Чаша правды

Светлана Басова

Аслан заглушил двигатель у бордюра, хотя заказов на вечер хватало, и вышел размять спину. Площадь у фонтана он объезжал стороной весь день — тут не развернёшься, не приткнёшься на пять минут, — но к восьми вечера, когда толпа редела, обязательно делал крюк. Привычка держалась уже года три, с тех пор как жена отправила его лечиться от давления и запретила курить в машине.

— Опять стоишь, — сказал Дзамболат, не оборачиваясь.

Он сидел на раскладном стуле возле лотка с магнитами и деревянными кинжалами, и по голосу было слышно, что вопроса тут не подразумевалось.

— Стою, — согласился Аслан и достал сигарету.

Он облокотился на капот и посмотрел на фонтан. Вода в этот час била невысоко, экономно, будто городу самому было лень тратиться на красоту после заката. Сослан над чашей стоял всё так же — одна нога отставлена, будто в шаге танца, руки раскинуты, и с бронзового плеча стекала тонкая струйка, оставляя тёмный подтёк.

— Твой всё горбится, — заметил Аслан, кивнув на скульптуру.

— Не горбится. Пляшет, — поправил Дзамболат. Он снял очки, протёр их подолом рубашки и снова надел, будто это меняло угол зрения на бронзу. — Просто устал уже плясать столько лет.

Мимо прошла компания туристов, кто-то щёлкнул телефоном, не останавливаясь. Дзамболат проводил их взглядом без особого интереса — за смену таких проходило по три сотни, и почти никто не задерживался узнать, что за чаша под ногами героя и почему она то ли танцует вместе с ним, то ли держит его на весу.

Аслан затянулся, глянул на часы на приборной панели через открытую дверь. Без двадцати восемь. Обычно в это время звонили с заказами один за другим, а сегодня телефон молчал, будто весь город решил провести вечер дома. Он не торопился уезжать.

Телефон зазвонил, когда Аслан докуривал вторую сигарету у капота, всё ещё стоя напротив фонтана. Заказ был от вокзала — забрать пассажира и везти на улицу Барбашова, через весь центр. Он бросил окурок в урну, попрощался с Дзамболатом кивком и поехал.

У вокзала его ждал парень лет двадцати пяти, в мятой рубашке, с рюкзаком на одном плече. Он шёл к машине так, будто решал на ходу, стоит ли вообще ехать.

— Барбашова? — уточнил Аслан, когда тот сел назад.

— Да. Только можно я вперёд пересяду, — сказал парень и, не дожидаясь ответа, перебрался на переднее сиденье, пристегнулся, снова отстегнулся, поправил рюкзак в ногах.

Аслан тронулся, покосился на него краем глаза. Парень достал телефон, посмотрел на экран, убрал обратно в карман. Через минуту снова достал.

— Волнуетесь, — не спросил, а заметил Аслан.

— Есть немного, — усмехнулся тот, но усмешка не задержалась на лице. — К отцу еду. Три года не виделись.

— Не разговаривали или не виделись?

— И то, и другое.

Дальше он замолчал, глядя в окно, и Аслан не стал переспрашивать — в машину людей садилось много за смену, и кому нужно было выговориться, тот сам находил слова. Но парень, которого, как выяснилось чуть позже, звали Батраз, заговорил снова минут через пять, будто прокручивал разговор с самим собой и случайно произнёс его вслух.

— Скажу ему, что тогда с деньгами вышло недоразумение. Что я всё вернул, просто не сразу. Что вообще не в деньгах дело было...

Он говорил тихо, обращаясь то ли к Аслану, то ли к лобовому стеклу, подбирая слова, как подбирают одежду перед важной встречей — примеряя, откладывая, примеряя заново.

Маршрут как раз вёл в объезд через площадь с фонтаном — та же дорога, которую Аслан только что покинул. Когда впереди снова показалась бронзовая фигура над чашей, он кивнул в её сторону.

— Отец Уацамонга, что ли.

— Кто?

— Скульптура эта. Чаша, которая врунов на дух не переносит. Бабка моя в детстве пугала: совравшего ящерицами напоит.

Батраз посмотрел в окно на фигуру, медленно проплывающую мимо, и вдруг попросил:

— Остановите на минуту. Бабушка тоже говорила — как приедешь во Владикавказ, зайди к фонтану, на удачу. Я так и не заходил ни разу.

