иудео-мусульманская традиция 2

стр. 78

В какой-то момент один ортодоксальный раввин заметил в письме, что реформистские раввины — это всего лишь «еврейские священнослужители», термин, который явно призван был показать, что они отошли от подлинной иудейской традиции и подражают христианским священникам и служителям. Майбаум ответил, что если реформистских раввинов можно назвать еврейскими «священнослужителями», то ортодоксальных раввинов можно с тем же успехом назвать еврейскими улемами. Смысл контробвинения достаточно ясен. Действительно, есть определённое сходство между положением улемов в исламской жизни и положением раввината в ортодоксальных иудейских общинах. Ни ъалим (единственное число слова «улама»), ни раввин не являются рукоположенными священниками; ни один из них не имеет никакой священнической должности. Ни в иудаизме, ни в исламе нет таинств, алтарей, рукоположения или священнического посредничества. Нет ни одной религиозной должности, которую мог бы исполнять алим или раввин, которую любой обычный взрослый верующий мужчина, обладающий необходимыми знаниями, не мог бы исполнять одинаково хорошо. Оба являются профессиональными служителями религии, но ни один из них ни в коем случае не является священником. Они приобретают свой статус через знания, обучение и признание, которое становится формой сертификации — семихой раввина, очень похожей на иджазу, которую новый алим получает от своего учителя. Во всех этих отношениях, а также в некоторых других, существует поразительное сходство в обучении, квалификации и функциях между ортодоксальным раввином и мусульманином-суннитом. (Шиъитский мулла несколько отличается.)

Столь поразительное сходство, подчёркнутое разницей между их общим статусом и статусом священства в христианстве и некоторых других религиях, явно свидетельствует о некоторой исторической связи. Сходство выходит за рамки учёных закона и может быть замечено даже в самом законе — ещё один момент, в котором иудаизм и ислам похожи друг на друга и отличаются от христианства. Две религии имеют много общего в понимании закона, его сфере применения, круге тем, которые охватывает закон, и месте, которое отводится закону в повседневной личной, общественной и частной жизни. Обе религии в значительной степени согласны в божественном источнике и двойственной природе закона, письменного и устного, в откровении и традиции.

Еврейское понятие галахи и исламское понятие шариата — оба слова означают «путь» или «дорога» — несомненно, тесно связаны. Поскольку галаха и как термин, и как свод законов возникла на несколько столетий раньше, чем зародился шариат, по-видимому, в данном случае первоначальное влияние исходило от иудаизма к исламу, а не наоборот. Но даже здесь, в последующем развитии обеих правовых систем, явно прослеживается взаимовлияние. 17

Словарь фикха, мусульманской юриспруденции, во многом обязан раввинским прецедентам. Но последующее развитие и обсуждение раввинского права также во многом обязано категориям, формулировкам и даже терминологии мусульманских юристов. Очевидная параллель прослеживается в практике респонс — раввинских тшувот, исламских фетв. Самые ранние сохранившиеся примеры этих двух примерно одновременны, но здесь мы можем найти общий источник в респонсах благоразумия римских юристов, которые появились гораздо раньше и, вероятно, лежат в основе обоих.

В философской и даже теологической литературе можно без колебаний сказать, что влияние шло от ислама к иудаизму, а не наоборот. Понятие теологии, формулировки религиозных убеждений в форме философских принципов, было чуждо иудеям библейских и талмудических времен. Возникновение иудейской теологии произошло почти полностью в исламских странах. Это была работа теологов, которые использовали как концепции, так и словарный запас (либо на арабском языке, либо калькированный на иврит) мусульманского калама. Это иллюстрирует другое важное влияние — лексическое воздействие арабского языка на иврит. Арабский и иврит, конечно же, являются родственными языками, имеющими большой запас общих корней. Поэтому заимствование или имитация лексического материала из одного в другой было легким. Образованные иудеи в странах ислама в средневековье были хорошо знакомы с обоими языками. Очень большая часть философского и научного словаря средневекового иврита, большая часть которого перешла в современный иврит, была сформирована путем кальки или заимствования с арабского. Это поднимает более широкий вопрос об арабском влиянии на еврейскую филологию.

