Воскресный день

Вера Филипченко

Евгений Иванович ходил в парк по воскресеньям уже лет двадцать — дольше, чем некоторые скульптуры там стоят.

Шёл всегда один, в одно и то же время, примерно в половине одиннадцатого. Дочь однажды спросила — зачем каждую неделю в одно и то же место ходить, там же ничего не меняется. Он сказал — меняется. Она не поняла, но больше не спрашивала.

Евгений Иванович всю жизнь проработал на заводе — сначала слесарем, потом мастером участка. Лепил в свободное время, которого было немного, но оно было. В мастерской у него было немного инструментов и несколько полок с работами — фигурки, портреты, пара анималистических вещей.

Он был невысоким, жилистым, с крупными руками, которые выглядели как-то отдельно от остального тела — будто принадлежали человеку тяжёлого ручного труда, а не пенсионеру, который ходит гулять по воскресеньям. Говорил мало, двигался неторопливо.

В то воскресенье ему позвонила дочь.

— Пап, ты сегодня в парк пойдешь?

— Да.

— Возьми Мишку. Мы с Серёжей в больницу, у него плановое обследование, освободимся часам к двум. Мишке деться некуда.

— Хорошо, — сказал Евгений Иванович.

Мишке было двенадцать. Он приехал через полчаса — в куртке нараспашку, с наушниками на шее, с видом человека, которого оторвали от чего-то важного.

— Привет, дед.

— Привет. Пойдём.

— Куда?

— В парк.

Мишка посмотрел на него без энтузиазма, но возражать не стал — надел наушники и пошёл следом.

Через Медовый мост шли молча — Мишка в наушниках, Евгений Иванович без. Внизу под мостом блестела Преголя, со стороны собора доносился слабый звук органа.

Мишка на звук не отреагировал.

Остров начинался сразу за мостом. Евгений Иванович свернул налево, в сторону юго-западной части, где было больше скульптур. Мишка шёл рядом, смотрел под ноги.

У первой скульптуры Евгений Иванович остановился. «Созидание» — фигура стояла недалеко от входа, крупная, обобщённая, без лишних деталей.

Мишка прошёл мимо, потом обернулся — дед стоит, значит надо ждать.

— Долго ещё? — спросил он, не снимая наушников.

— Зависит от тебя, — сказал Евгений Иванович.

— От меня? Это же ты сюда ходишь.

— Хожу, — согласился Евгений Иванович и пошёл дальше.

Мишка потянулся следом, на ходу переключая что-то в телефоне.

Парк был негустой в этой части — деревья стояли свободно, между ними открывались просветы, и скульптуры возникали неожиданно, будто сами по себе выходили из зелени. Евгений Иванович шёл не торопясь, иногда останавливался.

— Вот Шопен, — сказал он, кивая на бронзовый портрет. — Белашова, шестьдесят четвёртый год. Хорошая работа.

Мишка посмотрел мельком.

— Который Шопен? Композитор?

— Он самый.

— А почему он здесь?

— Потому что музыка не требует объяснений, где ей стоять, — сказал Евгений Иванович и пошёл дальше.

Мишка секунду смотрел на бронзовое лицо, потом догнал деда.

Пантеру Мишка увидел сам — раньше деда.

Она стояла чуть в стороне от аллеи, низкая, вытянутая, голова повернута назад, как будто услышала что-то тревожное. Бронза потемнела от времени, но форма была точная — каждый мускул под шкурой, каждая лапа на месте.

Мишка снял один наушник и подошёл ближе. Наклонился, потрогал хвост — металл был холодный и гладкий там, где его трогали многие руки до него.

— Белашов, — сказал Евгений Иванович, остановившись рядом. — Семьдесят пятый год. Он животных хорошо чувствовал.

— Она как живая, — сказал Мишка.

— Это и есть работа скульптора — сделать так, чтобы камень или металл дышали.

Мишка ещё раз провёл рукой по боку пантеры, потом выпрямился и пошёл за дедом.

Дальше шли уже чуть медленнее — Мишка сам притормаживал у некоторых работ. У Блока остановился — кованая медь, фигура чуть наклонена вперёд, лицо усталое.

