семитский ʾilāh- и еврейский אלהים

Семитское *ʾilāh- и еврейское אלהים: от множественного числа «боги» к единственному числу «Бог»

Benjamin D. Suchard

Библейское еврейское слово אלהים имеет форму множественного числа. Однако семантически и синтаксически оно может быть как множественным, так и единственным числом. Основу этого существительного можно реконструировать как * ʾilāh-. Как уже отмечал Велльхаузен, это выглядит как сломанное множественное число слова *ʾil-, протосемитского слова для «бог». В этой статье берётся наблюдение Велльхаузена и используется для объяснения морфологии множественного числа еврейского אלהים. Я утверждаю, что *ʾilāh- следует реконструировать с избыточными суффиксами множественного числа в некоторых частях парадигмы. Эта реконструированная парадигма сохранилась практически без изменений в архаичном библейском иврите. Реконструированная парадигма также объясняет почти полную замену *ʾil- на *ʾilāh- в арамейском и арабском языках и позволяет нам пересмотреть причины связи между лексемой «бог» и множественным числом. Следовательно, более ранние предположения, рассматривающие множественное число אלהים как отражение до-яхвистского политеизма или как маркер абстрактности, больше не являются обоснованными.

Три слова в еврейской Библии, и мы сталкиваемся с хорошо известной головоломкой. Слово אלהים (Быт. 1.1) имеет окончание мужского рода множественного числа (далее: мн.ч.) и, таким образом, морфологически является множественным числом. Тем не менее, оно и синтаксически, и семантически является единственным числом: предшествующий глагол ברא «он создал» показывает единственное число, а значение существительного — «Бог», а не «боги». Это норма для библейского иврита (БИ) в целом, где единственное число «бог/Бог» выражается морфологически множественным числом אלהים гораздо чаще, чем морфологически единственным числом אלוה. Последняя форма в основном ограничена архаичной и архаизирующей поэзией, а также книгами, написанными на поздне-библейском иврите (LBH),1 где она может быть калькой арамейского. 2

Родственные слова для «бог» встречаются в арамейском אֱלהָּ (библейский арамейский), alåh-å (сирийский) 3 и т. д.; в классическом арабском (CA) ʾilāh-; и в сабайском и минайском (оба древне-южноаравийские: ASA) ʾlh-. 4 Все они совместимы с прото-западносемитской или прото-центрально-семитской реконструкцией как *ʾilāh-.

В некоторых языках h появляется только во множественном числе. Катабанский (ASA) имеет ʾlh- ‘боги’ (с окончаниями и суффиксами множественного числа, например, именительный падеж ʾlh-w ‘боги чего-либо’) в дополнение к единственному числу ʾl-. 5 В хадрамитском (также ASA) есть ʾlh-y ‘боги чего-либо’ (единственное число не засвидетельствовано). А в угаритском есть h в ı͗lh-t ‘богини’, множественное число от ı͗l-t. 6 Женские роды с h, такие как CA ʾilāh-at-, также встречаются в большинстве языков, которые подтверждают формы мужского рода с h; я оставляю их вне обсуждения здесь, так как их можно легко объяснить как производные от мужского рода. 7 Таким образом, формы единственного и множественного числа, очевидно отражающие *ʾilāh-, широко засвидетельствованы. Эти формы контрастируют с протосемитским словом для «бог», которое можно надёжно реконструировать как *ʾil-. Это ясно из таких рефлексов, как аккадское il-, угаритское ı͗l, сабейское ʾl, BH אל и мехри (современный южноаравийский язык: MSAL) ʾāl (Kogan, 2015: 180). Каково же тогда происхождение *ʾilāh- и как оно связано с *ʾil-?

Объяснение дополнительного *-āh-, которое можно увидеть в *ʾilāh-, уже было выдвинуто Юлиусом Велльхаузеном (1901: 699–700). Объяснение Велльхаузена основано на различных способах образования множественного числа существительных, засвидетельствованных в семитских языках. В таких языках, как иврит, арамейский и аккадский, доминирующей стратегией является добавление специального суффикса множественного числа к основе существительного, как в случае с sg. סוס: пл. סוסים 'лошадь(и)', сг. פרה: пл. פרות ‘корова(ы)’. Они известны как «внешние множественные числа».

