Герой замка «Фрегат»

Марина Ишутина

23 мая, вторник

Выехал из Владикавказа в семь утра, чтобы успеть до полудня добраться в Ханаз. Асфальт закончился где-то через час пути, дальше пошла грунтовка — трясло так, что диктофон, лежавший на соседнем сиденье, дважды подпрыгивал до потолка. Хорошо хоть внедорожник взял в аренду заранее, сам бы не рискнул на такой дороге.

Задача на сегодня простая на бумаге и, подозреваю, куда более сложная на деле: получить подпись Тамерлана Цаллаева, последнего прямого потомка рода, владевшего замком «Фрегат» с четырнадцатого века. Без этой подписи, как выяснилось на прошлой неделе, разрешение от Комитета по охране культурного наследия силы не имеет — есть какая-то местная договорённость, негласная, но железная: земля вокруг руин формально государственная, а вот моральное право решать, кто там ходит с камерами, всё ещё остаётся за семьёй.

Режиссёр торопит — натурные съёмки назначены через две недели, декорация нужна именно эта, замену искать поздно. Сценарист, помнится, специально переписывал финальную сцену под силуэт этой башни, когда увидел фотографии на разведке локаций полгода назад. Форма действительно необычная — издалека замок и правда похож на корабль, будто выброшенный штормом на скалистый уступ и там окаменевший.

В машине по дороге ещё раз пролистал документы: письмо от Комитета, план съёмочного дня, страховку на случай повреждения территории, даже проект компенсации за пользование землёй. Всё выглядит убедительно на бумаге. Осталось выяснить, убедит ли это человека, который, по словам местных, уже дважды отказывал прежним съёмочным группам без объяснения причин.

Село Ханаз показалось из-за поворота неожиданно — десяток домов, прилепившихся к склону на высоте под две тысячи метров, а выше, на скальном гребне, действительно виднелся силуэт замка, будто корабль, застывший на вечном приколе среди облаков.

Спросил у первого встречного, где найти дом Цаллаевых. Мужчина средних лет, чинивший забор у обочины, кивнул в сторону крайнего дома и добавил без особой охоты: «Тамерлан гостей не жалует, особенно из города». Ну что ж, посмотрим.

23 мая, вторник, продолжение

Дом Тамерлана Цаллаева оказался крепким, ухоженным строением на самой окраине села, с аккуратным огородом и старой яблоней у калитки. Хозяин вышел навстречу ещё до того, как я успел постучать, — высокий сухощавый старик лет семидесяти пяти, с прямой спиной и взглядом, в котором не читалось ни капли той приветливости, на которую я рассчитывал.

— Из Владикавказа? — спросил он, не здороваясь, окидывая взглядом мою машину с городскими номерами.

— Да, здравствуйте. Заур, помощник режиссёра, — представился я, протягивая руку, которую он пожал коротко, без особого энтузиазма. — Мы снимаем фильм, хотели бы попросить разрешения на съёмки у замка.

— Уже знаю, — Тамерлан скрестил руки на груди. — Из района звонили, предупреждали.

— Тогда вы, наверное, в курсе всех формальностей, — я достал из портфеля папку с документами. — У нас есть разрешение от Комитета по охране наследия, страховка территории, компенсация предусмотрена за использование...

— Не о том разговор, — перебил он резко, даже не взглянув на протянутые бумаги.

— Простите? — я растерялся, не ожидая такого прямого отказа обсуждать сами условия.

— Бумаги ваши мне без надобности, — сказал Тамерлан, и в голосе его прозвучало не раздражение, а нечто более тяжёлое, похожее на застарелую усталость. — Комитет пусть хоть десять печатей ставит, земля государственная, вы правы. Только замок этот не просто камни, молодой человек. Не будет там ваших актёров с фонарями бегать, не позволю.

— Мы бережно относимся к объектам, у нас опыт работы на исторических локациях, — попытался я объяснить, чувствуя, как разговор скатывается совсем не туда, куда я рассчитывал. — Никакого вреда стенам не причиним, всё согласовано с реставраторами.

— Дело не в стенах, — Тамерлан покачал головой, и что-то в его лице на мгновение дрогнуло, прежде чем снова застыть в прежней непреклонности. — Идите себе, молодой человек. Разговор окончен.

Он развернулся и пошёл обратно к дому, не дожидаясь дальнейших уговоров, а я остался стоять у калитки с бесполезной теперь папкой документов в руках, понимая, что все мои аргументы, отработанные на десятках подобных переговоров, здесь просто не сработали — и я даже не понял толком почему.

24 мая, среда

Всю ночь думал, как быть дальше. Звонить режиссёру с новостью об отказе не хотелось — до съёмок оставалось две недели, а альтернативной локации не было даже в запасном списке. Решил с утра всё же подняться к самому замку — не для того, чтобы делать снимки украдкой, а просто попытаться понять, что именно так задело старика в моих словах.

Путь оказался труднее, чем выглядел на фотографиях с разведки. Тропа шла по узкому каменному выступу, местами едва достаточному для одной ноги, а высота под ним — метров четыре, не меньше. Пожалел, что не взял более устойчивую обувь, но всё же добрался наверх, тяжело дыша от разреженного горного воздуха.

Замок вблизи производил совсем иное впечатление, чем на снимках, — не просто эффектная декорация, а нечто, вросшее в скалу так плотно, будто камни срослись со временем в единое целое. Трапециевидная башня возвышалась метров на пятнадцать, без крыши, с рваными проломами в верхней части кладки, а по стенам тянулись вертикальные трещины, слишком глубокие для обычного естественного разрушения.

Обходя основание башни, я неожиданно наткнулся на самого Тамерлана — тот сидел на камне у северной стены, разглядывая тёмный провал входа в подземелье, и не сразу заметил моё появление.

