Элеанор Ригби. Всего одно лето

Я оставляю спортивную сумку у кровати и сажусь на край, чтобы с удобством насладиться хаосом, который меня окружает.

Айрам отправил меня в комнату Дасиль, надеясь, что я задохнусь во сне, — это очевидно. Но это возможно только в том случае, если меня не задушит раньше ее особенный беспорядок. Стол завален конспектами по предмету, который она завалила и пересдает в июле. На пробковом стенде — фотографии, надписи, билеты на концерты и записки, которые передавали на уроках; так много всего собрано в этом фрагменте стены, что кажется, будто вот-вот все это обрушится под собственной тяжестью. Книги на полках едва видны: они навалены вертикально и горизонтально, без классического порядка по цвету, издательству или автору. Между томами застряли перья, бусины, различные аксессуары от карнавальных костюмов, которыми, насколько мне было известно, она любит украшать свою комнату. В общем, всякие бесполезные вещицы на каждом шагу, к которым она привязалась.

Я не могу сдержать улыбку, увидев, что у ее кровати до сих пор висит постер Питера Стила.

Ну, конечно, она не могла быть обычной девушкой своего возраста и фанатеть от каких-нибудь Jonas Brothers. Ей нужно было влюбиться в металлистов, которые разыгрывали свою смерть и выглядели как вампиры.

Она бы никогда не выбросила подарок от Айрама, поэтому уверен, что, открыв один из ее ящиков, найду там футболку Hard Rock Café из Мадрида или детские рисунки, которыми они обменивались в детстве. На этих рисунках изображена большая семья — все держатся за руки, а сверху на них смотрит мифическое улыбающееся солнце в авиаторских очках.

Интересно, сохранила ли она хоть один из подарков, которые дарил я на ее дни рождения? Чтобы выяснить это, я подхожу к столу и сразу же натыкаюсь на сувенир, который привез ей из Португалии. Невольно улыбаюсь, обхватывая пальцами брелок в форме цветной сардины, который она прикрепила к рюкзаку. Следов других подарков не видно, но я почти с облегчением вздыхаю, заметив, что в ее личной библиотеке все еще стоит книга Фернандо Пессоа, которую она буквально вынудила меня ей подарить.

Не думаю, что она уже научилась читать поэзию на португальском, но вот она — книга не пылится на полке.

Звук льющейся воды и эхо песни Круза Кафуне доносится из ванной. То, что она принимает душ, напоминает мне, что я и сам весь мокрый.

Не знаю, почему нахождение всех этих глупостей у нее вызывает у меня прилив хорошего настроения, но это придает мне храбрости постучать в дверь и попросить ее поторопиться.

— Ты же не позволишь воспалению легких лишить тебя великого удовольствия убить меня, верно?

Она не отвечает, и я предполагаю, что Дасиль стоит за матовой перегородкой душа, поэтому приоткрываю дверь, чтобы заглянуть.

Все заволокло паром от горячей воды, и ни одного обнаженного тела в поле зрения. Я вхожу с несессером в руке, собираясь расчистить себе место среди ее полок, как вдруг слышу крик:

— Ты что здесь делаешь?!

В зеркале я вижу, как ее голова выглядывает из-за края перегородки. Вода окончательно размыла тушь, потекшую по ее щекам. Я всегда шутил, что Дасиль плачет красным — кровью своих жертв, — но и с черным цветом она никогда не выглядела плохо.

— Чищу зубы. Гигиена важна.

— И ты не можешь сделать это, когда я закончу?

— Если мне придется ждать, пока ты закончишь принимать душ, я состарюсь, — киваю на раковину, где лежит ее телефон. — Я только что посмотрел твой плейлист. Ты поставила список из десяти песен.

— Их будет двадцать, если ты немедленно не выйдешь.

— Но я уже выдавил пасту, — показываю ей зубную щетку. — Куда мне сплевывать? В твою коллекцию пластиковых кактусов на подоконнике?

— Они не пластиковые. Убирайся. Сейчас!

— Да ладно тебе, что такого? Чего ты боишься? Я же ничего не вижу. Тем более что смотреть там не на что. Могу подать тебе полотенце, если хочешь.

Дасиль краснеет в тревожно-очаровательной манере. Я замечаю это даже сквозь пар, и это при том, что не смотрю на нее напрямую.

Зная ее, не удивлюсь, если она начнет кричать прямо сейчас. Чтобы избежать катастрофы, я выхожу из ванной с поднятыми руками и зубной щеткой во рту. Но мне все равно придется вернуться, чтобы сплюнуть. Даже если она в отместку тоже плюнет. Мне в лицо. Или на мою могилу.

Круз Кафуне продолжает петь Coquito La Pieza, когда я проникаю внутрь во второй раз, чтобы прополоскать рот. Я мог бы воспользоваться тем, что Дасиль меня не замечает, чтобы ускользнуть, но желание вывести ее из себя сильнее.

— Тебе нравится эта песня, потому что она о тебе, да?

— Ты снова здесь?! — ее голос разносится по всей ванной. — Выплюнь, что собирался, и уходи. И лучше бы это не было оскорблением в мой адрес.

Я скрещиваю руки, удобно облокачиваюсь на раковину и улыбаюсь, глядя в сторону стеклянной двери душа, надеясь, что она меня увидит.

— «Всегда носит пучок, потому что ее косы тяжелые», «она не сумасшедшая, просто слегка озорная», «сильная худышка, наполовину женщина, наполовину ураган». Признайся, он написал ее для тебя, да? Насколько мне известно, певец часто бывает в Café Siete, а ты практически живешь в Ла-Лагуне.