Такие языки, как арабский, геэз (классический эфиопский), ASA и MSAL дополнительно образуют то, что известно как «внутренние» или «разбитые множественные числа». Они образуются путём вставки радикальных согласных основы единственного числа в новую модель гласных. Это приводит к форме множественного числа, которая не имеет никаких специальных окончаний множественного числа, хотя женский суффикс единственного числа может быть добавлен или потерян: сравните CA ед. ч. malik- : мн. ч. mulūk- «царь(и)», ед. ч. kalb- : мн. ч. kilāb- «собака(и)» или геэз ед. ч. hagar : мн. ч. ʾahgūr «город(а)», ед. ч. nǝgūś : мн. ч. nagaś-t «царь(и)». Таким образом, только основа отмечает разбитые множественные числа как множественное число. Кроме того, некоторые формы множественного числа отмечены как использованием морфологически отличной основы множественного числа, так и внешними окончаниями множественного числа, что приводит к «двойному маркированному множественному числу»; сравните BH «segolates», такие как ед. ч. עבד < *ʿabd- : мн. ч. עבדים < *ʿabad-īma ‘раб(ы)’ и другие остаточные модели множественного числа, такие как ед. ч. פסל < *patsl- : мн. ч. פסילים < *patsīl-īma ‘идол(и)’ (об этом типе см. Ben-David, 1972; Kutscher, 1974: 379). Сломанные формы множественного числа оставили лишь скудные следы в иврите. 8 Соответственно, мы можем задаться вопросом, встречались ли они когда-либо у предка иврита вообще.

Сеголатные формы множественного числа часто воспринимались как наиболее значимый остаток системы сломанного множественного числа BH, которая затем должна была добавить избыточное внешнее окончание множественного числа (например, Huehnergard, 1991: 284; Ratcliffe, 1998: 154–58). Но вставка *-a- в их основу множественного числа может быть объяснена фонологически, как недавно утверждали Suchard and Groen (2021): в раннем предшественнике протосемитского *a служила для разрыва недопустимого скопления согласных, как в до-протосемитском *ʿabd-w-i- ‘рабы (косвенно)’ > *ʿabad-w-i- > протосемитском *ʿabad-ī(-na). Потеряв сеголатные формы множественного числа, мы в лучшем случае остались с горсткой рудиментарных сломанных форм множественного числа в BH (см. Примечание 8). Однако сломанные формы множественного числа можно восстановить для более древних стадий семитских языков, от которых произошёл иврит. В то время как некоторые сломанные модели множественного числа ограничены так называемыми «южносемитскими» языками (т. е. всеми, кроме восточно- и северо-западно-семитских) и могут представлять собой пост-протосемитское новшество, которое распространилось из языка в язык посредством заимствования (Ratcliffe, 1998), другие виды сломанных форм множественного числа оставили следы в языках, которые обычно образуют только внешние формы множественного числа (например, аккадский; Huehnergard, 1987: 181–88). Это наиболее отчетливо видно в случае сирийских ḫemr-å «ослы» и qury-å «города», которые показывают изменение в структуре основы по сравнению с их единственным числом (ḫmår-å, qri-ṯå) и склоняются как единственное число (эмфатическое окончание -å, а не множественное число -ȩ или -åṯå). Эти особенности по определению делают их ломаными множественными числами. Эта классификация подтверждается возможностью формального соединения их с родственными словами в арабском языке, которые также являются ломаными множественными числами: ḥumur- и quray-, 9 соответственно.

Поскольку сирийский язык, по всем данным, более тесно связан с ивритом, чем с арабским (Kogan, 2015: 227–48), из этого следует, что сломанные формы множественного числа также встречались в какой-то момент в предыстории иврита; как и в сирийском, они были в основном утеряны, но вполне могли оставить отдельные рефлексы здесь и там.

Велльхаузен (1901) отмечает, что основа *ʾilāh- имеет форму моделисломанного множественного числа, засвидетельствованную во многих арабских формах, таких как rigˇāl- ‘мужчины’ (ед. ч. ragˇul-). Когда формы сломанного множественного числа такого типа образуются от существительных всего с двумя радикальными согласными, h может быть добавлен в качестве третьего радикала: сравните ед. ч. šaf-at- : мн. ч. šifāh- ‘губа(ы)’ или ед. ч. māʾ- (< *māy-) : мн. ч. miyāh- ‘вода(ы)’. Эта модель также может быть засвидетельствована в арамейском языке с добавлением внешнего окончания множественного числа, превращающего эти сломанные множественные числа в дважды отмеченные множественные числа: сравните библейские арамейские формы, такие как ед. ч. אַביִ ‘мой отец’ : мн. ч. אֲבָהָתִי ‘мои предки’ и ед. ч. שֻׁם ‘имя’ : мн. ч. שְׁמהָתָ ‘имена’; основы множественного числа могут происходить от таких протоформ, как *ʾibāh-āt- и *simāh-āt- соответственно.