Аслан свернул к тому же бордюру, где стоял полчаса назад, и заглушил двигатель.

— Пять минут, — предупредил он. — Счётчик я не выключаю.

— Само собой, — кивнул Батраз и вышел, оставив дверь открытой.

Дзамболат никуда не делся — сидел на своём стуле, поправлял ряд магнитов на лотке. Увидев Аслана второй раз за вечер, да ещё с пассажиром, он приподнял бровь, но ничего не сказал.

Батраз подошёл к чаше вплотную, насколько позволяло ограждение, и постоял молча, разглядывая бронзового Сослана.

— А правда, что она правду от лжи отличает? — спросил он, не оборачиваясь.

— Кто сказал? — отозвался Дзамболат.

— Он, — Батраз мотнул головой в сторону Аслана.

— Ну раз таксист сказал, значит правда, — усмехнулся старик, но тут же смягчился, видя, что парень не шутит. — По легенде да. Расскажешь о подвиге как есть — чаша сама к губам поднимется, напоит. Соврёшь — нальёт тебе такого, что убежишь без оглядки.

Батраз кивнул, будто примеряя это на себя, и вдруг заговорил — обращаясь уже не к Аслану, а к старику, как к более подходящему слушателю для такого рассказа.

— Я вот к отцу еду. Мириться. Там дело давнее — я у него денег занял, для дела одного, а дело не пошло. Он психанул, наговорил лишнего, я хлопнул дверью. Три года не общались. Скажу ему, что деньги вернул бы, просто время не то было.

— Вернул? — спросил Дзамболат.

— Не то чтобы вернул. Но собирался.

— А дело какое было?

— Да так, — Батраз неопределённо повёл рукой, — с приятелем затеяли, машины перегонять хотели. Не срослось.

— Отец про это дело знал заранее, или ты после занял, а потом рассказал?

Батраз замялся. Взгляд его на секунду метнулся к чаше, будто она и правда могла что-то заметить, потом вернулся к старику.

— После рассказал. Не сразу.

— То есть занял на одно, а сказал, что на другое, — уточнил Дзамболат буднично, без нажима, будто спрашивал про размер обуви.

— Ну... по сути да, — Батраз потёр шею. — Но я же не украл. Собирался отдать.

Аслан со своего места у машины слушал, не вмешиваясь, и заметил, как парень с каждым вопросом старика чуть отступает от своей же истории — не физически, а в тоне, будто из-под уверенного голоса вылезал другой, менее уверенный.

Дзамболат отложил тряпку, которой протирал магниты, и посмотрел на Батраза уже без прежней лёгкости в голосе.

— А приятель твой что говорит теперь? Тоже собирается отдать?

— Он вообще пропал, — Батраз дёрнул плечом. — Как бизнес не пошел, перестал отвечать. Я один остался с этим разбираться.

— С отцом разбираться или с долгом?

— С обоими, получается.

Аслан подошёл ближе, облокотился на ограждение фонтана рядом с парнем — счётчик счётчиком, но разговор пошёл интересный, а до Барбашова доехать он всегда успеет. Вода за их спинами продолжала биться невысокими струями, и в свете фонарей на площади было видно, как капли срываются с бронзовой руки Сослана и падают в чашу с тихим стуком, будто кто-то мерно отсчитывал время.

— Ты отцу вообще звонил за эти три года? — спросил Дзамболат.

— Пару раз. В день рождения его. Он не брал.

— А ты после того, как не брал — перезванивал ещё, или обиделся и бросил?

Батраз промолчал дольше обычного. Достал телефон, снова убрал, хотя звонков ему никто не делал.

— Бросил, — сказал он наконец, тише прежнего. — Решил, раз не хочет говорить — не буду навязываться.

— То есть трубку не взял один раз, а не разговаривали три года.

Это не было вопросом, и Батраз не стал спорить. Он смотрел на скульптуру так, будто впервые заметил, что бронзовый герой не просто стоит на чаше, а держит на ней равновесие — одна нога отставлена, будто вот-вот шагнёт и упадёт, если оступится.

— Слушай, — сказал он вдруг, обращаясь уже не к старику, а как будто к самому себе. — А если я ему сейчас то же самое расскажу, что тебе сейчас рассказывал, — про недоразумение, про не сразу вернул бы...

Он не договорил. Дзамболат не подгонял, просто ждал, поправляя магниты на лотке, будто разговор его не касался вовсе.

