Ученик солнца

Марина Байкова

На широкой поляне у подножия горы Багайта, там, где земля лежала ровно, будто нарочно расчищенная для больших сборов, испокон веков собирались нарты на свой ныхас. Место это звалось Симды фæз — поляна танцев и советов, — и каждый камень на ней помнил не одно поколение говоривших здесь голосов.

Старейшины рассаживались полукругом на грубых валунах, вкопанных в землю так плотно, что ни ветер, ни время не могли сдвинуть их с места. Здесь решали, идти ли войной на соседей, кому отдать спорную землю, когда справлять праздники, — и слово, сказанное на этом ныхасе, ложилось в основу закона крепче любой клятвы.

Среди нартов, приходивших на поляну, выделялся молодой Сафа — плечистый, быстрый в движениях, с руками, которые, казалось, не знали устали ни в стрельбе, ни в борьбе. На состязаниях ему не было равных: стрела его находила цель дальше и точнее, чем у любого другого воина рода, а в схватке он валил соперников одного за другим, едва успевая перевести дыхание.

Но там, где требовалось не быстрое движение, а долгое ожидание, Сафа терялся. Он не умел сидеть без дела, не умел слушать длинные речи стариков, не дослушав до конца перебивал советы, которые казались ему пустой тратой времени.

— Опять он своё, — вздыхал старик Урызмаг, качая седой головой, когда Сафа в очередной раз вскакивал посреди ныхаса, не дав договорить кому-то из старших. — Сила в руках есть, а терпения — с воробьиный клюв.

— Зато не отсиживается, пока другие говорят, — заступался за него кто-то из молодых нартов. — Пока вы спорите, он бы уже дело сделал.

— Иное дело сделать нельзя быстрее, чем оно того требует, — качал головой Урызмаг, но спорить дальше не стал, зная, что молодой пыл переубедить труднее, чем самого упрямого быка.

Год выдался тяжёлым с самой весны. Нарты посеяли зерно рано, едва сошёл снег, торопясь наверстать прошлогодний недород, — а через седмицу ударил поздний мороз, побивший все всходы подчистую. Пришлось пересевать заново, теряя драгоценное время, пока земля ещё не растратила влагу.

Летом беда пришла с другой стороны — сенокос затянули, ожидая, когда трава нальётся соком погуще, и упустили момент: солнце выжгло траву на корню быстрее, чем успели взяться за косы. Скот остался без достаточного запаса сена на зиму, а амбары стояли полупустыми уже к середине осени.

На ныхасе в Багайта старейшины собрались мрачнее обычного. Урызмаг, опираясь на посох, обвёл взглядом сидящих полукругом нартов.

— Третий год подряд мы то опаздываем, то торопимся, — сказал он тяжело. — Земля не прощает ни того, ни другого. Нужен верный счёт дням, чтобы знать точно, когда сеять, когда косить, когда ждать перемены сезона.

— И где нам взять такой счёт? — спросил один из старейшин. — Мы считаем по памяти, по приметам, а память у стариков слабеет, а приметы нынче путаются, будто само небо смеётся над нами.

— Есть предание, — Урызмаг понизил голос, — что путь солнца по небу читать умел не всякий смертный. Дух по имени Бонварон будто бы хранит этот счёт, живёт на границе света и тени, там, где заканчиваются наши горы. Может, стоит отправить к нему посольство, задобрить дарами, попросить поделиться знанием.

По ныхасу прошёл ропот сомнения — путь неблизкий, дело неверное.

— Посольство, дары, — не выдержал Сафа, поднимаясь с места раньше, чем старик договорил. — Пока вы соберёте дары да выберете послов познатнее, снова упустим срок. Я пойду сам, сегодня же. Найду этого духа и добуду ответ без лишних разговоров.

— Не всё берётся силой рук, — нахмурился Урызмаг. — Здесь нужна иная сила.

— Значит, — Сафа усмехнулся, закидывая лук за спину, — покажу, что и та сила при мне найдётся.

Сафа шёл много дней, оставляя позади знакомые пастбища и переходя через перевалы, где не бывал прежде. Тропа становилась всё уже, горы — всё выше, а воздух — всё холоднее, будто сама земля предупреждала, что дальше начинаются владения, не знающие человеческого счёта времени.

На исходе седьмого дня пути, когда солнце клонилось к границе двух хребтов, окрашивая небо в цвет остывающего металла, Сафа вышел на голое плато, где не росло ни травинки, а только стояли редкие валуны, отбрасывающие длинные, неестественно ровные тени.

— Кто ты, что явился на границу света? — раздался голос, не принадлежавший ни человеку, ни зверю, — тихий, будто шелест сухой травы, доносящийся отовсюду сразу.

Сафа обернулся, но никого не увидел, кроме теней, сгущавшихся между камнями в подобие силуэта.

— Я нарт Сафа, — сказал он громко, без страха в голосе. — Ищу духа Бонварона. Мой род голодает третий год, потому что не умеет верно считать дни земле. Дай мне этот счёт, и я вернусь домой.