— Это кто?

— Александр Блок. Поэт.

— Мы проходили, — сказал Мишка. — Незнакомка там, да?

— Она самая.

— Он грустный какой-то.

— Терентьева так видела, — сказал Евгений Иванович. — Восьмидесятый год. Кованая медь — это тяжело, руками много работы.

Мишка посмотрел на швы, на фактуру металла — там, где молоток оставил следы.

— Руками прямо?

— Руками. Специальными инструментами, но руками.

Мишка кивнул и убрал второй наушник в карман.

Потом был «Гендель», потом «Чайковский» на металлическом постаменте, потом несколько фигур без громких имён — просто люди, просто позы. «Современница» — женщина, голова чуть поднята. «Портрет капитана» — лицо крупное, спокойное.

— Их кто-нибудь знает? — спросил Мишка, кивая на безымянные фигуры.

— В смысле?

— Ну, авторов. Их помнят?

Евгений Иванович посмотрел на внука.

— Некоторых помнят. Некоторых нет. Но работы стоят.

Мишка ничего не ответил, просто смотрел на «Современницу» — на поднятое лицо, на руки вдоль тела.

«Сидящая девочка» стояла чуть в стороне, почти спрятанная за кустом — если не знать, можно пройти мимо. Евгений Иванович остановился, Мишка остановился рядом.

Фигура была небольшая — девочка сидела, обхватив колени руками, голова чуть опущена. Не грустная, не весёлая — просто сидит, как сидят, когда думают о чём-то своём.

Мишка смотрел на неё дольше, чем на остальные.

— Дед, — сказал он наконец.

— Что.

— Ты умеешь такое делать?

Евгений Иванович посмотрел на скульптуру, потом на внука.

— Умею.

Мишка повернулся к нему — первый раз за всю прогулку смотрел по-настоящему, не мельком.

— Почему тогда не делаешь?

Евгений Иванович помолчал. Рядом прошла семья с коляской, ребёнок что-то требовал громко, потом они ушли и стало тихо.

— Делаю, — сказал он.

— Я не видел никогда.

— Ты не спрашивал никогда.

Мишка открыл рот, потом закрыл. Посмотрел снова на девочку — на опущенную голову, на руки, обхватившие колени, на то, как металл передавал что-то совсем нематериальное.

— А где они? — спросил он. — Твои работы.

— Дома, — сказал Евгений Иванович. — На полках.

— И всё?

— И всё.

Мишка снова посмотрел на скульптуру. Потом на деда. Потом достал из кармана наушники — и убрал их обратно, не надел.

Домой шли через собор — Евгений Иванович всегда возвращался этим путём.

Мишка шёл рядом, не отставал. Наушники так и остались в кармане.

Дома Евгений Иванович поставил чайник, достал хлеб и сыр. Мишка сел за стол, огляделся — он бывал здесь раньше, но как-то не замечал полок вдоль стены мастерской, видневшейся через открытую дверь.

— Можно посмотреть? — спросил он, кивая туда.

— Смотри.

Мишка встал и пошёл в мастерскую. Евгений Иванович слышал, как он ходит там — негромко, осторожно, как ходят в чужом пространстве, которое не хочется нарушать.

Потом тишина.

Евгений Иванович налил чай и пошёл посмотреть.

Мишка стоял у полки, держал в руках небольшую фигурку — женский портрет, голова чуть повёрнута, глаза закрыты. Держал двумя руками, как держат что-то хрупкое.

— Это кто? — спросил он тихо.

— Бабушка твоя, — сказал Евгений Иванович. — Давно делал.

Мишка ничего не сказал. Поставил фигурку обратно аккуратно, точно на то место, где она стояла.

Потом обернулся.

— Дед, научи меня.

Евгений Иванович посмотрел на него, потом на полку, потом пошёл обратно на кухню. Взял чашку, подвинул к Мишкиному месту.

— В следующее воскресенье приходи пораньше, — сказал он из кухни.

Мишка вернулся за стол, взял чашку. За окном было тихо — воскресный день заканчивался так же негромко, как начался.