Иудеи, изучая иврит для лучшего понимания еврейской Библии, следовали многим из процедур, разработанных мусульманами, изучавшими арабский язык с параллельной целью изучения священного текста Корана. Происхождение, рост и развитие грамматики и лексикографии, желание и усилия по установлению подлинного текста, удивительно схожи в двух религиях, и неизбежно возникает вопрос, существовала ли связь между деятельностью масоретов и их стремлением к установлению текста еврейской Библии, и параллельными и, вероятно, более ранними усилиями мусульман по установлению авторитетного текста Корана.

Мусульманское влияние на иудаизм вышло за рамки мира мысли и науки и даже затронуло ритуалы и богослужение в синагоге. Доктор Нафтали Видер опубликовал несколько лет назад замечательное исследование об исламском влиянии на иудейское богослужение. Это, кстати, один из немногих ивритских научных трудов, переведенных на арабский язык. 19

В литературе и искусстве мусульманское влияние на иудеев огромно, и оно почти полностью одностороннее. Еврейская поэзия средневекового золотого века очень точно следует просодии и технике арабской поэзии, а также всей ее системе символов и аллюзий. Хотя средневековая еврейская поэзия и большая часть прозаической литературы написаны на неисламском языке и в неисламской письменности, они принадлежат к тому же культурному миру, что и арабская и другие литературы ислама. Исламское влияние на еврейскую поэзию не ограничивается евреями исламского мира; оно даже распространилось через Испанию в Прованс.

В изобразительном искусстве иудаизм и ислам разделяют некоторые общие взгляды на изображение человеческих и даже животных фигур, и оба они были затронуты общим направлением художественного выражения. Существует поразительное сходство между исламским искусством и еврейскими произведениями искусства, созданными не только в исламских странах, но, как и в случае с поэзией, также в христианской Европе, где, например, еврейская книжная иллюстрация, с одной стороны, и еврейская синагогальная архитектура, с другой, демонстрируют узнаваемое исламское влияние.

Сравнение иудеев христианского мира и иудеев ислама показывает, в какой степени иудейские меньшинства следовали нравам и перенимали нормы доминирующих общин, даже в вопросах интимного, личного и религиозного значения. Очевидным примером является закон о браке. Одно из самых явных и ярких различий между христианским и исламским правопорядком заключается в том, что, хотя ислам разрешает многоженство, но не сожительство, христианство запрещает и то, и другое. В христианском мире евреи приняли и практиковали моногамию, сделав её нормой закона; в мусульманском мире большинство еврейских общин практиковали или, по крайней мере, разрешали многоженство почти до наших дней. 21

Ещё одно очень яркое различие заключается в восприятии мученичества и обстоятельств, при которых оно становится долгом. Существует иудео-христианская традиция мученичества — и это один из случаев, когда можно законно использовать довольно заезженное выражение «иудео-христианская», — согласно которому верующий должен быть готов положить свою жизнь, но не отречься от своих религиозных убеждений. Иудеи до сих пор чтят древних иудейских мучеников: Ханну и её сыновей, рабби Акиву и его соратников, и многих других. Эта же традиция поддерживалась христианами, а также, при немалых возможностях, иудеями в христианских странах. Христианство было религией, которая и создавала, и поставляла мучеников. В исламском мире как мусульмане, так и их подданные, за исключением, пожалуй, некоторых шиъитов, придерживались более спокойного взгляда. В уже процитированном аяте Коран гласит, что «нет принуждения в религии», что было истолковано как то, что люди не могут или не должны быть принуждены менять свою религию, если только они, конечно, не являются язычниками или идолопоклонниками, в этом случае они не заслуживают рассмотрения. Но в центральных землях ислама, где сформировалась основная традиция, и откуда исходит общинная историческая память, язычников или идолопоклонников было мало, если вообще были. Для христиан и иудеев под мусульманским правлением вопрос о принудительном обращении и, следовательно, о мученичестве возникал редко. Для самих мусульман он возник лишь столетия спустя.