Это использование *h в качестве третьего радикала в *CiCāC- ломаных множественных числах предполагает, что *ʾilāh- изначально могло быть основой множественного числа двусогласного существительного *ʾil-. Далее Велльхаузен предполагает, что двойная маркировка множественного числа, наблюдаемая в еврейском ʾĕlōh-īm и (библейском) арамейском ʾĕlāh-īn и т. д. ‘боги’, является изначальной. (Библейское) арамейское אֱלהָּ и арабское ʾilāh- (а также сабайское и минайское ʾlh) затем отражают обратное формирование (Hock 2022: 223–24), создание новой базовой формы, смоделированной по образцу того, что обычно является производной частью парадигмы: на основе дважды маркированного множественного числа *ʾilāhū- 10 носителей языка создали новую форму единственного числа *ʾilāh- по аналогии с существительными с одиночно маркированным внешним множественным числом. Это объяснение убедительно объясняет дополнительный *-āh-, а также родство формы *ʾilāh- с множественным числом (Kogan, 2015: 180n508) и было принято выдающимися семитами, такими как Карл Брокельманн (1908: 334), Джон Хюнергард (2005: 191) и Леонид Коган (2015: 179–80). Однако оно оставляет некоторые вопросы без ответа. Хотя некоторая связь между изначальной функцией *ʾilāh- как основы сломанного множественного числа и морфологией множественного числа единственного числа אלהים кажется вероятной, объяснение Велльхаузена не проясняет, как могла возникнуть еврейская форма.

Напомним, что формы сломанного множественного числа обычно не принимают внешних окончаний множественного числа. Кроме того, следует ли рассматривать замену единственного числа *ʾil- предполагаемым обратным образованием *ʾilāh- в арамейском и арабском языках просто как парадигматическое выравнивание, которое могло пойти в любом направлении, или мы можем найти более веские причины, по которым эти языки, в частности, отказались от протосемитской формы основы?

В этой статье я предполагаю, что *ʾilāh- возник как истинное сломанное множественное число *ʾil- и претерпел сдвиг в значении с «богов» на «бог». Первоначально он не принимал внешних окончаний множественного числа во всей парадигме. Вопреки предположению Велльхаузена, он не был дважды отмечен в абсолютном или конструктном состоянии. Однако, как я утверждаю, все формы сломанного множественного числа изначально имели избыточные внешние окончания множественного числа перед местоименными суффиксами, что все еще можно увидеть в связующей гласной форм геэз, таких как ʾahgūr-ī-hā ‘ее города’ и подобных формах MSAL, обсуждаемых ниже.

Таким образом, основа сломанного множественного числа *ʾilāh- имела бы двойную маркировку множественного числа только перед местоименными суффиксами, реконструкция, которая получает сильное подтверждение от засвидетельствованной парадигмы этого существительного в архаичном библейском иврите. Различные изменения, которые претерпело склонение форм смломанного ножественного числа в иврите, арамейском и арабском языках вместе со значением единственного числа слова, объясняют использование морфологически множественного числа אלהים в иврите по сравнению с морфологически единственными формами в других языках.

Основываясь на этой морфологической реконструкции, мы можем затем рассмотреть различные возможные причины семантического сдвига от «богов» к «богу» свежим взглядом, включая более ранние предположения о политеистическом происхождении, изначально абстрактном значении «божественности» и אלהים как множественного числа величия, а также пересмотреть возможные параллельные изменения в геэз, финикийском и амарнском ханаанском языках.

