Своё решение

Алина Абаева

Земфира Хазбиевна протирала стекло витрины уже третий раз за утро, хотя пыли там не было — просто руки привыкли занимать себя чем-то, пока посетителей мало. В музее она работала со дня открытия, с апреля две тысячи двадцать третьего, и за это время успела выучить не только каждую комнату, но и каждую половицу, которая скрипела громче остальных.

— Опять моросит, — сказала она сама себе, глянув в окно на Армянскую улицу, но тут же отвернулась — погода её не занимала.

Дом стоял на углу, восстановленный, свежевыкрашенный, и всё равно в нём было что-то от прежней тесноты купеческих особняков — комнаты небольшие, потолки не то чтобы низкие, но какие-то уютно-давящие, будто дом помнил, сколько народу здесь когда-то теснилось. Земфира Хазбиевна любила рассказывать про это посетителям, но сегодня рассказывать было почти некому.

С утра приходила семья с ребёнком, минут пятнадцать бродили по залам, сфотографировались у портрета Евгения Багратионовича и ушли. Потом заглянула экскурсионная группа из Ростова, шумная, торопливая, гид у них попадался бойкий, всё знал сам, и Земфира Хазбиевна только кивала издалека.

Во Владикавказ в тот день приехала гастрольная труппа из Москвы — театр давал вечерний спектакль в местной драме, и об этом с утра писали в городских пабликах. Земфира Хазбиевна слышала краем уха от коллеги на входе, что кто-то из актёров уже интересовался музеем, спрашивал, работает ли сегодня.

К обеду дождь усилился, и по улице почти никто не шёл. Земфира Хазбиевна села на свой стул у входа в первый зал, достала термос с чаем и налила себе в железную кружку, разглядывая через приоткрытую дверь пустой двор музея, где на новой брусчатке блестели лужи.

Дверь музея хлопнула около часа дня, и в фойе, отряхивая зонт, вошла молодая женщина в чёрной куртке — под курткой виднелся бейджик на шнурке, из тех, что выдают участникам гастролей, с логотипом московского театра и надписью помельче под именем.

— Билет один, — сказала она кассирше устало, доставая карту.

Земфира Хазбиевна, сидевшая неподалёку, невольно скользнула взглядом по бейджику. Профессиональная привычка — она давно научилась узнавать театральных по особой смеси усталости и подтянутости во всём облике, будто человек постоянно на репетиции даже вне сцены.

— Из Москвы к нам, значит, — сказала она, не то спрашивая, не то констатируя, когда женщина проходила мимо в первый зал.

— Из Москвы, — та остановилась на секунду, без особого желания продолжать разговор. — У нас сегодня спектакль вечером, а до него время свободное. Решила зайти, раз рядом.

— Меня Земфира Хазбиевна зовут. Смотрительница здесь. Если что рассказать — обращайтесь, не стесняйтесь.

— Инга, — представилась женщина коротко и кивнула, но было видно, что экскурсия ей не особенно нужна — она уже разглядывала афишу на стене, где значилось имя художественного руководителя труппы крупным шрифтом, а остальные участники постановки — мелким, почти нечитаемым списком.

Инга прошла в следующий зал одна, задержалась у витрины с фотографиями конца девятнадцатого века, потом у макета театральной студии, где Вахтангов начинал заниматься ещё в родном городе. Смотрела без особого интереса, скорее по привычке разглядывать музейные экспонаты, чем из любопытства.

Земфира Хазбиевна, убирая термос, заметила, как женщина достала телефон, начала было писать сообщение, но остановилась, так и не отправив, и убрала телефон обратно в карман куртки резким движением — так убирают вещь, которая только что раздражила.

— Не идёт разговор? — спросила Земфира Хазбиевна, подходя ближе без особой цели, разве что поправить соседнюю раму на стене, которая и без того висела ровно.

Инга обернулась не сразу.

— Идёт, — сказала она с короткой невесёлой усмешкой. — Просто не в мою пользу обычно.

Земфира Хазбиевна не стала переспрашивать сразу — прошла вперёд, будто просто продолжая обычный обход, и остановилась у следующей витрины, где за стеклом лежали пожелтевшие документы табачной фабрики.

— Отец Евгения Багратионовича здесь торговал табаком, — сказала она буднично, кивнув на витрину. — Фабрика была, дело прибыльное. Он сына в наследники готовил, не в актёры.

— И как, готовил? — спросила Инга, подходя ближе скорее из вежливости.

— Пытался. Отправил на юриста учиться, в Москву. Думал, отучится, вернётся, дело примет.

— А тот?

— А тот учился на юриста и параллельно в студенческих кружках репетировал. Отцу не говорил, чем на самом деле занят. Ну, то есть говорил, конечно, но не всё.

Инга неожиданно остановилась дольше, чем у предыдущих экспонатов, разглядывая копию письма под стеклом — почерк неровный, торопливый.

— Знакомая история, — сказала она, не поднимая глаз.

— У вас тоже отец против театра? — уточнила Земфира Хазбиевна с лёгкой улыбкой.

— Нет, — Инга покачала головой. — У меня художественный руководитель против. Третий год с ним работаю. Я вообще-то режиссёром хотела быть, не помощником. А он мне ни разу сцену самостоятельно поставить не дал. Всё сама, сама, а решение не твоё.

Она сказала это резче, чем собиралась, и сама, кажется, удивилась, что произнесла вслух — незнакомой женщине в музейном зале, куда зашла просто переждать дождь.

