Обида Сослана

Анатолий Романов

Там, где дорога в Дигорском ущелье раздваивается — одна тропа бежит к дальним вершинам Уаллагкома, другая сворачивает к Стур-Дигору, — стоит на распутье низкий каменный курган с покатой земляной крышей. Люди из села Мацута, что раскинулось неподалёку на берегу быстрого Уруха, знали это место с колыбели и называли его просто — склеп Сослана.

Говорили, будто там, под слоем дёрна и старого известкового раствора, вот уже много веков спит сам Сослан — тот самый нарт, чьи подвиги пели старики долгими зимними вечерами у очага, чьим именем клялись мужчины перед битвой и чьим примером стыдили ленивых мальчишек. Сослан при жизни своей защищал народ так, что враги боялись одного его имени больше, чем целого войска, а когда пришёл его час, велел похоронить себя не абы как, а с умом — построить склеп с тремя окнами: одно на восток, встречать солнце поутру, другое на запад, провожать его на покой, а третье наверху, чтобы полуденный свет падал прямо на каменное ложе героя.

Вместе с ним положили в склеп лук его и стрелы, оружие, не подводившее нарта ни разу за долгую боевую жизнь, — и с той поры повелось у жителей Мацуты поверье, крепкое, как сама гора: если враг подступит к сёлам, стоит только прийти к склепу да крикнуть громко условленные слова, и Сослан, заслышав зов, поднимется снова, отряхнёт с плеч вечный сон и выйдет защищать тех, кто позвал его по праву крайней нужды.

Жила в те времена в Мацуте девушка по имени Алана — быстрая на ногу, острая на язык, из тех, что смеются громче всех на сельских праздниках и первыми затевают шалости, за которые потом отвечать приходится всем разом. Слышала она предание о Сослане с самого детства, слышала не раз и не два, но своими глазами чуда так и не видела — ведь, слава богам, врагов давно не было, и склеп стоял себе тихо на распутье, зарастая мхом да полевыми цветами, безмолвный и неприкосновенный.

— А правда, что он и вправду встаёт? — спрашивала Алана у старших, щурясь недоверчиво. — Или сказки это одни, чтобы детей пугать да слушаться заставлять?

Старики хмурились на такие вопросы, отвечали уклончиво — мол, не для того предание хранится, чтобы его проверять почём зря, — но Алану подобные ответы только сильнее раззадоривали, а любопытство её, как вода в горной реке по весне, копилось и копилось, ожидая часа, чтобы прорваться наружу.

Случилось это в конце лета, когда девушки Мацуты собрались у реки постирать бельё, а после, закончив дела, присели отдохнуть на плоских камнях, разговаривая о том о сём, покуда солнце клонилось к закату.

— А я вот что думаю, — сказала Алана, отбросив мокрую косу за спину. — Пойдёмте к склепу Сослана да крикнем условленные слова. Посмотрим своими глазами, правда ли встаёт герой или сказки всё это.

Подруги её испуганно переглянулись.

— Да ты что, — зашептала одна, по имени Заира, — разве можно тревожить нарта попусту? Грех это, худом обернётся.

— Каким худом? — Алана рассмеялась легко, без всякой опаски. — Подойдём, крикнем, а он и не выйдет вовсе, коли врага настоящего нет. Что тут дурного?

— А если выйдет? — спросила другая девушка, Дзерасса, испуганно кутаясь в платок, хотя вечер стоял тёплый.

— Тем интереснее будет, — Алана уже поднималась с камня, отряхивая подол платья. — Идёмте, чего вы, будто маленькие. Один разок всего, никто и не узнает.

Подруги мялись, переглядываясь, но идти следом за бойкой Аланой было привычнее, чем спорить с ней, — так уж повелось с детства, что она вела, а прочие тянулись, боясь показаться трусихами перед самой смелой в округе.

