культ крупного рогатого скота в аравийском неолите

На пороге периода начала производства продуктов питания ближневосточные общества приняли новые территориальные практики, в том числе археологически видимый осёдлый образ жизни , но не-осёдлые социальные средства защиты сложнее идентифицировать археологически. Новые археологические и палео-экологические свидетельства самых ранних известных жертвоприношений в Аравии указывают на территориальные техническое обслуживание в засушливых высокогорных районах Южного Йемена. Здесь осёдлый образ жизни не был вариантом до появления сельского хозяйства. Сезонно мобильные скотоводы разрабатывали альтернативные методы для овеществления сплоченных идентичностей, поддержания альянсов и защиты территорий. Археологические и палеоэкологические данные свидетельствуют о том, что жертвоприношения скота увековечивались кольцом из более чем 42 черепов крупного рогатого скота и каменной платформы, погребенной под 6400-летними пойменными отложениями. Культ связан с многочисленными очагами, эти скотоводческие обряды предполагают коллективный приём пищи большим собранием людей , что имеет важные социально-политические последствия для территорий.

Поскольку современных этнографических случаев независимого скотоводства не существует, возникает вопрос, как реконструировать социальное поведение неолитических независимых скотоводов, подобных тем, которые появились в восточной части Плодородного полумесяца, в Сахары Африке, южной Индии и Аравии. Вопрос имеет большое значение: переход к производству продуктов питания в Старом Свете включал в себя группы, практикующие независимое пастбищное животноводство, не связанные со специалистами по сельскому хозяйству или сельскохозяйственными добавками, однако преобладающий интерес был проявлен к социально-экономическим преобразованиям фермеров и фермерских групп, новыми отличительными чертами которых стали осёдлый образ жизни и территориальные и социальные преобразования, которые он предвещал. Наши данные о жертвоприношениях скота в Южной Аравии предполагают модель неолитического территориального скотоводства, основанную на эволюционной экологии человека и управлении рисками и разыгранную в условиях, которые сделали осёдлый образ жизни неустойчивым, указывая на альтернативные социальные стратегии сохранения территории.

Доступные археологам модели социального поведения независимых скотоводов проблематичны. Они исходят из этнографии современных специалистов по скотоводству, чье существование, материальная культура, социально-политическая организация и история отражают их взаимозависимость с сельскохозяйственными обществами (например, Bonte 1981; Хазанов 1984; Khoury and Kostiner 1990; Lees and Bates 1974). Эти модели оказались ценными для понимания археологических данных о специализированном скотоводстве и обмене в бронзовом веке (Khazanov 2009; McCorriston and Weisberg 2002; Porter 2002; Stein 2004) и в интерпретации левантийских неолитических и энеолитических групп, которые имели контакты с земледельцами (Bar-Yosef and Bar- Yosef-Mayer 2002; Bar-Yosef and Khazanov 1992; Grigson 2006). Они подчеркивают важность сегментарной племенной идентичности, основанной на генеалогии и родстве, а также важность развивающегося демографического давления,которое повышает ценность ресурсов до такой степени, что сохранение с его отложенной отдачей перевешивает непосредственную ценность поиска все более редкой добычи. Новые пастухи должны справляться с риском сохранения (выпаса) добычи за счёт расширения прав собственности как на животных, которых они вырастили, так и на пастбища для их поддержания, что подразумевает оборонительные стратегии против других хищников/людей.

Оборонительные стратегии могут принимать различные формы, включая территориальность, или защиту периметра, и защиту социальных границ (Cashdan 1983; Kelly 1995). И то, и другое подразумевает значительные сдвиги в социальной жизни скотоводов нового неолита, но именно защита социальных границ наиболее совместима с устойчивой мобильностью, присущей раннему независимому скотоводству.

Территориальность может иметь несколько значений. Здесь мы определяем территориальность как социальное поведение, которое допускает и защищает доступ к пространственно ограниченным аллокативным ресурсам (т.е. материальным ресурсам, которые могут быть отчуждены, таким как хранящаяся пища) в отличие от авторитетного ресурса (т.е. культурных знаний, таких как то, как что-то правильно сделано; см., например: Giddens 1984). Как поведение, территориальность не может быть рассмотрена археологически; Вместо этого археологи полагаются на материальные прокси, в том числе прочные, хорошо заметные дома и скопления мусора осёдлых групп, защищающих инвестиции в урожай. Эволюционные модели ранних производителей продуктов питания (см., например, Harris 1989; Rosenberg 1998) указали на континуум от мобильных к осёдлым группам как на результат демографического давления на критически важные ресурсы. При этом эти влиятельные авторы подчеркивают осёдлость защиты территориального периметра, практикуемую новыми производителями растительной пищи.