Дасиль резко задвигает стеклянную дверь, стараясь прикрыть грудь, и сверлит меня взглядом.

— Вот бы я и правда сейчас была в Ла-Лагуне, километрах в восьмидесяти от тебя. Можешь выйти из моей ванной, пожалуйста? Есть вещи, к которым я не собираюсь привыкать, даже если мне приходится делить с тобой дом. Мне и так хватает того, что ты будешь спать в моей комнате.

— В твоей комнате полно вещей, которыми ты делишься со мной. Например, книгу Пессоа, которую ты оставила себе просто потому, что захотела. Почему ты не желала, чтобы я сюда заходил? — и, не удержавшись, добавляю: — Потому что ты все еще хранишь мои подарки?

Дасиль так сильно сжимает челюсти, что боюсь, как бы ее зубы не треснули, но не жалею о сказанном, потому как в выражении ее лица мелькает слабость.

— Я не выбрасываю подарки.

— Ты выбросила все, что тебе дарил твой бывший.

— Для того, чтобы я обращалась с тобой как с бывшим, сначала нужно было стать моим парнем, тебе так не кажется?

«И, думаю, сначала я должен был причинить тебе боль, как это сделал он… Но я даже не знаю, как именно», — однако не решаюсь сказать это вслух.

— То есть ты хочешь сказать, что ненавидишь меня не так сильно, как его? — я прикладываю руку к груди. — Ты меня растрогала, Дасиль. Даже не знаю, радоваться или злиться. Думал, что я твой любимый враг. Это разбивает мне сердце.

Дасиль проводит рукой по лицу, покрытому капельками воды. Кажется, она не выдерживает всего, что произошло за день. Если это так, я не могу ее винить.

— Ты смеешься надо мной?

Я опускаю руки, тоже уставший.

— Нет, Дасиль, просто шучу. Я пришел заключить перемирие, если ты не заметила. Ради Айрама.

— Ради твоего же блага, иди шути в другом месте. Если еще раз зайдешь в ванную, я запущу в тебя мылом. И у меня шампунь в твердой форме, так что могу нанести серьезный урон.

Я должен послушаться, потому что Дасиль никогда не угрожает впустую, но мне не хочется двигаться. И не хочется, чтобы она двигалась. С тех пор, как она выпалила мне в лицо, что рада выставить меня в плохом свете перед ее семьей и отобрать у меня их любовь, я больше не могу видеть в ней змею. Она произнесла несколько слов, которые пробили трещину в почве, в моем представлении о ней. Мне никогда не приходило в голову, что я мог заслужить ее вспышки гнева, но если она действительно видит во мне то, на что намекнула, если я действительно вторгаюсь в ее жизнь, разрушая ее мир… Значит, я злодей?

«Здесь всем плевать на то, что я чувствую. Главное, чтобы золотой мальчик был счастлив».

Мне жаль, что Лейри упала в бассейн по многим причинам, но главная из них — она лишила меня возможности раз и навсегда прояснить все с Дасиль. Узнать, какой именно вред я ей причинил, почему она не может относиться ко мне иначе, кроме как к паршивому псу. И это упущенная возможность, потому что она больше не даст мне никаких подсказок, больше не откроет мне дверь.

Или все же откроет?

«Ты правда настолько инфантильна, что завидуешь тому, как ко мне относятся твои родители?» — это был бы способ снова завести разговор. Не думаю, что «инфантильная» — правильное слово, но знаю, что если не провоцирую ее, то не получу желаемого результата.

Признание. Ее правду без прикрас.

Не раздумывая, я резко открываю дверцу душа. Дасиль оборачивается ко мне с глазами, полными ужаса, но я не даю ей закричать, закрывая ей рот рукой. Второй рукой держу полотенце на разумном расстоянии от нее.

— Если хочешь выйти отсюда, расскажи мне то, что я хочу знать.

Я убираю руку, надеясь, что она сдастся, но Дасиль лишь шипит:

— У меня нет ответа на вопрос, почему ты такой идиот. Отдай полотенце, или я не ручаюсь за себя.

А вот кто не думает о благоразумии и элементарной вежливости, так это я. В сопровождении ее потрясенного взгляда я проникаю в душевую кабину.

— Дасиль, я серьезно. Говори, что случилось.

Она замирает на месте. Не прикрывается, потому что ей нечего скрывать. Я осмелился зайти сюда только потому, что она проводит все лето топлес и так свободно относится к наготе, что пару раз расхаживала по дому в чем мать родила в поисках одежды. Но, похоже, именно сегодня она решила покраснеть.

И я тоже.

Вдруг я осознаю, где нахожусь и с кем. Я стою под душем с Дасиль, в воздухе витает густой аромат ее фруктового шампуня, что смешался с паром, и она смотрит на меня, будто ожидая моего следующего шага.

Она даже не кажется рассерженной.

Я чувствую, как ее переполняют эмоции, и именно они, а не здравый смысл, захватывают контроль над ситуацией.

«Не смотри на нее», — приказал я себе. «Не смотри на нее, не смотри на нее. Беги, пока не стало слишком поздно».

Понятия не имею, что происходит. Она мокрая и пахнет так хорошо, что у меня теряется здравый смысл. Хоть бы это было безумием — думать о том, чтобы ее поцеловать, но это далеко не первый раз, когда у меня возникают подобные саморазрушительные мысли. Сегодня это кажется реальной возможностью, потому что она смотрит на мои губы в замешательстве, точно так же как я смотрю на ее.