Они прошли через село, минуя дворы, где хозяйки уже разжигали вечерние очаги, и вышли на распутье дорог, туда, где на фоне гаснущего неба темнел силуэт склепа — приземистый, будто вросший в саму землю, с покатой крышей, поросшей травой и мелкими цветами, качавшимися от вечернего ветра.

Алана остановилась в нескольких шагах от каменного входа, разглядывая арочный лаз, темневший в стене, будто вход в саму преисподнюю.

— Ну как условленные слова говорить, помните? — спросила она шёпотом, хотя ещё минуту назад держалась куда увереннее.

— Помню, бабка рассказывала, — тихо отозвалась Заира. — "Вставай, Сослан! Враги идут!"

Алана поглядела на подруг, на их бледные, испуганные лица, и что-то в груди у неё дрогнуло — то ли последний отблеск здравого смысла, то ли, напротив, азарт, подстёгнутый их страхом, — но отступать перед собственными спутницами казалось ей позорнее любой опасности.

— Раз, — прошептала она, набирая полную грудь воздуха, — два...

— Три! — крикнула Алана в полный голос, обращаясь прямо к тёмному лазу склепа. — Вставай, Сослан! Враги идут!

Слова эти разнеслись над распутьем, отразились от ближних скал коротким эхом и растаяли в вечернем воздухе. Подруги её замерли, вцепившись друг в друга, а сама Алана, испугавшись собственной смелости, невольно отступила на шаг назад.

Сперва не случилось ничего. Ветер всё так же качал траву на покатой крыше склепа, где-то вдалеке мычала корова, возвращавшаяся с пастбища домой, и на мгновение девушкам показалось, что дурная затея эта так и останется пустой шалостью, о которой можно будет посмеяться после.

Но тут земля под ногами вздрогнула — не сильно, будто глубоко под землёй ворочался кто-то огромный, просыпаясь после долгого, спокойного сна. Камни в основании склепа скрипнули, будто задвигались сами по себе, а из тёмного арочного лаза донёсся тяжёлый, протяжный вздох, похожий одновременно и на стон, и на рычание пробуждающегося зверя.

— Он идёт! — взвизгнула Дзерасса, отшатываясь.

Земляная крыша склепа приподнялась едва заметно, будто под ней ворочалось нечто живое, стряхивая с себя вековую пыль, и из глубины донёсся голос — глухой, тяжёлый, будто исходящий не из человеческой груди, а из самого камня:

— Кто зовёт меня? Где враг, что подступил к моему народу?

Голос этот прокатился над распутьем дорог такой силой, что деревья вокруг задрожали листвой, а девушки, минуту назад смеявшиеся над собственной смелостью, теперь стояли ни живы, ни мертвы, не в силах вымолвить ни слова.

Алана, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле, попятилась, глядя на тёмный проём, откуда вот-вот должен был появиться сам легендарный герой — не в песнях и рассказах, а наяву, во плоти, готовый к битве, которой не было и в помине.

— Бежим, — прошептала она, поворачиваясь к подругам, — скорее, пока не поздно.

Но подруги уже бежали сами, без всяких уговоров, — платья их мелькали белыми пятнами в сгущавшихся сумерках, а Алана, оглянувшись напоследок, увидела, как из склепа медленно поднимается могучая фигура, оглядывающая пустую дорогу, мирно пасущийся скот на дальнем лугу и совершенно не находящая среди этой тихой вечерней картины ни единого следа вражеского войска, ради которого её потревожили.

Сослан выпрямился во весь свой немалый рост, и последние отблески заката легли на его широкие плечи, на доспехи, потемневшие от долгого лежания в земле, на лицо, суровое и усталое одновременно. Он медленно обвёл взглядом распутье дорог — пустую тропу, уходящую к дальним вершинам, тихий вечерний луг, где паслись овцы, не подозревая ни о какой опасности, — и не нашёл нигде ни единого врага, ни единого повода для тревоги, что подняла его из векового покоя.

— Где же вы, — произнёс он тихо, будто самому себе, — те, что звали меня на битву?