Действительно, осёдлый образ жизни послужил важным археологическим маркером перехода населения к производству в Сахаре и Аравии. В настоящее время в этих регионах существует богатая этнографическаяинформация собранная специалистами по скотоводству, которая показывает накопление и утилизацию скота сверх потребностей в средствах к существованию для социального престижа, капитала, прикупа невесты и политической власти, а также хеджирование экономических рисков (Einzig 1966; Janzen 1986; Kuper 1982; McCabe 2004; Ryan et al. 2000).

Социальная сплоченность таких групп обусловлена их политической экономией внутри государств и наций и в значительной степени поддерживается за счет ссылок на генеалогические связи и общую историю. Такие исторические нарративы предоставляют корпорациям доступ к территориальной собственности и санкционируют политическую систему взаимодействия с внешним миром, то есть с внешними группами. Археологические данные самых ранних сахарских и аравийских независимых скотоводов не показывают никаких поминальных обработок умерших, таких как жертвоприношения с человеческими захоронениями, культы предков или погребальные памятники, которые могли бы предположить генеалогическое повествование как основу для социальной сплоченности. На Большом Ближнем Востоке такие археологические маркеры действительно возникают у специализированных скотоводов бронзового века (например, Cleuziou 2001; P 2002 2009 S i H b l 2006)

АРАВИЙСКОЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ КРУПНОГО РОГАТОГО СКОТА

Интегрированные археологические, биологические и палеоэкологические данные показывают, что высокогорные экосистемы Южной Аравии поддерживалиcь скотоводами и были введены в связи со снижением летних осадков в тропических районах Северной Африки, Аравии и Южной Азии, а летние посевы появились позже (Fuller 2006; Fuller и Madela 2001; Hassan 2002; Wetterstrom 1993). Данные по Аравии соответствуют этой модели (Harrower 2008; McCorriston 2006; Wilkinson 1999), причем самыми ранними одомашненными животными были крупный рогатый скот и козы, которые появились около 8000 лет назад (Cleuziou и Tosi 1997; Fedele 2008; Hadjouis 2007; Martin et al. 2009).

Новые свидетельства о жертвоприношениях крупного рогатого скота и трапезах в эпоху неолита были найдены в Вади Сана, северо-восточной дренажной сети, врезанной в поднятую третичную карбонатную платформу южного Йемена, известную как Southern Jol (см. рисунок 2). Средняя часть региона Вади Сана имеет богатые, минимально нарушенные археологические находки на и внутри ранних и средних голоценовых аллювиальных террасах, сохранившихся на дне долины. Здесь проект «Корни сельского хозяйства в Южной Аравии» (RASA) задокументировал долгую доисторическую эпоху охоты и скотоводства в голоцене до появления полностью скотоводческой экономики (Crassard 2008; Harrower 2008; Martin et al. 2009; McCorriston 2006; McCorriston and Martin 2009; McCorriston et al. 2002, 2005).

К 11 000 лет до н. э. условия были гораздо более влажными, чем сегодня. Основные водотоки, вероятно, текли в течение всего года, с периодическими сезонными наводнениями. Источники, вытекающие из карстового водоносного горизонта, обеспечивали дополнительную воду в сухой сезон. С 8500 лет до н. э. люди неоднократно разбивали лагеря на зиму в скальных укрытиях и на террасах с видом на главный дренажный канал, где они переделывали наконечники копий и жарили мясо. В скальном укрытии Манайза лагеря охотников, которые также держали крупный рогатый скот, овец и коз, свидетельствовали о более значительном заселении с 8000 лет до н. э. — возможно, это был зимний базовый лагерь (Crassard et al. 2006; Martin et al. 2009).