Морфология божественного : реконструкция *ʾilāh-

Формально идентификация Велльхаузеном *ʾilāh- как основы сломанного множественного числа привлекательна. Но там, где форма засвидетельствована без внешних окончаний множественного числа, как в арамейском и арабском языках, значение — единственное число «бог», а не «боги», как ожидается от сломанного множественного числа. Возможно, поэтому Велльхаузен предполагает, что основа с *-āh- изначально совпадала с внешним множественным числом, противопоставляя единственное число *ʾil- множественному числу *ʾilāh-ū-. Однако эта двойная маркировка нигде не засвидетельствована синхронно. В то время как в угаритском языке показано добавление h в ед. числе ı͗l-t : мн. числе ı͗lh-t ‘богиня(и)’, этого не происходит с мужским родом, ед. числе ı͗l : мн. числе ı͗l-m. Та же вставка h, что и в ı͗lh-t, встречается в ед. числе a͗m-t : мн. числе. a͗mh-t ‘рабыня(и)’, где множественное число не отражает модель сломанного множественного числа CiCāC-, а, скорее всего, сеголатную модель множественного числа CaCaC-; сравните BH אמהת , сирийское amh-åṯå и похожие арамейские формы, все из которых указывают на прото-северо-западно-семитский *ʾamah-āt-. Угаритское ı͗lh-t может аналогичным образом представлять /ʾilah-āt-/ (обратите внимание на краткость первого /a/), с расширенной основой множественного числа, построенной непосредственно на основе единственного числа /ʾil-at-/. Huehnergard (2005: 191) отмечает чередование единственного числа ʾl- и множественного числа ʾlh- в катабанском языке, но это следует сравнить с тем же дополнительным h в ʾbh- ‘отцы’ (ед. ч. ʾb-) и ʾḫh- ‘братья’ (ед. ч. ʾḫ-).

Здесь также, похоже, h добавлялся к двусогласным единственного числа для образования множественного числа. Поскольку мы мало что знаем о катабанском вокализме, это не является явным подтверждением контраста единственного числа *ʾil- и множественного числа *ʾilāh-ū-. Как только что утверждалось для похожих угаритских форм, эти формы вполне могут отражать сеголатные /ʾilah-ū-/, /ʾabah-ū-/ и /ʾaḫah-ū-/ вместо этого (долгая падежная гласная раскрывается местоименным суффиксом -s1ww, используемым в двойственном числе и внешнем множественном числе, как в ʾlh-s1ww ‘его боги’, вместо -s1, используемого в других местах; Stein, 2011: 1055). Следовательно, везде, где надежно засвидетельствовано множественное число, основанное на основе *ʾilāh- (иврит, арамейский, арабский, сабейский), оно контрастирует с единственным числом от той же основы, а не с *ʾil-. Поэтому мы должны быть осторожны, чтобы не отбрасывать семантически единственное число *ʾilāh- как заднюю формацию. На основании его устоявшихся рефлексов в арамейском, арабском, сабайском и минайском языках, а также с подтверждающими доказательствами из редкого еврейского אלוה , его скорее можно реконструировать как унаследованную форму в большинстве или во всех этих языках. Более распространенная еврейская форма, ,אלהים, таким образом, выделяется из-за своей морфологии множественного числа. 11 Но идентификация Велльхаузеном *ʾilāh как сломанного множественного числа действительно дает возможность объединить эти конфликтующие парадигмы, хотя и иным способом, чем он себе представлял.

Когда существительные BH с женским числом множественного числа (f.pl.), оканчивающиеся на ות -, встречаются с местоименными суффиксами, они обычно принимают форму, которую имеют у существительных m.pl., например, בנותיך ‘твои дочери’ с тем же суффиксом, что и בניך ‘твои сыновья’, а не с тем же, что и в единственном числе בתך ‘твоя дочь’ или בנך ‘твой сын’ (т. е. בנותך **). Эти суффиксы множественного числа возникают в результате сочетания местоименного элемента с конструкцией m.pl., оканчивающейся на *-ay. 12 Такие формы, как בנותיך ‘твои дочери’, таким образом, содержат два суффикса множественного числа подряд: *ban-āt-ay-ka. Хотя эта форма окончания конструкции уникальна для иврита и арамейского, в нескольких других семитских языках наблюдается такое же добавление суффикса m.pl. между женским суффиксом и местоименными суффиксами, как в аккадском šarr-āt-ū/ī-šunu «их королевы» и геэзском ʾǝmm-āt-ī-hōmū «их матери». Хотя это можно понимать как перестановку скобок суффикса m.pl. как принадлежащего местоименным суффиксам при использовании с существительными во множественном числе, кажется маловероятным, что это нетривиальное развитие могло иметь место отдельно в трех или четырех (см. ниже) различных ветвях семитских языков. Это приводит Когана (2015: 109) к реконструкции этой особенности для протосемитского языка. Отсутствие второго суффикса множественного числа в арамейском (например, сирийское bn-åṯ-hon ‘их дочери’) и арабском (ban-āt-u/i-hum ‘их дочери’) можно легко объяснить по аналогии с конструктным состоянием перед существительными (например, BH בנות ‘дочери’), которое не показывает дополнительного суффикса m.pl. ни в одном языке.

