набатейские, хисмейские и хисмаик/ набатейские надписи с наскальными рисунками .

Epigraphica Dusaria I. Некоторые Nabataean, Hismaic and Hismaic/ Nabataean надписи с наскальными рисунками из пустыни Ḥismā , к северо-западу от Tabūk (Saudi Arabia)

Jérôme Norris | Ali Al-Manaser. (Université de Lorraine, Nancy, France , Ministry of Tourism & Antiquities, Amman, Jordan )

В данной статье исследуется группа надписей и наскальных рисунков из Ṭūr al-Qawwās в пустыне Хисма (Саудовская Аравия). К ним относятся две набатейские и три хисмейские надписи в дополнение к хисмейско / набатейской двуязычной. Присутствие хисмейских и набатейских текстов, вырезанных бок о бок, а также это новое двуязычие ANA / набатейцев поднимают вопрос о языковом разнообразии в северной Аравии и об отношениях между набатейцами и их кочевыми соседями. С точки зрения набатейской грамматики, тексты предоставляют нам новые лексические элементы, в то же время они иллюстрируют новый пример опционального использования префиксного спряжения. Одна из надписей - это молитва Душаре, в которой представлена уникальная религиозная формула о защите божества. Эти рисунки также представляют интерес, заставляя задуматься об ассоциации наскального искусства с набатейскими надписями. Они включают редкое изображение птицы, возможно, орла, который мог найти свой источник влияния в набатейской скульптуре. Не менее интересны верблюды, одетые в изар и рида , и фигура оседланного всадника, которая впервые указывает на то, что набатейцы время от времени использовали сёдла для лошадей.

Это первая из серии статей, целью которых является публикация и комментарии к новым набатейским и древним северно-аравийским (ANA) надписям, которые содержат важные данные о политической, социальной, лингвистической и религиозной истории набатейцев и их кочевых соседей. Особое внимание уделяется текстам, свидетельствующим об отношениях между набатеями и группами, оставившими сафаитские и хисмейские надписи, особенно в свете их общего культа Душары, главного божества набатеев, и вопроса о хисмейском / набатейском языке, а также сафаитско / набатейское двуязычие, свидетельства которого растут. Обсуждаемые здесь надписи происходят из массива Ṭūr al-Qawwās в районе Табук на северо-западе Саудовской Аравии (рис. 1 и 2). Они были описаны в октябре 2013 года группой саудовских путешественников и археологов-любителей, известной как «Команда пустыни» .1 Они вырезаны на плоской прямоугольной панели, стоящей в нескольких метрах над дном долины, которая образует своего рода природный «триптих», участки которого отделены друг от друга трещинами и разломами в коренных породах (рис. 3). Они состоят из пяти хисмейских и трех набатейских надписей, которые окружают группу наскальных рисунков и вусум (племенные знаки), зная, что три из этих текстов фактически связаны друг с другом и что они образуют набатейско / хисмейское частичное двуязычие (TQNab 1 + TQHism 1–2). Хотя эту двуязычную композицию можно рассматривать как новую, элементы надписи TQNab 1 и TQHism 2 и часть рисунка, стоящего рядом с ними, уже были известны из схематического начертания, воспроизведенного без комментариев в работе Khan (1993: pl. 71). Однако неточность этой копии до сих пор делала невозможным надежную расшифровку символов.

Надписи TQNab 2 и 3 являются новыми, но TQHism 3, 4 и 5 соответствуют ThNT 174 и 175, опубликованным С. Аль-Тибом в 1999 году. В то время как издание Аль-Тиба содержит только факсимиле этих текстов, теперь доступная фотография сделана Farīq al-Ṣaḥrā предлагает пересмотреть их чтение, поскольку теперь можно увидеть, что они фактически соответствуют трем надписям, а не двум, и что они могут быть интерпретированы альтернативно, чем те, которые предлагает editio princeps.

((ПОДРОБНЕЕ ПРО ХИСМАИК : http://krc.orient.ox.ac.uk/ociana/index.php/13-scripts/39-hismaic ...Считается, что ХИСМАИК НАДПИСИ датируются примерно тем же периодом, что и сафитик , то есть с первого века до нашей эры до четвертого века нашей эры, хотя в случае с хисмаиком существует еще мало свидетельств датировки)).

Ṭūr al-Qawwās, «гора лучника» - это название массива из песчаника, расположенного в пустыне Хисма, примерно в 104 км к северо-западу от Табука. Он достигает 1284 метра над уровнем моря и находится на северной оконечности Wādī al-Baṭīnah. Последняя долина, также называемая так называемым «коридором Butainah» 2, и представляет собой длинное и широкое ущелье, которое тянется примерно на 50 км вдоль западного края плато Хисма по оси северо-северо-запад-юго-восток в сторону бассейна Qāʿ Banī Murr (или Naqʿ Banī Murr). Это вади отмечает геологическую границу между палеозойскими песчаниковыми образованиями Хисмы и магматическими образованиями так называемого «Мадианского хребта», в котором преобладает Jabal al-Lawz (2401 м), примыкающая к его западному склону.

Эпиграфический интерес к Wādī al-Baṭīnah был признан давно. Его посетил в феврале 1951 г. Джон Филби, который собрал большое количество набатейских, древних северно- и южно-аравийских надписей в шести разных местах вади и вокруг него 3. К сожалению, был опубликован только материал ANA («Тамудик») Филби (Ph 360a – m, 361, 362c– q, 363a – ak, 364a – q, 365a – m), среди которых один текст, Ph 360f + g, взят из Ṭūr al-Qawwās . Весной 1968 года британская экспедиция под руководством Парра, Хардинга и Дейтона обследовала бассейн Qāʿ Banī Murr , где они заново открыли двенадцать из «Тамудических» текстов Филби (Ph 363aa 1–7, 363ac, 363ad1–3, 363j, 363k = HE 44–47) и собрал два ранее не публиковавшихся набатейских граффити (MGN 5–7) (Parr, Harding & Dayton, 1972: 28–30). Тем не менее, само вади не привлекло их внимания.