Выпас скота в дождливые месяцы (летом) вероятно требовал рассеяния по высокогорным бассейнам, где можно было найти сезонные водоемы. Дождевое земледелие могло практиковаться только в эти месяцы, но нет никаких свидетельств летних посевов в Аравии до 4500 лет до н. э. Многочисленные остатки сгоревших поверхностей, образовавшиеся в результате антропогенного выжигания относительно густой растительности, датируются 6850 годами до н. э. до н. э. и, по-видимому, указывают на интенсификацию в более благоприятных условиях окружающей среды и с более высокой плотностью населения, чем в настоящее время (McCorriston et al. 2002, 2005).

К 6400 г. до н. э., в период жертвоприношения крупного рогатого скота, условия были все еще более влажными, чем сегодня, в условиях климата с летними осадками и летне-осенним ростом растительности (L´ezine et al. 2010). К этому времени в Вади Сана, вероятно, практиковалось независимое скотоводство, ориентированное в первую очередь на крупный рогатый скот (McCorriston and Martin 2009). Археологические данные свидетельствуют о том, что в Аравии еще не было сельского хозяйства. Радиоуглеродное датирование угля, сохранившегося в засыпанных очагах, а также люминесцентное датирование ила и песчаных линз вади (сезонно пересыхающего русла) в подстилающих гравийных террасах позволяют датировать фазу накопления отложений вади примерно 11 000–5000 лет назад (см. таблицу 1).

К 5000 л. до н. э. в бассейне Вади Сана произошли значительные изменения. Переход в среднем голоцене от намыва к врезанию в Вади Сана знаменует собой изменение как количества, так и сезонного распределения осадков в регионе (Harrower et al. 2012), что соответствует резкому сдвигу ITCZ (межтропической зоны конвергенции) на юг и уменьшению количества влаги, поступающей вглубь суши из Аравийского моря (Burns et al. 1998; Davies 2006; Fleitmann et al. 2007; L´ezine et al. 2010; Parker and Goudie 2008).

В Вади Сана ослабление муссонов совпало с появлением первых ирригационных систем (Harrower 2008), что свидетельствует о переходе к выращиванию озимых культур (McCorriston 2006), за которым последовало строительство хорошо заметных круглых гробниц на более высоких террасах. Скотоводство продолжалось и в исламский период (с 622 г. н. э. по настоящее время), и современные пастухи разводят верблюдов, коз и небольшое количество овец. Единственное скотоводство сегодня происходит на уникальных почвах узкого уступа Дхофар (Оман), где горы улавливают густой муссонный туман. В средней части Вади Сана наиболее характерной особенностью ландшафта является инзельберг на коренной породе, Khuzma as-Shumlya.

Аллювиальные отложения у его основания сохранили некоторые из самых ранних стратифицированных памятников в южной Аравии (Crassard 2008; Martin et al. 2009; McCorriston 2006), самые ранние сооружения для управления водными ресурсами (Harrower 2008) и тысячи очагов для жарки мяса. Рядом находятся высокие гробницы и более поздние каменные памятники. В пределах голоценовых аллювиальных террас и на прилегающих низких скалах находятся остатки, возможно, до 40 неолитических полукружных каменных платформ, связанных с тщательно обработанными стоячими камнями. Тщательное изучение естественных разрезов указывает на связь между каменными платформами и костями средних и крупных животных, и в этом случае замечательное кольцо из черепов крупного рогатого скота, о котором говорится ниже, вероятно, является лишь одним из примеров широко распространенного почитания жертвоприношения (см. таблицу 2).

Неолитические каменные платформы, первоначально интерпретированные как жилища (внутри некоторых из них были поверхности для проживания и очаги; см. McCorriston et al. 2002), были построены в виде почти круглого кольца из вертикально установленных плит. По периметру нет входа, нет также никаких следов крыши. Платформа была создана путем намеренного заполнения плитками или булыжниками, и по крайней мере в пяти случаях снаружи всё еще сохранились тщательно обработанные вертикально стоящие камни. Раскопки на двух каменных платформах (037–3, 038–7) были ограничены внутренними помещениями (без черепов крупного рогатого скота). Были отдельные фазы, во время которых между восемью отдельными слоями жилищ накапливались отложения, нанесенные ветром и водой.

Строительство платформы путем тщательного заполнения было преднамеренным после прекращения проживания, с остатками последующих пожаров на вершине (6683–6374 кал. до н. э.). Платформы датируются примерно 6400 кал. до н. э. по результатам радиометрического анализа связанного с ними угля и корреляции с независимо датированными геоморфными поверхностями.