Тень между валунами качнулась, будто дух усмехнулся.

— Знание моё не даётся в руки, как трофей после боя, — произнёс голос. — Оно приходит через терпение. Останься здесь на год, следи, как ложится солнечный луч на эти камни день за днём, — и к концу срока сам прочтёшь то, что ищешь.

— Год? — Сафа рассмеялся, но смех вышел резче, чем он хотел. — Мой род не проживёт год впроголодь, пока я тут сижу и смотрю на тени. Назови цену иначе — оружие, скот, что угодно, только дай знание сейчас.

— Цены иной нет, — ответила тень спокойно. — Время не покупается и не отбирается силой. Оно проживается.

Сафа стиснул зубы, чувствуя, как в груди закипает то самое нетерпение, что не раз подводило его на ныхасе.

— Тогда я возьму его сам, — сказал он и шагнул к сгустившейся тени, хватаясь за рукоять ножа на поясе, — раз добром не отдаёшь.

Сафа бросился вперёд, целясь схватить тень там, где она казалась плотнее всего, — но руки его прошли сквозь пустоту, будто он пытался сжать в кулаке дым. Тень тут же собралась заново в паре шагов поодаль, спокойная, невозмутимая, словно ничего и не произошло.

— Мечом время не разрубить, — произнёс голос Бонварона всё так же тихо. — Ты можешь гнаться за мной хоть до края этих гор, но каждый твой шаг будет уводить тебя не ближе к ответу, а дальше от него.

Сафа зарычал от бессилия и бросился снова, на этот раз пытаясь зайти сбоку, отрезать путь — но тень скользнула между валунами так легко, будто камни расступались перед ней сами. Он натянул тетиву, пустил стрелу в самую гущу сумрака — стрела прошла насквозь, воткнувшись в дальний камень, и с глухим стуком осталась торчать в неподвижном граните.

— Ты тратишь силы там, где им нечего делать, — сказал дух, и в голосе его впервые прозвучало что-то похожее на сожаление, а не насмешку. — Погляди на себя, нарт. Всю жизнь ты побеждал тех, кого можно было одолеть быстротой руки. Но я не противник, я счёт дней. Со мной нельзя сражаться — со мной можно только считаться.

Сафа замер, тяжело дыша, глядя на торчащую в камне стрелу — свою собственную, бесполезно потраченную. Впервые за долгие годы он не знал, что делать дальше: ни один враг ещё не оставался неуязвим перед его силой, и это ощущение беспомощности резало больнее любой раны.

— Что мне тогда делать? — спросил он тихо, впервые без вызова в голосе.

— То, что я сказал вначале, — ответил Бонварон. — Сядь и смотри. Не на меня — на тени этих камней. Считай дни, а не побеждай их.

Сафа медленно опустился на землю у подножия ближайшего валуна, положил лук рядом, будто впервые за много лет оружие оказалось ему без надобности, и устремил взгляд туда, куда падала узкая полоса вечернего света, медленно ползущая по камню.

Дни складывались в недели, недели в месяцы. Сафа сидел у подножия валунов, наблюдая, как утренний луч касается сначала одного камня, потом, с течением сезона, смещается к соседнему, будто солнце само вычерчивало на плато незримую тропу. Поначалу ожидание казалось невыносимым — руки чесались схватить лук, размяться в схватке, но постепенно он научился видеть то, чего не замечал раньше: как менялась длина тени на рассвете, как менялся цвет неба перед сменой сезона, как замирала трава в предчувствии заморозков задолго до того, как холод чувствовала кожа.

Бонварон больше не появлялся тенью между камней — только голос его иногда звучал коротким замечанием, если Сафа ошибался в счёте, да и то реже с каждым месяцем, потому что ошибался он теперь всё меньше.

Когда минул год, Сафа поднялся с земли уже другим человеком, хоть лицо его осталось прежним, только огрубело от ветра и солнца. Он в последний раз оглядел плато, запоминая порядок валунов и путь, каким шёл по ним свет, и отправился в обратную дорогу.

На ныхасе в Багайта его встретили с недоверием — думали, сгинул или отступился. Урызмаг, увидев вернувшегося, поднялся с камня медленнее обычного, вглядываясь в лицо молодого нарта.

— Принёс ответ? — спросил он, не столько с надеждой, сколько с проверкой.

— Принёс, — сказал Сафа. — Только не тот, что искал сначала.

Вместе со старейшинами он выбрал на поляне место и начал ставить валуны в ряд — так, как показал ему счёт солнца на плато Бонварона, — пока цепь камней не протянулась от края поляны к каменному кольцу ныхаса, повторяя путь светового луча по временам года.

С той поры нарты сверяли посев и покос не по памяти стариков и не по путаным приметам, а по тени, ложащейся на камни Кумбулты, — и голод больше не приходил в срок, украденный поспешностью.

Сафа остался лучшим стрелком рода, как и прежде, но на ныхасе его слушали теперь иначе — и он сам, вопреки давней привычке, чаще стал первым, кто досиживал спор до конца, не перебивая.