Однако в исламе есть понятие мученичества, которое действительно подразумевается слово с тем же значением. Исламский термин, обозначающий мученика, — шахид, от арабского корня, означающего «свидетельствовать», и, таким образом, соответствует греческому мартирос. Обычное арабское слово, обозначающее свидетеля в юридическом смысле, — шахид, от того же корня. Но мусульманский шахид — это нечто совершенно иное, чем иудейский или христианский мученик. Шахид — это тот, кто погибает в бою, сражаясь в священной войне за ислам. Поскольку священная война — это религиозный долг, возложенный на верующих, те, кто исполняет этот долг и погибает при этом, считаются мучениками в техническом исламском смысле слова и заслуживают награды за мученичество. Иудео-христианское понятие мученичества — страдать и свидетельствовать о своей вере, а не отрекаться от нее — известно исламу. Судьба мединского иудейского племени Бану Курайза, которые приняли смерть, но не отреклись от своей веры, является частью полусвященной биографии Пророка и рассказывается с уважением, порой граничащим с восхищением. 22 Но это не рассматривалось как пример для подражания мусульманам — хотя бы по той причине, что в ранние века становления исламской истории этот вопрос не возникал, и мусульмане не подвергались испытанию.

В тех редких случаях, когда мусульмане подвергались религиозным ограничениям, это происходило внутри, а не извне веры, и возникало в результате попыток той или иной школы мусульманской доктрины навязать свои взгляды остальным. В такой ситуации было естественно смягчить взгляд на подчинение, и возникла и получила широкое признание доктрина о том, что допустимо скрывать свои истинные убеждения, пока человек хранит их в своем сердце и уме, что разумно приспосабливаться к господствующим доктринам, чтобы выжить, чтобы в свое время, когда обстоятельства будут более благоприятными, можно было возобновить и провозгласить свою истинную веру. 23 После того, как этот принцип был принят, он стал возможен для расширения.

Столетия спустя, с отступлением мусульман из Испании и Италии, мусульмане столкнулись с новой и гораздо большей угрозой своим убеждениям — не только давлением соперничающей мусульманской доктрины, но и решительным преследованием конкурирующей религии. Некоторые выбрали мученичество или изгнание. Другие практиковали интеграцию до тех пор, пока это было возможно, они сохраняли свою религию в тайне. Такая реакция на преследования, конечно же, известна в иудейской истории и известна как марранизм, практика испанских и португальских марранов, которые притворялись обращёнными в католицизм, но сохраняли свою иудейскую веру и в некоторой степени даже тайно исповедовали её, пока не попадали в другое время, или, что чаще, в другое место, где можно было открыто вернуться к своей вере. Примечательно, что явление марранизма в иудейской истории практически ограничено странами исламской цивилизации или влияния. Яркими примерами являются евреи Испании и Португалии после изгнания. Другие примеры засвидетельствованы в исламских странах от Северной Африки до Ирана и Центральной Азии. Это почти совершенно неизвестно среди иудеев христианского мира, которые претерпели несравненно более сильные гонения, и всё же – в любопытном согласии со своими преследователями – выбрали смерть или изгнание вместо покорности.

Некоторые средневековые иудейские авторы, среди которых был великий Маймонид, даже пытались дать теоретическое обоснование этому контрасту и утверждали на богословских основаниях, что, хотя иудей должен претерпеть пытки и смерть, вместо того чтобы провозгласить христианское вероучение, он может обратиться в ислам, чтобы выжить. Существенное различие заключалось в том, что, хотя иудеи признавали ислам строгим монотеизмом того же рода, что и их собственный, у них были некоторые сомнения, которые они разделяли с мусульманами, относительно христианства. Для того, кто не верил ни одному из утверждений, свидетельствовать о том, что Мухаммед был Пророком Бога, было меньшим лжесвидетельством, чем свидетельствовать о том, что Иисус был Сыном Бога. Эти различия, хотя, без сомнения, и основаны на несовершенном понимании христианской доктрины, тем не менее, были важны для формирования межконфессиональных отношений.