В Shi’b Kheshiya раскопки обнаружили внешнее кольцо захороненных черепов крупного рогатого скота, датируемых 6457–6263 кал. до н. э., связанных с каменной платформой (151–1). Георадар (ограниченный логистически четырьмя областями и, к сожалению, без дальнейших раскопок) выявил круговое расположение подповерхностных отражений, что может указывать на еще одно захороненное кольцо черепов крупного рогатого скота, расположенное в нескольких метрах к югу от 037–3 (Archer n.d.). В Shi’b Kheshiya археологи сначала обнаружили кольцо в форме капли из вертикальных табличных известняковых плит, выступающих из аллювиальной террасы, а внутреннее пространство, по-видимому, было заполнено отложениями (см. рис. 3–4). Раскопки обнаружили каменную платформу, которая когда-то находилась рядом с водой. Геоморфологические исследования показывают, что поблизости имеется отчетливый фациальный след в виде извилистой линии шириной около 30 метров и длиной 500 метров.

Образцы угля из верхней и нижней частей этого палеоканала дали радиоуглеродный возраст 6208 и 6815 кал. Б.П. Эта особенность представляет собой мелководную, спокойную водно-болотную среду, заброшенный канал на пойме главного русла реки Вади Сана. Близость археологических объектов аналогичного возраста указывает на то, что люди заселяли окраины водно-болотных угодий и, вероятно, использовали канал как источник пресной воды, особенно в зимние месяцы. Археологическая последовательность показывает многократное повторное использование этой территории. Сначала было построено много очагов в виде неглубоких углублений, заполненных булыжником, на открытой местности. Дюжина очагов обнаружена в участках естественного оврага, промытого в аллювиальной террасе, и датирована по радиоуглеродному анализу 7208–6263 кал. до н. э. Эти очаги содержат термически измененные обломки известняка и мелкозернистый черный пепельный осадок с углем. Очаги являются наиболее многочисленными археологическими объектами в Вади Сана, и некоторые из них содержат обожженные кости, в том числе кости крупного рогатого скота, вероятно, от жарки мяса, как это принято сегодня (McCorriston et al. 2005).

Большинство очагов можно было бы отнести к одной из двух поверхностей. Нижняя (7201–6722 кал. до н. э.) содержит несколько обломочных каменных сколов и обогащенную темным пеплом и углем почву. Эта поверхность простиралась по всей территории и была связана по крайней мере с одним стоящим камнем с тщательно обработанной (высеченной) верхней частью. В участке оврага осталось несколько вертикальных камней, что позволяет предположить, что ранний каменный монумент был удален в результате образования оврага. Примерно через 500 лет, о чем свидетельствуют бесплодные песчано-илистые аллювиальные отложения, более 42 черепов крупного рогатого скота были вдавлены носом вниз и обращены внутрь в овальном кольце вокруг центрального черепа. (Эрозия уничтожила неизвестное количество дополнительных черепов.) Неолитические участники церемонии вставили черепа в мягкую грязь, заклинили камнями, чтобы стабилизировать черепа в вертикальном положении, и переплетенные рога когда-то выступали над землей (см. рисунок 5). Ультратонкий темный жирный осадок шириной от двух до шести миллиметров вокруг контуров многих черепов указывает на то, что черепа были похоронены с мясом. Свидетельством того, что черепа были похоронены относительно быстро после смерти животных, являются также хорошо сохранившиеся хрупкие носовые кости, которые без защиты быстро ломаются и распадаются.

Носовые кости были неповреждены, несмотря на переломы и перекрытие несросшихся лобных швов, что было вызвано весом черепов (и рогов), вдавленных в свежую грязь. Как карточный домик, черепа поддерживали друг друга, что позволяет предположить, что кольцо было построено одновременно, а не постепенно. (Эта техника строительства также использовалась при возведении вертикальных известняковых плит, ограничивающих каменные платформы). Все 35 тщательно изученных черепов имели деликатные части черепа, полный набор зубов в верхней челюсти и зубы без сколов, что явно указывает на то, что черепа не задерживались и не «хранились» над землей в течение длительного времени после смерти. Все эти показатели указывают на то, что животные были недавно убиты в этом месте и похоронены одновременно, что предполагает массовый отбор. Мясистые, очищенные от кожи, окровавленные, заполненные мозгом черепа — плохой груз для людей-носильщиков в жарком, болотистом, кишащем насекомыми древнем дне Вади Сана, что позволяет нам предположить, что было бы проще пригнать живое животное на убой (с его ценным мясом), чем нести на плечах разлагающуюся голову. Затылочные части черепов были плохо сохранились, так как они были самыми верхними частями и последними, которые покрывались, а роговые ядра, которые должны были находиться над землей, погибли. Возможно, что некоторые черепа были лишены кожи, о чем свидетельствуют мелкие порезы на носо-лобном соединении одного экземпляра, а нижние челюсти были удалены перед захоронением (Мартин в печати).

