Склон для двоих

Любовь Ракшина

Список группы на сегодня Ацамаз проверил ещё в раздевалке, пробежавшись глазами по знакомой форме — семья с двумя детьми, компания студентов, пенсионер, решивший тряхнуть стариной. Обычный набор для вторника, ничем не отличающийся от десятков предыдущих вторников за последние три сезона.

— Готов? — окликнул его сменщик Батраз, застёгивая куртку у выхода из инструкторской. — Сегодня погода отличная, склон в норме, только у второй красной лёд местами.

— Готов, — кивнул Ацамаз, забрасывая лыжи на плечо.

Работал он в Цее третий год подряд, приезжая на весь сезон из Владикавказа, где в межсезонье перебивался случайными подработками, ожидая, когда снова заснежит вершины и потянутся вереницы туристов, жаждущих первого в жизни спуска или очередного покорения знакомого склона.

Обучать новичков ему нравилось поначалу — видеть, как неуклюжий человек, боящийся собственных лыж, постепенно обретает уверенность, было чем-то вроде маленького ежедневного чуда. Но за три сезона чудо это притупилось, превратившись в набор отработанных фраз и движений: согни колени, распредели вес, смотри вперёд, а не под ноги, — слова, которые он произносил уже почти не задумываясь, глядя на очередного растерянного клиента почти автоматически.

— Ты чего сегодня смурной такой? — спросил Батраз, заметив его задумчивость.

— Да так, — Ацамаз пожал плечами. — Просто иногда кажется, будто одну и ту же группу учу третий год подряд, только лица меняются.

Батраз усмехнулся, ничего не ответив, — оба знали эту особенность сезонной работы, когда дни начинают сливаться в одну сплошную вереницу похожих друг на друга людей, приезжающих в горы за впечатлениями, которые сам инструктор давно перестал замечать за рутиной собственного дела.

Ацамаз вышел на пологий учебный склон у подножия, где уже собиралась утренняя группа, поглядывая на часы — до начала занятий оставалось десять минут, — и, привычно оглядывая площадку, заметил среди толпящихся туристов женщину, стоявшую чуть в стороне ото всех, сжимая в руках взятые напрокат лыжи с тем напряжённым, почти отчаянным видом, с каким обычно держат оружие люди, впервые взявшие его в руки.

— Индивидуальные занятия, три часа, — сказала администратор проката, подводя женщину к Ацамазу с планшетом в руках. — Инга, вот ваш инструктор.

— Здравствуйте, — сказала Инга, протягивая руку с той же напряжённостью, с какой держала лыжи, — простите, если буду медлительной ученицей.

— Ничего страшного, — ответил Ацамаз привычной фразой, пожимая протянутую руку. — Все с чего-то начинают.

Он оглядел новую клиентку — женщина лет тридцати, в новом, явно недавно купленном горнолыжном костюме, ещё хранящем магазинные складки, с плотно затянутыми ремешками очков, будто она заранее готовилась к падению.

— Вы одна приехали? — спросил он, чтобы завести разговор, помогая ей пристегнуть крепления на пологом склоне.

— Одна, — коротко ответила Инга, не поднимая глаз от лыж.

Обычно за подобным вопросом следовало пояснение — с подругами, с семьёй, с компанией, — но Инга ограничилась, одним словом, явно не желая развивать тему дальше. Ацамаз, привыкший за годы работы улавливать подобные сигналы, не стал настаивать, переключившись на объяснение азов — как правильно стоять, как распределять вес, как тормозить плугом.

Инга слушала внимательно, куда внимательнее большинства его прежних клиентов, но выполняла указания с преувеличенной, почти нервной старательностью, будто от результата зависело нечто большее, чем просто умение спуститься с горы.

— Расслабьтесь немного, — сказал Ацамаз, наблюдая, как она в третий раз падает на ровном месте, хотя технически всё делала правильно. — Лыжи чувствуют напряжение, начнёте зажиматься — обязательно упадёте.

— Легко сказать, — пробормотала Инга, поднимаясь и отряхивая снег с колен с раздражением, направленным явно не на инструктора, а на саму себя.