Ge‘ez и MSAL (последний только с суффиксами ‘наш’, ‘ваш’ [du./pl.], ‘их’) показывают одинаковую связующую гласную, предшествующую местоименным суффиксам в сломанных формах множественного числа. Так, например, Ge‘ez ʾǝdaw-ī-hōmū «их руки», Mehri ḫǝlawq-i-hǝm «их одежда» образованы с помощью сломанной основы множественного числа, за которой следует связующий -ī- или -i- и, наконец, притяжательный суффикс. Коган неявно интерпретирует это как нововведение. Но это также может быть унаследованной чертой прасемитского языка. Использование суффикса мужского рода в качестве связующего гласного более широко засвидетельствовано после суффикса f.pl., но это потому, что внешний f.pl. встречается в каждой ветви семитских языков, в то время как сломанные формы множественного числа в основном отсутствуют в нескольких семьях. Ни в одном засвидетельствованном языке дополнительный суффикс множественного числа не встречается в словах с суффиксом f.pl., но не в формах сломанного множественного числа. 13

В аккадском языке m.pl. суффиксы -ū- и -ī- также предшествуют местоименным суффиксам, когда они присоединяются к прилагательным, оканчивающимся на типично восточно-семитское m.pl. суффикс -ut-, как в mit-ūt-ī-šunu «их мертвые» (Huehnergard, 2011: 84). И рудиментарное использование этих связующих суффиксов может встречаться в арамейских цифрах, как в библейском арамейском תְּלתֵָּֽהוֹן «трое из них» и сирийском tlåtayhon «то же самое». Похоже, что в протосемитском языке местоименным суффиксам существительных во множественном числе всегда предшествовал m.pl. суффикс, который добавлялся избыточно, если он еще не был частью существительного во множественном числе, даже в сломанном множественном числе.

Если *ʾilāh- морфологически был сломанным множественным числом, это означает, что он также добавил бы суффиксы m.pl. перед суффиксированными местоимениями: *ʾilāh-ū-ka ‘твой бог’, *ʾilāh-ū-nā ‘наш бог’ и т. д. Это контрастирует с отсутствием внешнего окончания множественного числа в абсолютном состоянии *ʾilāh-um и конструктном состоянии *ʾilāh-u. Именно из этой реконструированной парадигмы мы можем объяснить различные засвидетельствованные формы в иврите, арамейском и арабском языках.

стр. 9 Почему *ʾilāh- единственного числа?

Формальные соображения привели нас к реконструкции *ʾilāh- как слова с нарушенной морфологией множественного числа, которое семантически и синтаксически было единственным числом. Откуда взялось это несоответствие? Вопрос аналогичен вопросу о том, почему BH использует אלהים как единственное число. Мы отодвинули назад стадию языка, на которой возникает проблема, поскольку морфологию множественного числа אלהים теперь можно рассматривать как результат выравнивания с основы, используемой с местоименными суффиксами. Некоторые из предложений, сделанных для объяснения единственного числа אלהים , однако, могут также пролить свет на возникновение единственного числа *ʾilāh-.

Бернетт (2001: 2n4) отмечает «две убедительные возможности» для понимания единственного числа אלהים . Во-первых, существует идея, что אלהים изначально было абстрактным существительным, сопоставимым, например, с חיים «жизнь», רחמים «милосердие» или בתולים «девственность». Вместе с некоторыми более ранними авторами (например, Brockelmann, 1913: § 29d; Gesenius and Kautzsch, 1910: § 124g), Бернетт принимает это объяснение, утверждая, что אלהים является «конкретизированным абстрактным», как английское божество или godhead. Другая возможность, с похожей длинной родословной (например, Ember, 1905; Nöldeke, 1888: 476–477; недавно Joüon и Muraoka, 2006: § 136d), рассматривает אלהים как множественное число интенсивности, превосходства или величия; тогда первоначальное значение примерно эквивалентно «великому богу».