— Недавно вот поссорились, — добавила Инга уже тише. — Предложила один эпизод переделать, по-другому выстроить. Он сказал, что я ещё не доросла решать такое. При всей труппе сказал.

Земфира Хазбиевна слушала, не перебивая, поправляя раму на стене, которая по-прежнему висела ровно.

— А вы после этого что сделали?

— Ничего, — Инга пожала плечами. — Что я могла сделать. Согласилась, доделала, как он сказал.

— А сами-то как хотели?

Инга не ответила сразу, только сжала губы и отвернулась к следующей витрине, где висел портрет Вахтангова в молодости — совсем ещё не режиссёр, обычный студент в форменном сюртуке, ничем не выделяющийся среди себе подобных.

Вдруг у нее в кармане завибрировал телефон, но Инга даже не достала его, просто накрыла карман ладонью, будто хотела заглушить звук. Это мама звонит, сказала она.

Земфира Хазбиевна перевела взгляд с кармана куртки на лицо Инги и заметила, как та на секунду словно постарела — не физически, а во взгляде, каким смотрят люди, привыкшие откладывать разговор с самими собой.

— Мама тоже хотела, чтобы вы стали режиссёром? — спросила она, кивнув на телефон.

— Мама хотела, чтобы я в надёжную профессию пошла. Юристом, кстати, как и Вахтангов поначалу, — Инга усмехнулась, но невесело. — Я на театральный поступила наперекор. Она полгода со мной не разговаривала.

— И как теперь?

— Теперь звонит каждую неделю спросить, не устала ли я мотаться по гастролям без своей постановки.

Она вдруг резко повернулась к Земфире Хазбиевне, и в голосе прорезалось раздражение, которое явно копилось не первый день.

— Вы вот стоите здесь, рассказываете красиво, как он ушёл наперекор отцу, стал великим. А что в реальности — я третий год хожу по краю, жду, когда мне позволят хоть что-то своё сделать, и все вокруг говорят — терпи, придёт время. Легко судить, стоя в музее среди старых фотографий. Здесь-то уже все давно всё решили, кто гений, а кто нет.

Земфира Хазбиевна не обиделась и не стала спорить. Она подошла к соседней витрине, где под стеклом лежала копия письма с неровным почерком, и постучала по стеклу коротко, будто указывая на что-то важное.

— Отец его так и не увидел, каким он стал, — сказала она тихо. — Умер за несколько лет до того, как имя сына прогремело. И простить до конца так и не успел, что тот не в дело пошёл, а в актёры. Не было у Евгения Багратионовича благословения, когда он из этого дома уходил. Он просто ушёл. Не дожидаясь.

Инга молчала, глядя на письмо под стеклом, и что-то в её лице дрогнуло — не сразу, а с запозданием, как реагирует человек, услышавший не то, что ожидал.

— Никто ему разрешения не давал, — повторила Земфира Хазбиевна. — Ни отец, ни город этот, ни табачная фабрика. Он сам себе его дал.

Инга ничего не ответила. Достала телефон, посмотрела на пропущенный звонок от матери, но убирать его обратно в карман не стала — просто держала в руке, глядя то на экран, то на витрину перед собой.

Вечером, за час до начала спектакля, за кулисами местной драмы было шумно — монтировали декорации, кто-то искал реквизит, художественный руководитель труппы, невысокий грузный мужчина в свитере, разбирал с актёрами последние детали перед началом.

Инга работала как обычно — сверяла реквизит по списку, гоняла помощников, следила, чтобы все были на местах вовремя. Но в перерыве, когда художественный руководитель отошёл к служебному выходу покурить, она догнала его с папкой в руках — потрёпанной, явно не первый месяц пролежавшей на дне сумки.

— Александр Петрович, — сказала она, и голос звучал ровнее, чем обычно в разговорах с ним, — у меня концепция готова. По «Чайке», для малой сцены. Полгода как готова, если честно.

Он затянулся, посмотрел на папку без особого удивления — видно было, что о существовании этой затеи он что-то краем уха слышал.

— Раньше не показывала.

— Раньше ждала, что сами спросите, — она усмехнулась коротко. — Теперь решила не ждать.

Он взял папку, полистал несколько страниц прямо там, у выхода, ничего не комментируя вслух.

— Труппа малая нужна будет, — сказал он наконец, не поднимая глаз от страниц. — Актёров сама подбирать думала?

— Уже прикинула состав. Могу список показать.

— Покажи, — он вернул папку ей, не дочитав до конца. — После гастролей поговорим предметно. Не обещаю ничего, но поговорим.

Это было не согласие и не отказ — обычный рабочий разговор, каких за день у него случалось десяток. Но для Инги в нём было больше, чем в любом из прошлых разговоров, где она молча соглашалась переделать чужую сцену так, как скажут. Она кивнула, убрала папку в сумку и пошла проверять реквизит дальше — спектакль начинался через сорок минут, и дела не ждали.

Земфира Хазбиевна в это время закрывала музей на ночь — обходила залы, выключала свет, проверяла, заперты ли витрины. У портрета молодого Вахтангова она задержалась на секунду, поправила несуществующую пыль на раме и пошла дальше, не зная и не узнав никогда, чем закончился тот разговор в дождливый вторник, — для неё это был просто ещё один день в доме, который видел таких историй куда больше, чем мог бы рассказать.