В 1980 году пустыня Хисма была исследована в рамках Комплексной программы Саудовской Аравии (Ingraham et al., 1981: 64–65, 75), но именно в 1984 году Wādī al-Baṭīnah было подробно исследовано в «этапе III специализированного обзора эпиграфики северо-запада Саудовской Аравии». Это привело к записи 98 наскальных изображений и эпиграфических памятников (200-Ṣ-109–201; 200-Ṣ-205–211) в пределах вади, среди которых находится место Bajdah , на полпути через него, известное своим замечательным скотом и «идолопоклонническими» фигурами. Говорят, что по этому маршруту было собрано множество надписей, среди которых было 155 надписей «Тамудика», три надписи древ. южноарав. ASA, 21 набатейская, одна греческая надпись 4 и 646 куфических текстов (Ливингстон и др., 1985: 131–132, 135; Аль-Ансари и др., 2002: 47).

Насколько нам известно, большая часть этих материалов, к сожалению, так и осталась неопубликованной 5. Наконец, С. Аль-Тиб посетил этот район летом 1988 г. и собрал двадцать восемь набатейских надписей в Qāʿ Banī Murr, Jabal Abū Makhrūq и Ṣarbūṭ Thulaythah (рядом с Bajdah), которую он изучил в своей докторской диссертации и опубликовал в 1993 году (TANI 1–28) .6 Затем тот же автор опубликовал группу из шести граффити ANA из Ṭūr al-Qawwās, которые дополняют текст Филби (Ph 360f + g) и состоят из одного Thamudic C и пяти Hismaic текстов (ThNT 171–175a–b).

Как указывалось ранее, в данной статье будут рассмотрены два последних. Принимая во внимание эти открытия и топографию ландшафта, можно разумно последовать примеру Ливингстона, предположив, что Wādī al-Baṭīnah , возможно, «составлял основной маршрут в древние времена» (Ливингстон и др., 1985: 132). Его коридор фактически является единственным свободным проходом, позволяющим пересечь пустыню Хисмы с севера на юг. Поэтому его можно использовать в качестве удобного пути, соединяющего древний порт Айла (Акаба) - через Wādī Mabrak - или Ирам (Вади Рамм) - через водоем Biʾr ʿAlaqān - с равниной Al-Zāwiyyah , к югу от которой расположены города Ruwāfah и Al-Dīssah.

От последнего — начинается несколько путей, таких как : к Wādī al-Jizl, и позволяют продолжить путь на юг к Дадану (Аль-ъУла) и Хегре (Мадаъин Салих), проходя вдоль западной стороны Ḥarrat al-Raḥā and the Ḥarrat ʿUwayriḍ. Более того, северный конец коридора Baṭīnah представляет собой два возможных ответвления, именно там, где стоит массив Ṭur al-Qawwās. Один путь через Wādī Sahab ведет на восток к Курайе, откуда можно выйти на караванный маршрут Дарб аль-Бакра, соединяющий Хегру с Петрой (Al-Ghabban, 2007; Nehmé, 2018a). Другой путь, идущий на северо-запад через Wādī Abyaḍ через Wādī ʿAfāl, позволяет пройти к Красному морю, набатейско-римскому поселению Al-Badʿ или продолжить путь на север в сторону Айлы вдоль залива Акаба. Поэтому кажется вероятным, что место Ṭur al-Qawwās находилось на пересечении двух основных маршрутов север-юг и восток-запад, которые широко использовались как в до-исламский, так и в исламский периоды, о чем свидетельствует большое количество надписей и петроглифов, встречающихся по всей территории Wādī al-Baṭīnah и в Qāʿ Banī Murr.7. Но путешественники, путешествующие по Аравийскому полуострову, определенно не единственные, кому следует приписать эти резные фигурки. Местные кочевники действительно, вероятно, также сыграли центральную роль в их создании, особенно в граффити ANA. В середине двадцатого века Wādī al-Baṭīnah было описано как привилегированное место, используемое несколькими кланами племени Banī ʿAṭiyyah, чтобы пасти своих верблюдов на его богатых пастбищах ḥamḍ (галофитных растений) (Philby, 1957: 195). Не было бы ничего удивительного, если бы подобное использование региона было распространено уже в древности.

НАСКАЛЬНЫЕ РИСУНКИ

3.1 | Левая часть стены.

Левая часть панели стены имеет два начертанных контурных рисунка (рис. 4). Это — лошадь и пеший человек, ведущий верблюда, композиция, заявленная автором TQNab 1 + TQHism 1-2, Таймаллахом, сыном Рина (Taymallāh son of Ryn ) . Изображенные находится непосредственно под TQNab 1, лошадиные морды нарисованы прямо в позе «приземленного галопа», выражающей положение бега, с изогнутыми передними ногами, которые поднимаются вперед в воздухе, и согнутыми задними ногами, которые кажутся более привязанными к земле. прямой профиль лица, два коротких уха, слегка изогнутая шея, удлиненная плоская спина и длинный высокий хвост, без глаз и гривы. Хотя передние конечности довольно схематично выходят из тела, будучи просто прикрепленными к нему, была предпринята попытка изобразить заднюю конечность видимой стороны животного более реалистичным образом, позаботившись о том, чтобы обозначить его бедро изгибом. Несмотря на это, художнику не удалось реализовать истинный профиль, поскольку он случайно показал заднюю часть живота, которая обычно была бы скрыта бедром. Поскольку это очень часто встречается в арабских наскальных изображениях, хвост, копыта и нижняя половина четырех лошадиных конечностей - заштрихованы. Есть несколько способов объяснить эти затененные области. Можно предположить, что они соответствуют рисунку шерсти, зонам стрижки, бинтам для ног или даже отражают нанесение хны (Olsen, 2017: §27–40). Принимая во внимание, что эти разные возможности заслуживают рассмотрения, можно заметить, что верблюд, изображенный рядом с ним, имеет точно такие же черты, что позволяет предположить, что в нашем конкретном случае это не более чем декоративная черта стиля художника.

Из перечисленных выше морфологических особенностей животного, особенно по его маленьким ушам и длинному хвосту, можно сделать вывод, что это непременно лошадь. Тем не менее, возможность того, что это может быть гибрид, скорее лошак, чем мул, не может быть полностью исключена, особенно если принять во внимание недавнюю демонстрацию Макдональдом важности использования гибридов у древних народов Сиро-Аравийской пустыни и их частое изображение в наскальном искусстве в пустыне Харры (2019).