Ещё один вопрос, в котором иудаизм и ислам были ближе друг к другу, чем любой из них к христианству, – это вопрос пищевых законов. Мусульманские пищевые законы не так строги, как те, что установлены раввинским законом. Ослабление некоторых из этих ограничений специально указано в Коране, и действительно, готовность есть верблюжье мясо иногда использовалась в качестве «теста искренности» новообращенного иудея, скорее, в том смысле, в котором употребление свинины было навязано иудеям, обратившимся в христианство. Мусульмане, однако, разделяли иудейский запрет на свинину и некоторые менее значимые мерзости. Что ещё важнее, они разделяли представление – неизвестное христианам – о том, что одни продукты разрешены, а другие запрещены божественным законом. Это могло даже иметь практические последствия. Большинство религиозных властей разрешало мусульманам есть иудейское кошерное мясо 24 – вопрос, имеющий определённое значение при поездках за границу в страны, где проживали иудейские общины, но не было мусульман.

Иудеи, со своей стороны, хотя и не имели разрешения есть мусульманское мясо, тем не менее, имели гораздо большую близость к общему мусульманскому мировоззрению. Важным исключением был шиъитский ислам, который, настаивая на ритуальной чистоте и оскверняющем эффекте контакта с зимми, отвергал как нечистую любую пищу, приготовленную или даже тронутую иудеем, не говоря уже о признании законности употребления в пищу иудейского мяса. Если мы сравним отношение мусульман к иудеям и обращение с ними в средневековье с положением иудеев среди их христианских соседей в средневековой Европе, мы увидим некоторые разительные контрасты. Даже враждебность двух основных общин значительно различается. В исламском обществе враждебность к иудеям не является теологической. Она не связана ни с какой-либо конкретной исламской доктриной, ни с какими-либо конкретными обстоятельствами в исламской священной истории. 25 Для мусульман это не часть родовых мук их религии, как для христиан. Скорее, это обычное отношение господствующего к подчиненному, большинства к меньшинству, без того дополнительного теологического и, следовательно, психологического измерения, которое придает христианскому антисемитизму его уникальный и особый характер. Отчасти из-за неидеологической природы враждебности, направленной против иудеев, отчасти также потому, что иудейские меньшинства в исламских странах, в отличие от меньшинств христианского мира, были одним из многих меньшинств в разнообразном и плюралистичном обществе, они были гораздо менее заметны. В целом, это было преимуществом.

В целом, мусульманские полемисты уделяют мало внимания относительно незначительным иудеям. Если они и снисходят до обсуждения вытесненных религий, их гораздо больше волнуют Христиане, которые, будучи носителями конкурирующей прозелитической религии и хозяевами соперничающей вселенской империи, представляли серьёзную альтернативу и, следовательно, потенциальную угрозу мусульманскому мироустройству и исламской ойкумене. Иудеи не представляли никакой политической угрозы исламскому мировому порядку, никакого религиозного вызова исламской вере; и, подобно христианам, они не конкурировали с мусульманами за приверженность ещё необращённых язычников.

Несмотря на осуждение иудеев и иудаизма в Коране, а также в комментариях и хадисах, антииудейская полемика была редкостью, и когда она появлялась, то почти всегда это было делом иудеев, принявших ислам, оправдывавших свою смену веры и предоставлявших своим новым единоверцам факты и аргументы для использования против их старых. То же самое можно сказать и о новообращенных христианах, которые, благодаря своей большей численности и значимости, оказали гораздо большее влияние.

Среди представлений и установок, привнесенных христианами, обращенными в ислам, была определенная враждебность к иудеям, которая иногда влияла на мусульманские сочинения по этому вопросу. Профессор Моше Перлманн, который провел обширное исследование этой литературы, отмечает, что: Похоже, что в очень большой, решающей мере исламская полемика, направленная против иудеев и иудаизма, возникла из христианских источников, частично доисламских, влившихся в исламскую среду с массовым обращением христиан. Эти аргументы, в свою очередь, частично уходили корнями в антииудейские предания древности и были обновлены еврейскими новообращенными. Существовал запас аргументов в пользу ислама и против более старых религий, запас, предоставленный иудеями и христианами, принявшими ислам .6

Когда в мусульманских религиозных писаниях встречаются конкретные упоминания иудеев и иудаизма, они обычно носят скорее негативный характер. Учитывая преимущественно враждебное представление иудеев как в Коране, так и в хадисах, а также преимущественно христианский источник значительной части информации о иудеях, которая была получена впоследствии, это неудивительно.