Более ранняя теория, которая считала множественное число אלהים остатком до-яхвистского политеизма, уже была основательно раскритикована Бетгеном (1888) и, по мнению Бернетта, дискредитирована. Использование m.pl. суффикс для образования абстракций свойствен северо-западно-семитским языкам (Brockelmann, 1913: § 29; Tropper, 2000: § 53.36) и не встречается в других языках. 24 Более того, наша реконструкция абсолютного состояния как *ʾilāh-um не содержит этого суффикса м. пл. В свете этой реконструкции абстрактная теория множественного числа, следовательно, должна быть отвергнута. С другой стороны, основным недостатком «теории величия» множественного числа является ее неопределенность (Burnett, 2001: 3n7): разные авторы по-разному понимают, что именно подразумевает это использование множественного числа. Например, Йоуон и Мураока (2006: § 136d) видят параллель в אדונים (редко) и בעלים *, оба ‘лорд’, ‘хозяин’ с морфологически множественными формами, в основном встречающимися перед местоименными суффиксами, в то время как Бетген (1888: 136) утверждает, что частое использование морфологически единственного числа אדון и בעל дисквалифицирует эти параллели. Таким образом, ни одно из ведущих объяснений единственного числа אלהים не может быть применено некритически к единственному числу *ʾilāh-, хотя теория «величественного множественного числа», которая не зависит от присутствия суффикса m.pl. в слове, имеет потенциал, в зависимости от того, как она интерпретируется.

Сосредоточение внимания на использовании *ʾilāh- в единственном числе, а не אלהים, представляет новую возможность того, как повторный анализ как «бог» мог произойти на морфологической основе. В отличие от אלהים , чья форма однозначно множественная, модель *CiCāC- *ʾilāh- не только образует формы сломанного множественного числа, но и существительные единственного числа, такие как *ḥimār- «осел» и *ðirāʿ- «рука». 25 Это облегчило бы повторный анализ сломанного множественного числа *ʾilāh- ‘боги’ как единственного числа слова ‘бог’, которое просто случайно добавило окончание m.pl. перед местоименными суффиксами. Этот повторный анализ мог быть поддержан процессом, похожим на теорию «величественного множественного числа» единственного числа אלהים, обсуждавшуюся выше. Многие авторы, придерживающиеся этой теории, приводят параллельные формы с морфологией множественного числа перед суффиксами, такими как אדניך ‘твой господин’ (например, 2 Сам. 9.9–10) и בעליו ‘его владелец’ (например, Ис. 1.3, параллельно קנהו ‘idem’). Использование בעל «владелец» по отношению к владельцам животных, в частности, предполагает, что «величество» не является точным нюансом значения, которое эти формы множественного числа стремятся выразить. Более вероятно, что морфологическое множественное число изначально использовалось из вежливости, распространенной стратегии в языках мира (Helmbrecht, 2005: 433; Schlund, 2014: 287) — например, французское vous, как «вы (множественное число)», так и «вы (вежливое)». Вежливое обращение к «господину» или «хозяину» было бы особенно важно, если бы он находился в таких отношениях с говорящим («мой господин») или слушателем («ваш господин»), что объясняет использование множественного числа с помощью местоименных суффиксов в частности. Использование с суффиксами третьего лица тогда аналогично, как и использование по отношению к животным, где вежливость не играет роли.26 Как отмечали другие авторы, социальная функция бога похожа на функцию господина; см. очень частое использование «господь» в качестве божественного титула и тот факт, что и бог, и господин-человек имеют עבדים «рабы», «слуги», «поклонники». Если бы еврейское использование основы множественного числа для суффиксальных форм «господина» имело предшественников или параллели на более ранних стадиях семитского языка, это предоставило бы еще одну возможность для повторного анализа таких форм, как *ʾilāh-ū-ka, буквально «ваши боги», как вежливого способа выражения значений, таких как «ваш бог», и усилило бы интерпретацию *ʾilāh- как единственного числа.

Геэз, финикийский, амарнский ханаанский: параллели или рефлексы?