Однако, если принять исходную гипотезу о лошади, ее породу будет невозможно идентифицировать, поскольку изображение выглядит довольно типично. Короткие уши, высокий хвост и слегка изогнутая шея, конечно, напоминают арабскую породу, хотя у животного отсутствуют многие характеристики, обычно используемые для изображения арабских лошадей (вогнутый профиль лица, большой глаз, короткая линия верха, мощные задние конечности и выдающийся круп. ) .9 Несмотря на то, что на нём нет наездника, этот конь на удивление демонстрирует ловкость. Это может означать, что рисунок на самом деле незаконченный и что изначально он был предназначен для изображения всадника, предлагая возможное объяснение динамичной позы животного (?). Из его рта выходят двое натянутых поводьев, что говорит о том, что они прикреплены к удилу, хотя нет никаких признаков уздечки. Они оба проходят через видимую сторону шеи, после чего встречаются с овальной формой, которая могла быть предназначена для изображения руки гипотетического «скинутого» всадника.10 Несомненно, один из самых интересных аспектов этого рисунка заключается в самом деле в том , что на животном тоже есть седло. Это — очень редкая особенность арабских наскальных рисунков, где обитают непарнокопытные, они обычно изображается верхом без седла или, в лучшем случае, одетым в простые седельные одеяла, что является отражением реальной практики верховой езды.11

Использование конских сёдел стало широко распространяться среди парфян и римлян примерно со второго века до нашей эры, главным образом в военных целях после введения конных тяжелых ударных войск, которым требовалось более безопасное сиденье 12. С другой стороны, их использование на Аравийском полуострове, по-видимому, в значительной степени игнорировалось в течение первого тысячелетия до нашей эры и в течение первых веков нашей эры (Macdonald, 2015a: 62–64; Olsen, 2017: §25; Olsen & Брайант, 2013: 225). В дополнение к наскальному искусству, об этом хорошо свидетельствует искусство Южной Аравии, где лошади часто представлены с видом единого седла, о чем свидетельствует знаменитая бронзовая конная статуя Гаймана 13. То же самое происходит и с многочисленными и детализированными набатейскими терракотовыми фигурками лошадей, которые никогда не появляются с седлами. Вместо этого они представляют собой единственное одеяло седла, удерживаемое сетью ремней и подпруг, которые ограничивают сиденье V-образной рамой (El-Khouri, 2002: 20–21, 133–138) (рис. 5).

Хотя бесчисленные иллюстрации неоседланных лошадей определенно отражают общую тенденцию, нельзя исключать, что конские седла могли время от времени использоваться в определенных частях Аравии и определенной военной элитой в результате контактов с иранской и римской сферами. Об этом может свидетельствовать настоящий рисунок и ряд других изображений. Хотя доисламские изображения оседланных лошадей крайне редки, они действительно не совсем неизвестны в Аравии. Фрагмент фрески I – II веков нашей эры в Qaryat al-Fāw изображает лошадь с седлом неопределенного типа (Olsen & Culbertson, 2010: 136, рис. 133); терракотовая фигурка лошади, датируемая первым веком до нашей эры / в Al-Ḥajjar (Bahrain), имеет седло очень похоже на парфянское / римское четырехрогое седло (Ломбард, 1999, с. 206, рис. 341); наконец, небольшое количество рисунков с сафаитскими надписями из иорданской пустыни Харра изображают оседланных лошадей, что свидетельствует об осведомленности местных кочевников о таких видах снаряжения для верховой езды (Macdonald, 2019: рис. 5a, 7a, 7b) (рис. 6). 14 Но, насколько нам известно, рисунок Ṭūr al-Qawwās остается единственным изображением, которое, строго говоря, происходит от набатейского царства 15 и подчеркивает вероятное случайное использование набатейцами конских седел. 16

Что касается его морфологии, трудно сказать, соответствует ли изображенное здесь седло твердому или мягкому типу. Оно представляет собой выдающийся пик на луке и кантиле, что четко отличает его от знаменитого седла «пазырыкского стиля», которое все еще использовалось в некоторых регионах греко-римского мира в течение первых трех веков нашей эры (Gawroński, 2018: 86–88) и от мягкого седла современных бедуинов (Musil, 1928: 378–381). Не похоже, чтобы оно соответствовало седлу с четырьмя рогами, которое использовали парфяне и римляне в то время. В последнем случае можно было бы ожидать, что четыре рога будут показаны на видимой стороне седла, как это обычно бывает в арабском наскальном искусстве. Сравните с двумя поводьями, которые показаны на видимой стороне шеи животного. Можно заметить четыре диагональные линии, которые свисают с седла на три четверти тела лошади. Маловероятно, что они представляют собой ткань седла или какие-то подпруги, используемые для фиксации седла, которые обычно охватывают весь живот. Следовательно, они могут соответствовать декоративным подвескам, сравнимым с теми, которые часто встречаются на вышеупомянутых набатейских терракотовых фигурках.

Интересно, что наличие этих кулонов, а также форма лука делают это седло вполне сопоставимым с моделью, на которой нарисована лошадь, связанная с сафаитской надписью KRS 993 (рис. 6). Сразу справа от лошадиных стоят верблюд-дромадер и человек, который его ведет. Животное смотрит вправо и имеет ряд черт, схожих с таковыми из лошадиных черт , что позволяет предположить, что оно было нарисовано одним и тем же художником. Это примечательное отсутствие глаз, заполнение шртиховкой её хвоста, ступней и нижней половины ног, а также способ привязки ног к линии тела. Хвост животного свисает вниз - традиционный способ, используемый в наскальных изображениях Аравии, чтобы указать, что это — самец верблюда (Searight, 1983: 575).

В отличие от др.лошадей, у нее нет снаряжения для верховой езды и груза . Поводок, за который мужчина держит её, выходит из её морды, что может отражать использование кольца в носу вместо недоуздка. Мужчина изображен анфас и с V-образным торсом. В правой руке он держит поводок верблюда, а в левой - трость или копье. Принимая во внимание седло, с которым изображен конный, кажется вероятным, что мы имеем дело с какой-то военной сценой, и поэтому интерпретация последнего элемента как оружия может быть наиболее вероятным решением.17 Его длина не превышает плеча человека, что указывает на то, что это должно соответствовать ḥarbah (или ʿanazah, mizrāq) (рис.7), короткому копью, используемому пешими воинами, в то время как длинное копье rumḥ (или shalfah) в основном используется с лошадей (Burton, 1857). , vol. 1: 230–231; Elgood, 1994: 67–68) .18 Эта деталь представляет интерес, поскольку может указывать на то, что это пеший солдат, использующий верблюда для перевозки его к месту битвы, что идеально согласуется с анализом Макдональда древней арабской войны (2015a).