Ацамаз протянул руку, помогая ей встать, и на мгновение поймал в её взгляде что-то, чего не встречал в глазах обычных туристов, приезжающих просто развлечься, — упрямую, почти отчаянную решимость человека, для которого этот неуклюжий, спотыкающийся спуск значил куда больше, чем простое освоение нового навыка.

— Ещё раз попробуем, — сказала она, отряхиваясь окончательно и снова становясь на лыжи. — Я не за этим сюда приехала, чтобы сдаваться после третьего падения.

Занятия продолжались весь день, и к вечеру Инга наконец сумела спуститься с пологого учебного склона без единого падения, хотя лицо её всё ещё оставалось напряжённым, будто победа над собственным неумением далась ей куда труднее, чем полагалось для обычной первой тренировки.

— Завтра переходим на синюю трассу, — сказал Ацамаз, помогая ей снять лыжи у подножия. — Готовы?

— Готова, — Инга кивнула решительно, хотя в голосе прозвучало сомнение, не до конца скрытое усилием воли.

На следующий день, поднимаясь вместе на кресельном подъёмнике к промежуточной станции, они разговорились впервые не о технике катания, а о чём-то постороннем — Инга, поглядывая на разворачивающийся под ногами вид на заснеженные склоны, вдруг спросила, какую музыку он обычно слушает во время таких подъёмов.

— Разную, — Ацамаз пожал плечами, доставая телефон. — Вот, например, сейчас в плейлисте.

Он протянул ей один наушник, и оба некоторое время сидели молча, слушая одну и ту же песню, покачиваясь на кресле над белым простором горного склона.

— Хороший вкус, — заметила Инга с лёгкой улыбкой, впервые за два дня выглядевшей искренней, а не вымученной.

— Взаимно, — ответил Ацамаз, кивнув на её телефон, где она тут же показала собственный плейлист, оказавшийся неожиданно похожим на его собственный.

С каждым днём занятия становились чуть менее формальными — между отработкой поворотов и торможений находилось время для коротких разговоров о всякой ерунде: о неудобной горнолыжной обуви, о забавных падениях других туристов, замеченных со стороны, о местных котах, беспардонно клянчащих еду у кафе на нижней станции.

Про личную жизнь Инга не рассказывала прямо, но однажды, когда они в очередной раз поднимались на подъёмнике, она обронила вскользь, глядя куда-то вдаль:

— Мы должны были ехать сюда вдвоём. Тур ещё в сентябре бронировали.

— А что случилось? — осторожно спросил Ацамаз, не желая давить, но и не в силах промолчать.

— Разошлись, — Инга пожала плечами с наигранным равнодушием, которое не обмануло инструктора ни на секунду. — Тур уже был оплачен, отменять не хотелось. Решила, поеду одна, назло всем обстоятельствам.

Ацамаз промолчал, не находя сразу подходящих слов, но что-то в этом коротком признании отозвалось в нём куда сильнее, чем обычные жалобы клиентов на усталость или боль в мышцах после первого дня катания, — будто за упрямой решимостью этой женщины скрывалось нечто, что он, сам того не замечая, начинал понимать слишком хорошо.

На четвёртый день Ацамаз повёл Ингу на первую в её жизни красную трассу — она уверенно освоила синие спуски, и, по всем правилам обучения, пришло время для более серьёзного испытания.

Первая половина пути прошла хорошо — Инга уверенно вписывалась в повороты, а Ацамаз, катясь чуть впереди, то и дело оборачивался, проверяя, не отстала ли она. Но на середине трассы, там, где склон резко уходил вниз, открывая особенно крутой участок с видом на пропасть за краем горы, Инга вдруг остановилась, воткнув палки в снег, и замерла неподвижно.

— Не могу, — сказала она, когда Ацамаз подъехал ближе, и в голосе её впервые за все дни занятий прозвучал настоящий, неприкрытый страх. — Не могу двигаться дальше, слишком круто.

— Всё в порядке, — начал он привычную фразу, но осёкся, глядя на её побелевшее лицо, стиснутые на палках пальцы, — обычные слова поддержки казались сейчас неуместными, слишком формальными для того, что он видел перед собой.

