. Она — не проблема.

Разминая шею, я поворачиваюсь к диспенсеру с бумажными полотенцами и вытягиваю охапку. Я вытираю лицо, прежде чем сделать глубокий вдох и вновь надеть маску фальшивой уверенности — которой у меня на самом деле нет, — когда выхожу из уборной и возвращаюсь в темный коридор.

Мои шаги замедляются, когда я натыкаюсь на прислонившуюся к стене Эвелину, которая явно ожидает меня.

Она внимательно изучает свои ногти, ее глаза опущены, а черные волосы зачесаны назад, демонстрируя безупречную линию шеи. Мой взгляд скользит по ее фигуре, впитывая ее, как песок в пустыне впитывает капли дождя. Она совершенно не похожа на девушку, которую я повстречал той ночью в клубе — в разорванной безразмерной футболке, черной юбке, сапогах на шпильках и серебряными кольцами на пальцах. Но этот образ идет ей гораздо больше; темно-фиолетовый оттенок ее помады почему-то кажется мне даже более сексуальным, чем розовый, цвета жевательной резинки, которым она накрасила губы в тот вечер, когда мы познакомились.

— Николас, — она наконец-то поднимает взгляд и отрывается от стены, наклонив голову. — Или мне следует называть тебя Брейден?