Стиль художника еще раз узнаваем по тому факту, что нижняя часть ног мужчины заполнена штриховкой, как у лошадиных и верблюдов. Его правая рука также заштрихована, хотя неизвестно, было ли это намеренно, учитывая, что левая рука оставлена в контуре.

Еще один важный аспект этой сцены - детальное изображение мужской одежды. Он появляется в костюме, состоящем из двух частей, из набедренной повязки, заканчивающейся ниже его колен, и накинутой на его тело шали, перекинутой через его левое плечо. Эти два элемента соответствуют не более чем izār и ridāʾ, которые образуют доисламскую «униформу» арабов (Crone, 2008: 1–8) (рис. 8,9).

Сохранившись через исламскую одежду паломника (ихрам), этот костюм, по-видимому, все еще составлял повседневную одежду нескольких общин в Аравии до девятнадцатого - середины двадцатого века, особенно среди групп из Йемена, Омана и пустыни Руб аль-Хали ( Рис.9). Интересно, что этот рисунок хорошо согласуется с описанием одежды набатеев Страбоном: «они выходят без туник, с поясами на чреслах (περιζώμασι) и в тапочках на ногах - даже цари, хотя в их случае цвет одежды — пурпурный». (16.4.26) .19 На голове мужчины нет черт лица. Она расположена довольно высоко по отношению к телу и кажется странным образом прикрепленной к нему двумя диагональными линиями. Если не предположить, что эти линии изображают шею человека с чрезмерно развитой мускулатурой, можно сделать вывод, что они соответствуют сторонам головного убора или, что более вероятно, прядям длинных волос.

((19 Обратите также внимание на поразительное сходство погонщика Ṭūr al-Qawwās с погонщиком на одной из мозаик из церкви Кайанос на горе Нево, который также одет в izār и ridāʾ (Crone, 2008: 3–4).))

Центральная часть панели стены.

В центральной части панели изображены пять маленьких фигурок нубийских горных козлов (Capra ibex nubiana), вырезанных под надписью TQNab 2, все они обращены вправо (рис. 10). Для них характерно то, что их ятаганские рожки изогнуты назад в виде большого полукруга, который намеренно преувеличен. Это соответствует принятой в Аравии традиции наскального искусства, заключающейся в подчеркивании наиболее очевидных отличительных характеристик изображаемого животного, чтобы сделать его непосредственно идентифицируемым (Macdonald, 2019: 149).

Животное наверху, а также то, что крайнее правое, состоят из фигурок из палочек, в то время как все остальные имеют прямоугольное тело, которое заштриховано. Невозможно сказать, были ли эти фигуры нарисованы автором набатейской надписи, стоящей выше, или же они были созданы кем-то в другое время. Тем не менее очевидно, что двое из животных были забиты позднее. Безусловно, эти схематические изображения горных козлов являются одними из наиболее распространенных типов петроглифов, встречающихся на Аравийском полуострове и в близлежащих пустынных районах Иордании, Негева и Синая (Хан, 1993: 92–93).

3.3 | Правая часть панели стены.

В правой части панели представлены семь фигур животных и группа wusūm, окруженных одной набатейской и тремя хисмейскими надписями (TQNab 3; TQHism 3–5) (рис. 11). Ни один из текстов не относится к рисункам, поэтому отношения между их авторами и художниками остаются неясными (см. ниже разделы 4.5 и 5.2). Все животные смотрят вправо и все, за исключением двух грубых фигурок горных козлов, подобных тем, что изображены на центральной панели, нарисованы в общих чертах. Сразу справа от надписи TQNab 3 и над двумя маленькими горными козлами стоит изображение большого рогатого млекопитающего. Его очерченное тело образовано двумя независимыми и почти параллельными линиями в соответствии с методом, хорошо засвидетельствованным среди петроглифов Северной Аравии: внешняя линия образует задние боковые ноги, хвост, позвоночник, шею и голову животного, а внутренняя линия представляет его видные боковые лапы и живот. На рисунке отсутствуют глаза и детали морды (ноздри и губы), что напоминает лошадиных и верблюда, нарисованные Таймаллахом на левой части панели. Короткий и свисающий хвост животного не очень информативен с точки зрения его классификации, хотя небольшой бугорок, который он представляет в холке, а также прямые рога, которые полностью соответствуют профилю его морды , представляют собой некоторые хорошие показатели, позволяющие идентифицировать его как Орикса арабского (Oryx leucoryx).

Сразу ниже - парад двух схематичных верблюдов. Они образованы из простого треугольника, представляющего собой горб, к которому привязаны четыре вертикальные линии, соответствующие ногам; шея и голова просто отмечены диагональной линией, выходящей из правого угла треугольника, в то время как другая линия в противоположном углу представляет хвост. Интересно отметить, что левая фигура представляет самца верблюда, а правая - верблюдицу, на что указывает расположение их соответствующих хвостов. Справа от орикса находится фигура третьего верблюда, намного большая, чем предыдущие схематические верблюды, и по его свернутому хвосту можно определить его как самку . Кажется, что она изображена в соответствии с тем же художественным методом, что и орикс, а именно с двойными линеями тела и отсутствием глаз, губ и ноздрей.

Ниже шеи последней —изображена хорошо выполненная птица. В отличие от других фигур, её тело обращено за пределы картины, а голова повернута влево. Художник не пытался показать её перья, и неясно, соответствуют ли две точки на её голове её глазам или каким-то осколкам в камне. Она изображена с маленьким крючковатым клювом, нереально длинной шеей, двумя крыльями, повернутыми вниз, овальным животом и двумя непропорциональными ногами, заканчивающимися тремя выступающими когтями, которые предполагают, что это хищная птица, предположительно орел. Этот рисунок является довольно неожиданным, поскольку птицы, за заметным исключением страусов, почти полностью отсутствуют в бестиарии, представленном в арабском наскальном искусстве (Хан, 2007: 213). Среди немногих примеров, зарегистрированных до сих пор в Аравии, есть грубая резьба, изображенная рядом с гробницей IGN 17 [B1] некрополя Qaṣr al-Bint necropolis, в Ḥegrā/Madāʾin Ṣāliḥ (Jaussen & Savignac, 1909–1922, vol. 1: 399 ; Nehmé, 2015, т. 2: 38). 20