Выше я утверждал, что *ʾilāh- имеет долгую историю как морфологически множественное слово с единственной семантикой. Присущая правдоподобность слова для «бога», являющегося морфологически множественным числом, получает некоторую поддержку из некоторых семитских языков, которые напрямую не подтверждают *ʾilāh-. Однако, как мы увидим, трудно установить, являются ли эти параллели действительно независимыми.

В геэз мы находим слово ʾamlāk «бог». Оно прозрачно происходит от корня mlk «править» и образовано в соответствии с моделью сломанного множественного числа. Местоименные суффиксы присоединяются либо к связующей гласной -ī-, как во множественном числе, либо к падежной гласной, как в единственном числе: ‘твой бог (невинительный падеж)’ — это либо ʾamlāk-ī-ka, либо ʾamlāk-ǝ-ka (Dillmann, 2014: 152). Что касается этимологии, Бетген (1888: 139) убежден, что ʾamlāk не было исходным эфиосемитским словом для обозначения «бог», что делает вероятным вариантом внешнее влияние рефлекса *ʾilāh-. Нёльдеке (1888: 476–77), с другой стороны, признает, что слово должно быть исконным и дохристианским. Ни один из авторов не приводит никаких реальных аргументов (ср. Нёльдеке, 1910: 34). Даже если Нёльдеке прав и слово является старым образованием, это не определяет, образует ли морфологически множественное число ʾamlāk независимую параллель морфологически множественному числу *ʾilāh-; было ли ʾamlāk смоделировано по образцу унаследованного *ʾilāh до его замены; или это была калька из языка, сохранившего *ʾilāh-, например, сабейского.

Финикийский язык представляет нам похожую ситуацию, с той разницей, что слово для «бог» более похоже, и что финикийский язык был даже ближе географически к языкам, которые подтверждают *ʾilāh-. Финикийское слово для «бог» и «богини» обычно אלם , как в אלם אדרת אס אלם עשתרת «Могущественная богиня Исида, богиня Астарта» (KAI 48:2). Хотя ранние свидетельства из финикийского центра отсутствуют, морфологически единственное число אל, используемое как нарицательное «бог», вообще не засвидетельствовано однозначно (Burnett, 2001: 25). Интересно, что семантически и синтаксически единственное число אלם противопоставляется множественному числу אלנם ‘боги’, что может свидетельствовать о том же образовании множественного числа, что и аккадское ilān-ū (также ср. угаритское ıl͗n-m, с ассоциированным единственным числом ıl͗n). То, что конечный ם единственного числа представляет суффикс m.pl. подтверждается его отсутствием в конструктном состоянии אל ‘бог’, ожидаемом способе написания *ʾil-ē < *ʾil-ay, и в суффиксальных формах, таких как אלי ‘его бог’ < *ʾil-ay-hu (Hoftijzer and Jongeling, 1995: 53). Учитывая отсутствие в финикийском языке *ʾilāh-, можно предположить, что это слово произошло из-за потери *h, но *h обычно сохраняется в финикийских существительных, таких как *kāhin- > כהן ‘священник’ (Friedrich and Röllig, 1999: §17).

Наиболее вероятный оставшийся сценарий заключается в том, что морфология множественного числа *ʾilāh- перед суффиксами была не только выровнена с остальной частью парадигмы, как в классическом BH, но и аналогичным образом повлияла на изначально морфологически единственный синоним *ʾil-, сделав его также морфологически множественным. Прямая рефлексия *ʾilāh- впоследствии была утеряна. Хотя это и запутанно, я нахожу это объяснение более вероятным, чем то, что финикийцы ввели морфологию множественного числа в слово для ‘бога’ совершенно независимо от унаследованной ситуации, обнаруженной в соседних языках.

Наконец, клинописные тексты из Ханаана позднего бронзового века (включая Амарнские письма) часто используют шумерографическое написание DINGIR.MEŠ для выражения единственного числа «бог» (Burnett, 2001: 7–24; см. обсуждения у Hartmann, 1973). Здесь DINGIR является логограммой для «бог», а MEŠ — знаком, обозначающим множественное число. Случайные написания с фонетическим дополнением, DINGIR.MEŠ-nu, подтверждают, что писцы имели в виду аккадскую форму множественного числа ilān-ū. В зависимости от того, как мы должны понимать смешанное аккадско-ханаанское письмо в этих текстах, это может быть либо калькой ханаанского слова для «бог», которое было морфологически множественным числом, либо прямым представлением такого слова. 27