— Опять вы, — сказал он, поднимая голову, без прежней резкости в голосе, скорее с усталым удивлением.

— Простите, что без приглашения, — я остановился в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. — Хотел просто посмотреть на замок вживую. Понять, о чём вы говорили вчера.

Тамерлан долго молчал, разглядывая меня внимательно, будто взвешивая что-то про себя.

— Садитесь, раз пришли, — сказал он наконец, кивнув на соседний камень. — Расскажу, если хотите послушать. Только не для ваших бумаг это, для вас лично.

Я сел рядом, чувствуя, как утренняя досада от неудачных переговоров сменяется странным, неожиданным интересом — будто передо мной приоткрывалась дверь, о существовании которой я даже не подозревал накануне.

— Проломы эти видите, — Тамерлан указал на верхнюю часть кладки, — не время сделало. Штурм здесь был, настоящий, много веков назад. И держали его не декорации для чужого кино, а живые люди, кровь моих предков.

24 мая, среда, продолжение

Тамерлан поднялся с камня и медленно подошёл к тёмному провалу в северной стене башни — тому самому подземелью, которое я успел разглядеть ещё издалека.

— Идёмте, покажу кое-что, — сказал он, и в голосе его впервые за весь разговор не было прежней настороженности.

Вход в подвал оказался узким, полуразрушенным, а внутри — тёмное, сырое помещение, куда свет проникал только через небольшую щель в потолке. Тамерлан остановился у самого края, не заходя дальше, будто это место требовало от него особого, сдержанного уважения.

— Дед мой рассказывал, — начал он тихо, — что здесь держали пленников в старые времена. А в последнюю осаду, когда враги подступили совсем близко, последний защитник рода — прапрадед моего деда — спрятал в этих стенах что-то ценное. Что именно, никто уже не помнит точно, легенда со временем стирается, обрастает домыслами. Может, оружие родовое, может, драгоценности, а может, просто память семьи, завёрнутую в тряпицу.

— И что случилось с ним самим? — спросил я, чувствуя, как холодок пробегает по спине, вовсе не от сырости подвала.

— Погиб здесь же, защищая замок до последнего, — Тамерлан кивнул на проломы в стене над нами. — Враги вошли через эти самые бреши. С тех пор в нашей семье это место не просто памятник архитектуры для путеводителей. Это могила без могилы, если понимаете, о чём я.

Я молчал, чувствуя, как мои утренние аргументы про страховку и компенсацию рассыпаются, будто ненужный сор перед тем, что я только что услышал.

— Понимаю, — сказал я тихо. — Простите, что вчера пытался решить это бумагами.

— Не вы первый, — Тамерлан пожал плечами без прежней резкости. — Все с бумагами приходят. А место это бумагами не измеришь. Каждый раз, когда сюда приезжают снимать чью-то выдуманную историю, мне кажется, будто настоящую историю моих предков просто... затаптывают, ради красивой картинки для чужих глаз.

Я стоял у входа в подземелье, глядя на старика, чьё лицо в полумраке казалось высеченным из того же камня, что и стены вокруг, и впервые за годы работы локейшн-скаутом почувствовал не азарт найденной удачной декорации, а нечто похожее на стыд за собственную профессиональную слепоту — за привычку видеть в древних стенах лишь эффектный фон, забывая, что для кого-то это по-прежнему живая, непрошедшая боль.

24 мая, среда, окончание

Мы вышли из подвала обратно на свет, и я долго молчал, обдумывая то, что услышал, — прежние аргументы о съёмках казались теперь совсем неуместными, будто предложить их сейчас значило бы просто не расслышать всего сказанного.

— Тамерлан... — начал я осторожно, — а что, если мы не будем прятать вашу историю за декорацией, а сделаем наоборот?

Старик посмотрел на меня с недоумением, ожидая, видимо, очередных уговоров про компенсацию.

— В сценарии есть финальная сцена, для которой изначально искали именно этот замок как фон, — продолжил я. — Но что, если вместо простого фона мы снимем сцену, основанную на реальной истории вашего рода? С упоминанием в титрах, с настоящим именем защитника замка, если вы позволите его назвать. Не выдумка вместо памяти, а сама память, показанная людям, которые иначе никогда о ней не узнают.

Тамерлан долго молчал, разглядывая проломы в стене над нашими головами, будто советуясь с кем-то, кого там уже давно не было.

— Дед мой всю жизнь боялся, что имя это забудется совсем, — сказал он наконец тихо. — Внуков у меня нет, кто расскажет дальше, когда меня не станет? А тут, выходит, целый фильм посмотрят люди, которых я никогда не увижу.

— Мы согласуем с вами каждую деталь, — пообещал я. — Ничего не исказим, что вам дорого.

Тамерлан ещё раз обвёл взглядом стены замка, потом посмотрел на меня уже другим взглядом — без прежней непреклонности, скорее с осторожным, но настоящим доверием.

— Хорошо, — сказал он. — Подпишу вашу бумагу. Только с одним условием — сначала сами послушаете всё, что дед мне рассказывал, до последнего слова, а сценарист ваш пусть напишет так, как было, а не как красивее для кино.

— Договорились, — я протянул руку, и на этот раз старик пожал её крепко, без прежней холодности.

Спускаясь обратно по узкому скальному выступу тем же вечером, я думал уже не о сроках съёмок и не о бюджете сцены, а о том, как расскажу режиссёру эту историю, — не как досадную задержку в графике, а как находку куда более ценную, чем просто эффектный вид на камеру. В блокноте, том самом, что трясся весь путь на соседнем сиденье машины, появилась новая запись, размашистая, наспех: «Вернулся не с подписью. Вернулся с историей».