С другой стороны, птицы, и особенно орлы, - очень частый объект наскального искусства нескольких оседлых сообществ полуострова. Изображение орлов часто встречается на архитектурных рельефах юго-западной Аравии, где хищник, по-видимому, был принят как символ бога Сина (Антонини де Мегрет, 2012: 124, 142). С полуострова Оман мы имеем две статуи обезглавленных орлов, обнаруженные при раскопках Аль-Дура (Объединенные Арабские Эмираты); предполагается, что они изначально примыкали к главному входу в городской храм (Boucharlat, 1989: 122–125). Но, конечно же, орел является очень распространенным иконографическим мотивом в набатейском искусстве, где он появляется в различных изображениях и контекстах, используется как политический, погребальный и религиозный символ (Al-Salameen, 2012: 31–34). На нескольких монетах Malichos I (59/59–30 гг. до н.э.), Obodas II (= Обода III) (30–9/8 г. до н.э.) и Aretas IV (9/8 г. до н.э. - 40 г. н.э.) на реверсе изображен орел в профиль, который Мешорер идентифицировал как имитацию орла из тирских шекелей (1975: 18).

Как и в Al-Dūr и в Yemen, скульптуры орлов также использовались в архитектурном декоре общественных зданий. Храм Oboda (ʿAvdat) в Негеве представляет собой набатейскую столицу, украшенную орлами с распростертыми крыльями (Негев, 1974, с. 155). Две скульптуры орла происходят из храма Khirbat al-Tannūr в Трансиордании, которые, безусловно, изначально были размещены на фасаде Внутреннего ограждения Теменоса (McKenzie et al., 2013: 82, 101–105).

Можно найти всё ещё относящихся к сакральной сфере, рельефы орлов , вырезанные над бетильными нишами в Петре и Хегре (Jaussen & Savignac, 1909–1922, т. 1: 414–420, 427–429; Nehmé, 2012a: 101), орёл на жертвеннике благовоний (mgmr) из Таймы (Al-Theeb, 2014a) и нескольких вотивных орлов из Нawrān 21 и в набатейском святилище IGN 132 в Хегре (Nehmé, 2012b: 162). Но, несомненно, именно на фасадах набатейских гробниц можно найти самые многочисленные фигуры орлов (рис. 12), в основном на тех из Хегры, где они рассматриваются в соответствии с тремя различными школами (Dentzer-Feydi, 2015: 375–384). По этому списку кажется справедливым предположить, что набатейское искусство могло быть прямым источником влияния на обсуждаемый наскальный рисунок. Сравнение со второй известной рисунком-резьбой птиц из северо-западной Аравии, а именно изображением из Хегры, кажется особенно показательным с этой точки зрения, поскольку она была создана именно рядом с набатейской гробницей, украшенной орлом (IGN 17), что не может быть простым совпадением. Это предположение также кажется вероятным, если принять во внимание внешний вид нашей птицы, который явно подчеркивает формализм, а не натуралистичность.

Его изображение в анфас, крылья опущены и голова в профиль идентичны позам нескольких набатейских орлов, таких как скульптуры из Хирбат аль-Таннур, рельефы бетильных ниш и фасады гробниц Хегры. Тем не менее, именно орел на курильнице из Таймы представляет собой наиболее близкую параллель с нашим рисунком, поскольку две птицы показаны с головой, повернутой влево, в то время как у всех вышеупомянутых набатейских орлов головы, когда они сохранены, повернуты в правую сторону.

Сразу между животными и надписью TQHism 5–6 находится группа wusūm (поэт. Wasm). Надписанные wusūm (знаки племени) встречаются по всей Аравии, а также в близлежащих пустынных регионах Синая, Негева, Иордании, Сирии и Ирака, либо выгравированые отдельно, либо вместе с наскальными рисунками и надписями (Khan, 2000: 1-26; King, 1992). Здесь можно выделить четыре бренда.

Первый, стоящий между ориксом и большой верблюдицей , состоит из трезубца с удлиненной центральной перемычкой, над которой стоит круг. Об этом wasm сообщается в нескольких местах на северо-западе и в центральной части Саудовской Аравии, в регионах Shamlī (Maj. 437), Taymāʾ (Maj. 1061), Mecca (Maj. 3028), Sakākā (Maj. 3683) and Tabūk (Maj. 3782).

Справа от него находится второй символ. Он выглядит идентично глифу, представляющему ṣ в нескольких скриптах ANA. (Safaitic, Hismaic, Thamudic B и C), состоящий из гребка с петлей на одном конце и вилкой на другом. Этот знак представляет собой практически такое же распределение, что и предыдущий, и засвидетельствован в областях Khaybar (Maj. 475), Tabūk (Maj. 884), Taymāʾ (Maj. 1033), Madāʾin Ṣāliḥ/Al- ʿUlā (Maj. 1284, 1489, 1499) and Mecca (Maj. 3267).

Третий символ стоит справа от маленькой фигурки верблюдицы и представляет собой простой крест. Этот васм используется несколькими современными племенами, живущими в разных регионах Саудовской Аравии, и его можно найти высеченным на скалах по всему королевству: Najrān (Maj. 2657, 2737), Tathlīth (Maj. 2344), Bīshah (Maj. 1966), Abhā (Maj. 2828, 2920, 3483), Mecca (Maj. 3025), Jiddah (Maj. 3219), Riyadh (Maj. 3529), Al-ʿUlā (Maj. 1490) and ʿArʿar (Maj. 3562).

Последний символ, который стоит между последним и надписью TQHism 5, состоит из горизонтальной черты с крючком на правом конце и вилкой на левом конце. Очень напоминающий даданитские буквы, используемые для ẖ и ẓ, об этом васме сообщается в районе Al-ʿUlā (Maj. 1572) а так же в восточной провинции Saudi Arabia (Maj. 3465).

К сожалению, невозможно продемонстрировать, были ли эти wusūm оставлены теми же людьми, которые выгравировали рисунки и надписи, или же они вторичны по своему характеру.