Стратиграфические данные из разреза показывают, что кольцо из черепов было вставлено в сплошную поверхность земли. Кольцо из черепов представляло собой единое архитектурное сооружение, построенное из примерно 50 свежих черепов. В юго-западной части круга имелся намеренный зазор шириной 50 сантиметров. Центральный и самый большой череп крупного рогатого скота был обращен в сторону востока-северо-востока. Даже когда часть лобных костей и рогов выступала из поверхности земли, вокруг них на уровне глазниц образовалась поверхность (верхняя) использования. Она включала термически измененную породу, уголь (6457–6263 кал. до н. э.), пепел и несколько отщепов и была связана с очагами. Смежная каменная платформа была построена последней, возможно, в память о событиях, которые привели к образованию круга из черепов крупного рогатого скота. Сама каменная платформа имела сложную последовательность использования и заброшенности. Построенная из вертикальных известняковых плит, установленных кольцом по бокам неглубокой ямы (которая врезалась в верхний пепельный слой), она была кратковременно заселена, с внутренней зоной для костра и уплотненными поверхностями пола. Затем кольцо из плит было намеренно заполнено горизонтальными плитами, чтобы образовать платформу. И кольцо из черепов, и платформа были быстро залиты сезонными наводнениями, связанными с аллювиальными отложениями среднего голоцена. На протяжении всей этой последовательности, включая строительство кольца из черепов, ранее стоявший камень с обработанной верхней частью был бы виден. Археологи обнаружили одну известняковую плиту на локальном отложении гальки на осадочных породах, покрывающих кольцо черепа. Это могло быть вертикальное укрепление, забитое галькой для стабилизации на иле и обозначения места.

Было бы полезно иметь посткраниальные элементы для получения более полной экономической информации о структуре стада, забое скота и потреблении, но они не были найдены. Аналогичным образом, было ли часть мяса позже подарена, что уменьшило бы предполагаемое количество участников? Доказательств этому просто нет (а дальнейшие раскопки в ближайшее время маловероятны). Но черепа и очаги для жарки рассказывают важную социально-политическую и ритуальную историю, прочно укорененную в эволюционной экологии независимого скотоводства. Ничто в археологических данных на данный момент не указывает на появление различий в статусе (McCorriston et al. 2002), и нет никаких доказательств того, что богатство в виде скота было преобразовано в социальный престиж несколькими отдельными лицами. Если трапезы сопровождали обряды посвящения или включали только некоторых участников, таких как исключительно мужчины или гости, они, тем не менее, собирали и объединяли людей в защиту социальных границ. Свидетельства трапез среди ранних независимых скотоводов нигде не так убедительны, как в Хешии, но жертвоприношения и трапезы могут объяснить захоронение скота в сахарском неолите, который, как и Хешия, отмечен видимыми каменными монументами (Applegate et al. 2001; Di Lernia 2006; Johnson 2002).

Жертвоприношение крупного рогатого скота (с неуказанной целью) было предложено в качестве основной причины внедрения независимого скотоводства в Восточной Африке (Marshall and Hildebrand 2002). Видимые памятники в виде обожженных навозных куч указывают на социальное и идеологическое значение скота в археологических находках независимых скотоводов в Южной Азии (Boivin 2004). Памятники Хешия включают Аравию в эту более широкую традицию и убедительно свидетельствуют о том, что неолитические территориальные группы были объединены посредством жертвоприношения крупного рогатого скота.