Батраз замолчал надолго — настолько, что где-то на соседней улице успела проехать машина с открытыми окнами, из которых доносилась музыка, и стихла вдали.

— Он не деньги мне не простил, — сказал он наконец, и голос звучал иначе, без той гладкости, с которой парень репетировал фразы в машине. — Он то, что я соврал ему в лицо. Я же не «после рассказал не сразу». Я сказал, что деньги нужны, чтобы курсы оплатить, а сам приятелю отдал. Он спросил прямо — на курсы точно? — я сказал, да, записался уже. А не записывался.

Дзамболат ничего не спросил на этот раз. Просто слушал, как слушают человека, который наконец сам добрался до нужной остановки.

— И когда он узнал, — Батраз говорил быстрее, будто боялся снова свернуть на удобную дорогу, — он не орал даже. Он посмотрел так... как будто не сына видит, а совсем чужого. Сказал — я бы дал денег на машины эти, если б попросил прямо. А ты меня обманул, как чужого человека обманывают.

Он поднял взгляд на бронзового Сослана — тот стоял на своей чаше всё так же, одна нога на весу, будто застыл в момент, когда ещё можно было и удержаться, и рухнуть.

— И не звонил я три года не потому, что он не хотел говорить, — Батраз усмехнулся коротко, без веселья. — А потому что я знал, что придётся вот это всё сказать. А врать ему второй раз я уже не мог. Вот и тянул.

Вода в чаше плеснула чуть сильнее — где-то в трубах сработал насос, и струя на секунду поднялась выше обычного, окатив бронзовые ступни героя мелкими брызгами. Батраз проследил за этим взглядом, но ничего не сказал про совпадение — просто стоял, засунув руки в карманы, и выглядел моложе, чем десять минут назад, когда вышел из машины.

— Ну вот, — сказал Дзамболат тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, — теперь хоть будет что рассказать по дороге, а не что отрепетировать.

Аслан посмотрел на часы. Счётчик давно шёл своим счётом, но он не стал напоминать про это. Батраз сам повернулся к машине.

— Поехали, — сказал он. — А то ещё раздумаю.

Всю дорогу до Барбашова Батраз молчал иначе, чем в начале поездки. Тогда молчание было наполнено репетицией, сейчас — просто тишиной человека, который решил, что говорить дальше не о чем, всё уже сказано вслух, пусть и не тому, кому предназначалось.

— Приехали, — сказал Аслан, останавливаясь у пятиэтажки с обшарпанным подъездом.

Батраз не сразу вышел. Смотрел на окна третьего этажа, где горел свет за занавеской.

— А если он опять трубку бы не взял, — сказал он, — я бы так и уехал обратно, не заходя. Вот стыдно признать, но правда.

— Так ты позвонил перед тем, как ехать?

— Позвонил. Взял.

— Ну значит, не всё зря было, — Аслан заглушил счётчик. — С тебя четыреста двадцать.

Батраз усмехнулся, полез за кошельком, отсчитал деньги, добавил без сдачи. Вышел, закинул рюкзак на плечо, постоял секунду у машины.

— Спасибо, — сказал он. — И старику вашему тоже, если ещё увидите. Скажите, зашёл.

— Сам скажешь, если захочешь ещё раз мимо фонтана проехать, — ответил Аслан. — Он там не первый год стоит, никуда не денется.

Батраз кивнул, повернулся к подъезду и пошёл — не быстро и не медленно, как ходят к двери, за которой не знаешь, что тебя ждёт, но уже не собираешься врать о том, что там будет. Аслан подождал, пока за ним закроется дверь подъезда, потом развернул машину и поехал обратно в центр — заказов на вечер было ещё достаточно.

К фонтану он больше в тот вечер не заезжал. А Дзамболат, убрав лоток с магнитами в багажник старого «жигулёнка», ещё постоял немного у ограждения, глядя, как редкие поздние прохожие идут мимо, почти не глядя на бронзового героя над чашей — привычная деталь площади, мимо которой каждый день проходят сотни людей, задерживаясь на ней разве что для фотографии, если задерживаются вообще.

Вода в фонтане продолжала биться невысокими струями до полуночи, когда её отключали на ночь, и в темноте чаша под ногами Сослана поблёскивала так же ровно, как и час назад, и как год назад, независимо от того, кто и что рассказывал сегодня рядом с ней.