…

надпись TQHism 1 : Транслитерация : l tmlh bn ryn

перевод : “от Tmlh сына Ryn”

Эпиграфические заметки :

... Имя автора, Tmlh, - хорошо известное теофорическое соединение, которое, конечно же, соответствует арабскому Taymallāh «слуга, поклоняющийся Аллаху» (CIK II: 543, 1). Интересно, что это имя имеет довольно специфическое географическое распространение, почти полностью ограничиваясь северо-западом Аравии и южным Левантом, в то время как оно ещё не было найдено в Йемене и восточной Аравии 23. Помимо набатейского арамейского, где он встречается в разных орфографиях (см. ниже), на сегодняшний день оно засвидетельствовано сорок три раза на сафитском, двадцать раз на хисмейском и четыре раза на даданитском языках, согласно корпусу, доступному на OCIANA. К этому следует добавить три упоминания в смешанных хисмейских / сафаитских надписях из области Dūmat al-Jandal (DaJ12ANA 82, 94 [= ThNTS 85], 139) и два в Тамудике B.24. Наконец, он несколько раз встречается в греческих надписях Леванта, транскрибированных по-разному, чаще всего как Θαιμάλλας и Θεμάλλας (Sartre, 1985: 204–205).

Обращает на себя внимание фрагмент Посейдония Апамейского (ок. 135–5050 гг. до н.э.), переданный Страбоном, в котором упоминается некий «Темелл» среди ряда арабских вождей, которые основали независимые державы в центральной Сирии во время крушения власти Селевкидов в ранние годы I века до н.э. (Страбон, 16.2.11) 25.

Отчество, Рин, до сих пор было найдено только один раз в корпоре ANA. Интересно, что оно находится в хисмаистском граффито (Ph 366ao), которое происходит из " Sarbut al-Rashidah", одного из мест, расположенных в непосредственной близости от Ṭūr al-Qawwās и Wādī al-Baṭīnah, которые Филби посетил в 1950-х годах. 26 За пределами ANA, Ryn имеет ряд вероятных случаев в набатейском языке (см. ниже), а также два свидетельства в ASA. Они находятся в минайском граффито из Al-ʿUlā (JSMin 73 = RES 3747) и во фрагментарной сабейской надписи из Maʾrib (RES 4384). Кажется вероятным, что это соответствует арабскому имени Rayyān (CIK II: 484, 2).

…

Общие сведения

Высеченная у основания массива, расположенного вдоль важного маршрута, пересекающего пустыню Ḥismā, композиция Ṭūr al-Qawwās представляет большую ценность для набатейских и арабских исследований. Из одного текста, TQNab 1 + TQHism 1-2, ясно, что рисунки левой панели были сделаны одним из авторов надписей; с другой стороны, связь между петроглифами и текстами центральной и правой панелей остается неясной. Ни одна из надписей не содержит надежного хронологического индикатора, но, судя по форме букв надписей TQNab 1, 2 и 3, кажется вероятным, что последние были написаны где-то между концом первого века до нашей эры и серединой третьего века нашей эры, возможно, между правлением Раббеля II и началом второго века в случае TQNab 2. Хотя создание рисунков левой панели и TQHism 1, 2, 4 попадает в этот хронологический диапазон, невозможно определить, относится ли это также к TQHism 3 и 5 и рисункам центральной и правой панелей. С точки зрения набатейской грамматики, эти надписи дают нам новые лексические единицы, существительные ʿdn "момент, сезон времени" и ṣ[y]r "ящик", глагол nṭr "защищать, охранять", в то же время иллюстрируя новый пример оптативного использования префиксального спряжения. Тексты также ценны для ономастических исследований, поскольку содержат, при правильном прочтении, два уникальных личных имени, B{n/l}h{y} в TQNab 3 и Bnddy, которое мы предложили перечитать в TQHism 3 (= ThNT 174). К этому следует добавить беспрецедентное набатейское написание имени Taymallāh, встречающееся как Tymlh в TQNab 1 с потерей как начала ʾl- артикля, так и родительного окончания -y. Иллюстрируя хисмайские и набатейские граффити, вырезанные бок о бок, композиция Ṭūr al-Qawwās также поднимает интересный и сложный вопрос о языковом и писцовом разнообразии, преобладавшем в Набатейском царстве и на его окраинах. TQNab 2 состоит из призыва, язык которого представляется очень хорошим арамейским, в то время как автор TQNab 1 + TQHism 1-2 и 4 показывает себя как способного писать как на набатейском, так и на хисмайском языках, соблюдая орфографические правила каждой системы письма. Это новое двуязычие, которое добавляется к растущему числу двуязычных набатейских/АНА надписей, обнаруженных в последние годы (Hayajneh, 2009; Nehmé, 2018a: 59-60; Norris, 2018: 86-87), является еще одним подтверждением искусственных связей, существовавших в доисламской Аравии между этнической или политической принадлежностью человека и языками или шрифтами, которые он мог использовать (Macdonald, 2003: 39, 49).

Случай с племенной группой Zhmn, к которой принадлежит автор TQHism 3, является уместным примером этого, поскольку ее члены, похоже, писали или заказывали надписи на набатейском, хисмайском и даже сабайском языках, в зависимости от места и контекста, в котором они находились. Тем не менее, оценить степень этого двуязычия и способность жителей северной Аравии писать разными шрифтами по-прежнему сложно из-за довольно короткого характера их надписей. В связи с этим необычные формы букв, наблюдаемые в TQNab 2 и 3, и отсутствие лигатур, отмеченное в TQNab 1, могут свидетельствовать о том, что их авторы на самом деле обладали лишь частичным знанием и владением набатейской письменностью. Наконец, панель Ṭūr al-Qawwās также представляет собой уникальное набатейское заклинание, а также интересный и редкий пример ассоциации набатейской надписи с наскальным искусством, два момента, которые заслуживают дальнейшего обсуждения (см. ниже).

5.2 | "Набатейское наскальное искусство"

Конечно, верблюды, лошади, горные козлы и ориксы являются одними из самых распространенных животных, представленных в аравийском наскальном искусстве, причем каждому из этих характерных для Аравии видов придается большое символическое значение. Горные козлы и ориксы соответствуют типичным охотничьим животным, и некоторые свидетельства показывают, что они также играли важную роль в верованиях и культах различных народов полуострова (Al-Salameen, 2012: 41-42). Верблюд символизирует образ жизни и самобытность кочевников, а также караванную торговлю, в то время как лошадь в основном является символом высокого социального статуса как среди оседлых, так и среди кочевых сообществ (Olsen, 2017: §23, 71; Macdonald, 2019: 151). Однако два элемента четко отличают рисунки Ṭūr al-Qawwās от обычных петроглифов, покрывающих пустынные скалы по всей Аравии.