Ответом ему было лишь удаляющееся эхо девичьих шагов, торопливо стучавших по каменистой тропе в сторону села, да смех, донёсшийся издалека, — смех испуганный, нервный, какой бывает у детей, застигнутых за озорством и убегающих от последствий собственной проделки.

Сослан долго стоял неподвижно, вслушиваясь в эту удаляющуюся тишину, и по мере того, как затихали последние отзвуки, лицо его менялось — не гневом, не яростью, каких можно было ожидать от потревоженного напрасно героя, а чем-то более глубоким и горьким, похожим на боль от старой раны, вдруг напомнившей о себе спустя долгие годы.

Он вспомнил все битвы, в которых сражался при жизни, все крики о помощи, что заставляли его хвататься за оружие без промедления, всю ту веру, что народ его вкладывал в простые слова, произнесённые у этого самого склепа, — веру, что должна была служить последней защитой в час настоящей беды, а не забавой для скучающих девичьих сердец.

— Значит, вот чем стало моё имя теперь, — прошептал он, глядя на опустевшую дорогу. — Не щитом от врага, а поводом для смеха у реки.

Он медленно повернулся к своему склепу, туда, где темнел арочный проём, ведущий обратно в вечный покой, и в этом движении не было ни ярости, ни жажды мести — только тяжёлая, безмолвная усталость человека, чья вера в собственную нужность оказалась подорвана одним-единственным, необдуманным криком.

— Больше не зовите меня на помощь, — сказал он тихо.

С этими словами Сослан шагнул обратно в темноту склепа, и земля вновь сомкнулась над ним так же плавно, как расступилась минуту назад, — трава на покатой крыше выпрямилась, будто ничего и не случилось, а вечерний ветер продолжил качать полевые цветы, растущие среди старых камней, храня в себе единственное свидетельство того, что произошло здесь на закате.

Прошло много лет. Алана давно вышла замуж, вырастила детей, а история её девичьей проделки превратилась в Мацуте в тихую, почти забытую байку, о которой вспоминали разве что старухи, качая головами, — мол, вот что бывает, коли играть с тем, что играть не годится.

Но однажды в ущелье действительно пришла беда — с гор спустился враг, о котором давно предупреждали дозорные, и селение, испуганное близкой опасностью, вспомнило старое предание разом, будто оно только и ждало своего часа.

Старейшины Мацуты, седые, повидавшие немало на своём веку, собрались у распутья дорог, туда, где темнел приземистый склеп с покатой крышей, поросшей травой. Они пришли не забавы ради, а с настоящим, тяжёлым страхом за судьбу своих семей, за детей и стариков, за само селение, которому грозила разоряющая рука неприятеля.

— Вставай, Сослан, — произнёс старший из них, голос его дрожал не от притворства, а от искреннего отчаяния, — враги идут, помоги нам, как помогал предкам нашим!

Слова эти разнеслись над распутьем так же, как когда-то давно, отразились от скал коротким эхом — и стихли, растворившись в напряжённой тишине. Земля не дрогнула. Камни в основании склепа остались неподвижны. Ветер всё так же качал траву на покатой крыше, безучастный к отчаянному зову людей, ожидающих чуда.

Прошла минута, другая, третья — а склеп молчал, будто и вовсе не слышал призыва, будто память о том давнем, обманном крике оказалась крепче любой новой мольбы, произнесённой годы спустя с самым искренним сердцем.

— Не выйдет он больше, — прошептала одна из старух, стоявшая поодаль, и в голосе её звучало не удивление, а горькое, застарелое знание. — Обидели его однажды, вот и весь сказ.

С той поры селение справлялось со своими бедами своими силами, как справляются люди, лишившиеся однажды дарованной свыше защиты, — а историю про Алану и её девичью шалость стали рассказывать уже не как забавный случай для смеха у вечернего костра, а как предостережение всем, кто приходит после: не всякую веру, единожды подорванную, можно вернуть обратно простыми словами раскаяния, сколько бы лет ни минуло с того дня, когда её впервые растратили попусту.