Он остановился рядом, не торопя её, и, вместо того чтобы командовать дальнейшими действиями, вдруг сказал совсем другое, чего никогда прежде не говорил клиентам:

— Знаете, я тоже боюсь высоты. Не любого спуска, конечно, но вот такие крутые участки — до сих пор что-то внутри сжимается, хоть и катаюсь который год.

Инга удивлённо посмотрела на него, забыв на мгновение о собственном страхе.

— Вы серьёзно? — спросила она недоверчиво. — Вы же инструктор.

— Инструктор, — согласился Ацамаз, — но страх этот никуда не девается совсем, я давно понял. Просто со временем учишься спускаться вместе с ним, а не против него. Не побеждать, а просто идти рядом, как с попутчиком, который тебе не нравится, но от которого никуда не деться.

Инга молчала, глядя то на крутой склон впереди, то на инструктора, стоявшего рядом с непривычной для их отношений открытостью во взгляде.

— Хорошо, — сказала она наконец, тихо, но решительно. — Тогда идёмте вместе.

Ацамаз кивнул, и они начали спуск бок о бок — медленнее обычного, осторожнее, чем позволяла его профессиональная привычка, но Инга, чувствуя его присутствие рядом на каждом повороте, впервые за весь день двигалась не с прежним отчаянным напряжением, а с чем-то похожим на настоящее доверие, будто страх её, никуда не исчезнувший полностью, наконец нашёл себе попутчика, с которым было не так одиноко его нести.

Оставшийся путь до подножия они прошли уже без остановок, а внизу, отстегнув лыжи, Инга долго стояла молча, будто до сих пор не веря, что справилась.

— У вас получилось, — сказал Ацамаз, наблюдая за ней с искренней, неподдельной радостью, какой давно не испытывал на подобных занятиях.

— У нас получилось, — поправила она его тихо, и в этой поправке было больше, чем простая вежливость.

В последний вечер её пребывания на курорте, когда группы разошлись, а склоны опустели, окрашиваясь синеватыми сумерками, Ацамаз нашёл Ингу в кафе у нижней станции, где она пила чай.

— Хотите увидеть кое-что перед отъездом? — спросил он, останавливаясь у её столика.

— Что именно? — Инга удивлённо подняла глаза.

— Закат со смотровой площадки у ледника, — сказал он. — Подъёмник ещё работает полчаса, можем успеть подняться.

Инга посмотрела на него внимательно, будто оценивая, что кроется за этим предложением, но потом просто кивнула, поднимаясь из-за стола.

Они поднялись на кресельном подъёмнике почти в полной тишине, а на смотровой площадке у Сказского ледника их встретил вид, ради которого стоило проехать полстраны, — розовеющие в последних лучах солнца вершины, растянувшиеся до самого горизонта.

— Красиво, — прошептала Инга, забыв на мгновение обо всём остальном.

— Красиво, — согласился Ацамаз, но смотрел он не столько на горы, сколько на неё саму, на лицо, освещённое закатным светом, впервые за эту поездку совершенно спокойное, без прежнего напряжения.

— Спасибо вам, — сказала она наконец, поворачиваясь к нему. — Не только за лыжи. За то, что не побоялись рассказать про свой страх тоже. Не знаю, справилась бы я иначе.

Ацамаз улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло, которого не было уже давно, — три сезона однообразной работы, а эта женщина за несколько дней вернула ему то самое чувство, ради которого он когда-то начинал учить людей кататься на лыжах.

— Может, ещё вернётесь в Цей, — сказал он, не решаясь сказать прямо то, что чувствовал на самом деле.

— Может, и вернусь, — Инга посмотрела на него с лёгкой, обещающей улыбкой.

Они стояли рядом ещё долго, пока последние лучи солнца не скрылись за горами, а внизу зажглись первые огни курортных построек, — и оба, не произнося больше ни слова, понимали без всяких объяснений, что эта поездка обернулась для каждого чем-то куда более важным, чем просто урок катания на лыжах.