Во-первых, изображение птицы, возможно, орла, который соответствует виду, обычно отсутствующему в аравийском наскальном искусстве, но который, напротив, является общим мотивом набатейской иконографии. Его обработка показывает явное знакомство его рисовальщика со стандартизированными изображениями орлов, напоминая несколько фигур, изваянных на алтарях и гробницах в Петре, Ḥegrā или Taymāʾ. Рисунок, стоящий рядом с молитвой Душаре, представляет интерес, поскольку в прошлом поднимался вопрос о том, не соответствуют ли различные набатейские фигуры орлов изображениям Душары (Healey, 2001: 53, 169). Хотя верно, что орел использовался как символ многих божеств древнего мира, прежде всего как эмблема Зевса, нам не кажется, что композиция Ṭūr al-Qawwās является доказательством связи между орлом и Душарой. TQNab 2 и птица выглядят на скале явно независимо друг от друга, как и все другие изображения орлов, найденные в Набатее, ни на одном из которых нет надписи, устанавливающей связь между птицей и богом.

Во-вторых, упряжь, в которой запряжено животное , включает седло для лошади. Это очень редкий предмет снаряжения для верховой езды в доисламской Аравии, который указывает на военную среду оседлого государства. Насколько нам известно, этот рисунок, снабженный набатейской надписью, является первым свидетельством того, что у набатейцев иногда использовалось конское седло. Вполне вероятно, что включение этой детали в рисунок призвано символизировать высокий статус какого-то военного офицера. Поэтому представляется привлекательным связать это изображение с участившимися упоминаниями в набатейских надписях pršʾ/pršyʾ "кавалерист/кавалеристы", rb pršyʾ "начальник кавалеристов" и hprkʾ "командир кавалерии", которые проливают свет на центральную роль, которую играла кавалерия в набатейской армии, как в период независимости, так и после аннексии, когда набатейские солдаты были включены в состав римской армии (Nehmé, 2017a: 143-148). 72 К сожалению, отсутствие хронологической информации для датировки надписей Ṭūr al-Qaw-wās не позволяет нам определить, было ли это частичное введение конских седел до 106 г. н.э. или его следует связывать с развертыванием римских войск в пределах Ḥijāz после создания Provincia Arabia.

Не менее интересен и второй сюжет, изображенный Таймаллахом, который дает представление об одежде и вооружении набатейских воинов. Помимо двуязычного характера, значение TQNab 1 + TQHism 1-2 заключается также в его функции. Это один из очень редких примеров набатейской "подписи" к наскальному рисунку. Действительно, бесчисленное количество набатейских граффити можно наблюдать рядом с наскальными композициями в пустынных районах Саудовской Аравии, Иордании, Синая и Египта. Тем не менее, очень немногие из них можно с уверенностью отнести к стоящим рядом рисункам, поскольку чаще всего они состоят из личных имен, сопровождаемых словами благословения, без каких-либо ссылок на соседние фигуры (рис. 15). Именно такая ситуация возникла с TQNab 2 и 3, где нет возможности сказать, следует ли отождествлять их авторов с художниками, изобразившими животных и вусума на центральной и правой панелях. Насколько нам известно, не более десятка набатейских текстов из всего ареала набатейской культуры однозначно связаны с наскальными рисунками, учитывая TQNab 1 (Таблица 2).

Это показывает разительное отличие набатейских граффити от граффити АNА из тех же регионов, поскольку значительное количество последних было изготовлено именно для того, чтобы определить автора(ов) и тему(ы) соседних наскальных рисунков, особенно сафаитских (Al-Jallad, 2015: 203-204), хисмайских (King, 1990: 55-58) и тамудик В (Charloux, Guagnin & Norris, в печати). Означает ли это, что резчики набатейских надписей были менее вовлечены в наскальное искусство, чем те, кто использовал три последние письменности? Конечно же, нет.

Более вероятное объяснение этому можно найти в высоко стандартизированном характере надписей доисламской Аравии, которые часто соответствуют набору композиционных и тематических формул, привязанных к категории, к которой они относятся. По какой-то неизвестной причине практика "подписи" или «субтитров»(обьяснения) к рисункам не развилась как эстетическая тема в набатейском языке, что, по-видимому, также имеет место в даданитском, тайманитском, тамудическом C и D, поскольку очень немногие надписи, сделанные этими скриптами , действительно используются в качестве "подписей" к наскальным рисункам.

5.3 | Уникальная набатейская религиозная формула

Нет ничего удивительного в том, что мы обнаружили новый набатейский религиозный текст, обращенный к Душаре на северо-западе Аравии. Названный Хили (Healey, 2001: 85-86) "набатейским богом" par excellence, этот бог, похоже, является единственным божеством набатеев, о культе которого сообщается во всех регионах набатейской культурной области, от Boṣrā до Ḥegrā. Поэтому TQNab 2 представляет особый интерес, поскольку он не соответствует известному типу набатейских формул и вместо этого демонстрирует уникальное набатейское религиозное выражение.

Набатейские надписи, имеющие религиозное значение, немногочисленны и выглядят крайне стереотипно. В основном они делятся на шесть основных групп:

1. Надписи членов духовенства или братских обществ, посвященных определенному культу

2. Юридические надписи, относящиеся к управлению делами храмов

3. Надписи, посвященные строительству/освящению места поклонения или возведению идола божества

4. Посвящения вотивных предметов, предложенных божествам

5. Надписи на могилах, содержащие проклятия и указывающие на божества как получателей штрафов

6. Призывы и пожелания благословения, выраженные перед божествами.

Последняя группа, к которой следует отнести TQNab 2, состоит в основном из простых граффити, оставленных верующими на культовых объектах, а также на отдельных скалах вдоль различных маршрутов, пересекающих пустыню. Эти тексты выглядят чрезвычайно шаблонными и повторяющимися. Если не принимать во внимание вариации, отмеченные присутствием/отсутствием таких слов, как b-ṭb "в благополучии", b-ṭb w šlm "во всяком благополучии и безопасности", l-ʿlm "навеки" или bl/blʾ/ bly "Да! ", представляется возможным составить перечень шести известных типов набатейских заклинаний, перечисленных в таблице 3. 73

Насколько нам известно, только одна набатейская молитва до сих пор стояла в стороне от этих шести формульных выражений. Это стихотворная древнеарабская хвала, обращенная к обожествленному набатейскому царю Ободасу в строках 4 и 5 надписи ʿĒn ʿAvdat. По мнению Макдональда, это, скорее всего, цитата из набатейской арабской устной литургии поклонения Ободасу (см. вклад Мадональда в Fiema et al., 2015: 399-402).