ВЫВОДЫ: НЕОЛИТИЗАЦИЯ И КРУПНЫЙ РОГАТЫЙ СКОТ

Территориальность без оседлости является одной из отличительных черт независимого скотоводства, которое можно лучше всего понять как процесс неолитизации, не связанный с развитием специализированных, зависимых скотоводческих секторов в более широких экономиках, производящих продовольствие. Связь между оседлостью и территориальностью в появлении производства растительной пищи затмила признание археологических прокси социального поведения по защите границ, особенно жертвоприношений, сооружения памятных знаков, наскальной живописи (Gramly 1975; Khan 2000) и трапезы.

Это могут быть признаки усиления защиты социальных границ, сопровождающего появление независимого скотоводства, особенно в условиях, когда (1) распределяемые ресурсы были мобильными (стада) или неравномерными и непредсказуемыми (сезонные пастбища и вода) и (2) авторитетные ресурсы (знания о пастбищах, воде, других группах) также были скудными и непредсказуемыми. Связывая археологические маркеры в ландшафте с защитой социальных границ, мы подчеркиваем экологическое объяснение археологических памятников, которое долгое время было прерогативой теорий практики и феноменологии (например, Tilley 1994; Van Dycke и Alcock 2003). Рисунок 1 показывает, что растущее давление населения (независимо от его причин) лежит в основе не только оседлого образа жизни, но и других форм защиты социальных границ, адаптированных к многомерной совокупности параметров мобильности и доступности ресурсов. Другие вероятные формы поведения, связанные с защитой социальных границ, могут включать захоронение умерших на кладбищах и другие похоронные обряды, которые подтверждают социальные и территориальные права живых на определенные ресурсы (например, Uerpmann et al. 2000). Хотя это может быть особенно заметно среди специализированных скотоводов, объединенных в политические племена через родословные нарративы (например, Cleuziou 2001; Porter 2009), захоронение людей может также придавать историческую связь с местом через членство в социальной группе, в которой критерии включения не основаны в первую очередь на генеалогии или родстве. Не каждый потомок является членом племени. Более того, вероятно, существовали альтернативные и сопутствующие формулировки членства в группе на протяжении всей доисторической эпохи Аравии, которые не подвергались такому тщательному изучению этнографами, как генеалогические племена (Bin ‘Aqil and McCorriston 2009; McCorriston 2011).

Археологические свидетельства независимого скотоводства в Сахаре, Аравии и Южной Азии привлекают внимание антропологов к новым социальным экспериментам и вызовам, с которыми сталкиваются такие группы. Их можно лучше понять через эволюционную экологию совместного использования пищи и территориальности. Установление социальных границ и необходимость их поддержания, вероятно, объясняют позднее освоение сельского хозяйства в таких районах, как южная Аравия, где для выращивания зимних культур требовались трудовые ресурсы для управления водными ресурсами. Такое земледелие создавало фиксированные ресурсы, которые хорошо подходили для защиты периметра, но были несовместимы с производством скота в этой среде. Случай Аравии является частью более широкой картины, которая — без постоянных прямых культурных контактов — привела к уникальным для региона, но параллельным траекториям развития в Южной Азии (Fuller 2006:61–62) и Африке (Marshall and Hildebrand 2002), где скот появился раньше сельскохозяйственных культур и был наполнен ритуальным и идеологическим значением в поддержании корпоративных групп и доступе к пастбищам.

Оседлый образ жизни может обеспечить корпоративное членство в группе, использующей ресурсы, благодаря рутинной близости членов группы. Но в сезонно мобильных, независимых пастушеских группах корпоративное членство в группах, выходящих за рамки домохозяйств, вероятно, достигалось путем кратковременного участия в ритуалах и вхождения в социальные сети, которые возникали в результате. Возможно, принесенные в жертву домашние животные были общим излишком, на котором основывались эти широкие социальные сети, и поэтому имели наивысший приоритет в экономическом планировании, даже исключая сельское хозяйство — или, по крайней мере, любое сельское хозяйство, которое требовало оседлого образа жизни или других ограничений на производство скота.

Этот альтернативный путь к корпоративному членству объясняет значение скота в неолите как ресурса, из которого можно было черпать излишки для построения и поддержания социально-политических сетей в качестве защиты социальных границ, а также то, почему ритуалы, связанные со скотом, сохранялись параллельно, в отдельных культурных траекториях (Chaix and Grant 1993; McCorriston 2011; Wengrow 2006).

*****************************************************************************************************************