Наиболее распространенный контекст, в котором это слово появляется, — это ссылка на царя Египта, к которому его вассалы обращались в таких терминах, как LUGAL EN-ia dUTU-ia DINGIR. MEŠ-ia ‘царь, мой господин, мой бог солнца, мой бог’ (Burnett, 2001: 8). Примечательно, что ‘god’ здесь встречается с местоименным суффиксом, как и в нескольких других контекстах, где оно означает единственное число ‘бог’. Еще несколько свидетельств показывают, что DINGIR.MEŠ без суффикса принимает глагол единственного числа; семантически, однако, они имеют множественное число (в соответствии с Burnett, 2001; таким образом, Hartmann, 1973), как DINGIR.MEŠ-nu šu-lum-ka šu-lum É-ka li-iš-al ‘пусть боги спросят о вашем благополучии [и] благополучии вашего дома’. Неясно, что это говорит о ханаанском языке, на котором говорили писцы. В одном случае за глаголом в единственном числе в аккадском языке следует ханаанская глосса во множественном числе: ip-ta-ra-{стертый}-aš-ni \ ša-pa-ṭu-ni DINGIR .MEŠ «боги (sic) осудили меня: šapaṭū-nī (мн. ч.)» (Hazor 10:20–22; Horowitz and Oshima 2006, 81). В любом случае, эти примеры не полностью параллельны семантически единственному использованию морфологически множественного слова для «бог». Однако использование DINGIR.MEŠ для «бог» с местоименными суффиксами хорошо согласуется с нашей реконструкцией. 28

Сложность клинописи делает невозможным идентификацию ханаанского слова, лежащего в основе написания, например, DINGIR.MEŠ-ia, с полной уверенностью, но это вполне могла быть форма, например, *ʾǝlōhay- ya, соответствующая нашей реконструированной *ʾilāh-ī-ya и библейскому ивриту .אלהַי

Заключение

В этой статье мы перевели наблюдение Велльхаузена (1901) о том, что *ʾilāh- напоминает сломанное множественное число *ʾil- в другом направлении. Основываясь на свидетельствах из различных ветвей семитских языков, мы реконструировали парадигму бессуффиксного *ʾilāh-, чередующегося с *ʾilāh-ū- перед местоименными суффиксами. Это слово изначально было (разбитым) множественным числом, но было повторно проанализировано как единственное число, таким образом, оно стало использоваться с единственной семантикой и синтаксисом. Все засвидетельствованные рефлексы *ʾilāh- могли быть получены из этой реконструкции, при этом ABH сохранил в основном неизменную парадигму, архаизм, который ранее не отмечался. Он также может лежать в основе более расходящихся слов для «бог», найденных в геэз и финикийском, и написания DINGIR.MEŠ в клинописных текстах, написанных ханаанскими писцами.

Эта реконструкция показывает, что использование морфологически множественной формы для единственного числа «бог» не является уникальной еврейской (или геэз, или финикийской) странностью. Его объяснение должно быть основано на более ранней стадии семитского языка. Это понимание опровергает специфическую для иврита интерпретацию אלהים как (конкретизированного) абстрактного существительного. Это также еще больше дисквалифицирует школу мысли, которая рассматривает אלהים как остаток до-яхвистского политеизма, поскольку слово может быть реконструировано с единственной семантикой задолго до того, как израильская религия начала двигаться к монотеизму по любому счету.

В частности, подтверждение рефлексов *ʾilāh- предполагает, что слово уже существовало с множественной морфологией, но единственной семантикой на прото-центральносемитской или прото-западносемитской стадии семьи и, вероятно, восходит примерно к третьему или концу четвертого тысячелетия до н. э. (ср. Huehnergard and Pat-El, 2019).

Хотя объяснение «величественного множественного числа» для אלהים также во многом зависит от внутренних данных иврита, измененная версия, предложенная здесь, совместима с более ранними формами семитских и кросслингвистических тенденций.

В заключение следует отметить, что наиболее вероятным сценарием является то, что *ʾilāh- произошло как множественное число от *ʾil-, но было повторно проанализировано как единственное число «бог» из-за формы его бессуффиксальной основы и возможности интерпретации суффиксальных форм, таких как *ʾilāh-ū-ka «ваши боги», как вежливого способа сказать «ваш бог».

*****************************************************************************************************************