Второй возможный пример можно найти в другом тексте из региона Обода с чтением ḥy ʿbdt, что может соответствовать какому-то восклицанию: "Да здравствует ʿbdt!". (RES 527). Тем не менее, эта интерпретация остается неопределенной, поскольку чтение теофорного соединения Ḥyʿbdt остается возможным (Nehmé, 2012c: 192-193). С учетом вышесказанного и данных, представленных в Таблице 3, становится очевидным уникальный характер молитвы Душаре в TQNab 2. Со структурной точки зрения, наиболее близкой типичной набатейской инвокацией, которую можно найти в TQNab 2, является формула dkr(t) DN PN, возможно, также šmʿt DN l-PN набатаео-арабских текстов, в том смысле, что божество является субъектом третьего лица оптативного глагола. В связи с этим эти формулы, в которых божество прямо просят даровать кому-либо свое благословение, можно рассматривать как просительные молитвы, в то время как действия божества во всех текстах, использующих mn qdm DN, менее ясны (см. Healey, 2001: 175-178). Тем не менее, TQNab 2 существенно отличается от молитвы dkr(t) тем, что в ней нет просьбы об одном из трех общих благословений, встречающихся в набатейских религиозных текстах, а именно: "безопасность" (šlm), "память, поминовение" (dkyr, dkrwn, dkr) и "благословение" (brkt, bryk). Вместо этого в нем содержится просьба о защите божества с помощью глагола ynṭr, что является беспрецедентным для набатейского языка. Использование этого глагола в религиозном контексте не находит параллелей ни в арабской эпиграфике, ни в различных корпусах доисламских надписей с Аравийского полуострова. В последних рефлексы семитского корня √ nθ̣r систематически используются для описания военной и сторожевой деятельности. См. глагол nẓr "охранять" в сафаитском (Al-Jallad, 2015: 218-219) и сабаитском "оказывать (военную) помощь" (CIH 334, строка 7; SD: 102), глаголы nṣr и nṭr в тайманитском "сторожить" (Kootstra, 2016: 69, 79-80, 113-115) и даданитские надписи типа nẓr/nṭr ddn "он охранял Дадан" (Kootstra, 2018: 205-208). Насколько нам известно, единственные следы использования √nθ̣r для обозначения божественной защиты у древних арабов получены из ономастических данных. 74 Это на примере теофорных соединений, представленных согласным скелетом Nẓrʾl в сафаитском языке (например, C 136, 156, 392 и т.д.), которые могут восстановить имена, сходные с теми, которые транслитерируются как Nṭrʾl "да защитит ʾĒl" и Nṭyrʾl "защищенный ʾĒl" в набатейском арамейском (Negev, 1991: 714). 75

С другой стороны, за пределами Аравии однокоренные глаголы nṭr часто встречаются в аккадских и северо-западных семитских религиозных текстах. Аккадский глагол naṣāru встречается во многих религиозных формулах, в которых боги просят о защите. В качестве объекта глагола часто выступает человек: ilum na-ṣi-ir-ka rēška ana damiqtim likīl "пусть боги, которые защищают тебя, обеспечат тебя хорошими вещами", но также можно найти ряд примеров, где объектом является napištu "жизнь", что дает поразительные параллели с TQNab 2: DN ūmišamma napišti li-iṣ-ṣur "пусть DN защищает мою жизнь каждый день" (CAD 11/2: 39-40).

В угаритском языке глагол nġr засвидетельствован в различных формулах добрых пожеланий с участием богов. Например, ilm tġr-k tšlm-k "пусть боги защитят тебя и даруют тебе благополучие" и, что более существенно, il mṣrm ḏt tġrn npš špš "боги Египта, которые защищают жизнь солнца" (DULAT: 624-625), что также показывает сопоставление глагола с существительным npš.

Аналогичное употребление еврейского глагола nṣr можно проследить и в Ветхом Завете. См. Дт., 32.10: yəsōbəbenhû yəbônnēhû yiṣṣərenhû kəʾîšôn ʿênô "Он [Бог] обходил его, заботился о нем, охранял его как зеницу ока"; Пс, 31.24: ʾəmûnîm nōṣēr yhwh "Yhwh защищает верных"; Ис., 49.8: kōh ʾāmar yhwh [...] ʿăzartîkā wə ʾeṣṣārəkā "Так говорит Yhwh: [...] Я помог тебе и буду защищать тебя". Но прежде всего, см. Пр., 24.12: wə nōṣēr napšəkā hûʾ "Он [Бог], который охраняет твою жизнь", что предлагает еще более близкую параллель с набатейским ynṭr dwšrʾ npš-h.

Среди множества других примеров следует отметить интересные случаи употребления глагола nṭr в сирийских источниках. Обратите внимание на использование его пассивного причастия в выражении naṭīr ḥayyē "чью жизнь [да сохранит Бог]" (CSD: 337) или причастия Gt-Stem (ʾEthpəʿel) в отрывке из Комментария Ефрема Сирина на Бытие и Исход: ʾak yaʿqūb men malʾakā metnəṭar hwā "как Иаков, он был защищен ангелами" (64. 3-4; ред. Tonneau 1955).

Исходя из этих сравнений, кажется возможным, что наше обращение к Душаре находит свой формульный прототип в сети молитв, общих для Леванта и Месопотамии, которые выражают общее восприятие божественной защиты, предположительно через посредничество имперского арамейского языка. Это кажется вероятным, учитывая аккадские, угаритские и древнееврейские формулы, которые связывают глагол nṣr/nġr с существительным npš, а также фразу b-kl zmn w ʿdn, представляющую TQNab 2, которая перекликается с несколькими религиозными формулами ахеменидских арамейских папирусов из Египта, арамейской книги Даниила и мандейской чаши BM 91745.

Другими словами, мы можем иметь дело с ситуацией, сравнимой с набатейскими формулами dkyr и ʿl-ḥyy, которые встречаются в нескольких других группах пост-ахеменидских арамейских надписей (пальмирских, еврейских, древнесирийских, хатранских и др. ) и проливают свет на общее восприятие божественного поминовения и политической лояльности, разделяемое различными народами, использующими арамейский язык, сформировавшимися от Северной Месопотамии до Ḥijāz (Healey, 2001: 175-180; Hemmer Gudme, 2017).

********************************************************************************