Бывают исключения. Так, багдадский трактат X века Богослоа аль-Бакиллани в работе, излагающей мусульманскую позицию против других религий и философий, включает обсуждение иудаизма. Его рассмотрение иудейских писаний и верований кратко, но содержательно. Оно также свободно от оскорблений и, напротив, вежливо, даже уважительно по тону. 17 В то время, когда теологические разногласия внутри и между религиями обычно вызывали сильные страсти, выражаемые резкими выражениями, такая умеренность примечательна. Что, пожалуй, ещё более примечательно, то в классические времена существует только одна серьёзная критика иудаизма, написанная крупным автором, которая дошла до нас. Это трактат учёного, ересиолога и литератора Ибн Хазма (994–1064), выдающейся фигуры в интеллектуальной истории мусульманской Испании, известного как очаровательной небольшой книгой о куртуазной и поэтической любви, так и крупным трактатом о религиях мира. Последний показывает его резкое и нетерпимое отношение не только к немусульманским религиям, но даже к тем формам ислама, которые отличались от его собственной. Кроме того, Ибн Хазм написал анти-иудейский трактат, опровергающий памфлет, якобы написанный Самуэлем ибн Нагреллой, в котором он нападал на ислам. Ибн Хазм не видел трактата Самуэля, если он вообще когда-либо существовал, и поэтому опроверг его на основе предыдущего мусульманского опровержения. Книга крайне враждебна по содержанию и тону и, безусловно, связана с негодованием Ибн Хазма по отношению к Самуэлю ибн Нагрелле (993–1056), который сделал исключительно успешную карьеру как государственный деятель и полководец на службе мусульманского правителя, а также как учёный, поэт и общинный лидер среди иудеев. Трудно сказать, какое влияние диатриба Ибн Хазма оказала на средневековое мусульманское мнение. Несомненно, знаменательно, что это единственная известная книга такого рода. 28

В главном трактате Ибн Хазма о религиях он уделяет больше места иудаизму, чем христианству. В этой диспропорции — безусловно, обусловленной особыми обстоятельствами южной Испании его времени — он практически одинок. Большинство авторов уделяют гораздо больше внимания христианам не только, как уже отмечалось, из-за их численности и важности, но также потому, что они являлись неотъемлемой частью бюрократии и интеллигенции Ближневосточных городови были лучше известны и более знакомы мусульманским учёным.

Там, где мы находим более позитивное отношение среди мусульманских авторов, обсуждающих иудеев и иудаизм, это контекст иногда рационалистической или даже скептической мысли, иногда суфийского мистицизма. Как для скептика, так и для мистика разница между религиями не имела большого значения. Для одного все они были одинаково ложными, для другого – почти одинаково истинными 19 . В более общем плане, среди городского среднего класса во времена и местах высокой цивилизации преобладало более терпимое и либеральное отношение, что нашло отражение в литературных источниках. Распространение рационалистического релятивизма и мистического пантеизма, несомненно, способствовало этому результату. Всё это способствовало созданию, в более ранние, хотя и не более поздние, исламские времена, своего рода симбиоза между иудеями и их соседями, не имеющего аналогов в западном мире между эллинистическим и современным периодами. Иудеи и мусульмане имели обширные и близкие контакты, включавшие как социальное, так и интеллектуальное общение – сотрудничество, общение, даже личную дружбу. За исключением некоторых поэтов-мистиков, настаивающих на единстве всех религий, мусульмане не были склонны признавать равенство; но, тем не менее, существовала позиция «живи и дай жить другим», и даже определённое уважение к носителям и передатчикам древних культур и откровений.

Так, например, в Толедо в XI веке мусульманский кади в книге «Категории народов» перечислил восемь народов, внесших вклад в развитие науки и образованности среди человечества. Это: индийцы, персы, халдеи, греки, римляне (термин, включающий византийцев и восточных христиан в целом), египтяне (имея в виду древних египтян), арабы (включая мусульман в целом) и евреи. Таким образом, иудеи находятся в хорошей компании, и глава, посвящённая им, отличается вежливым тоном и глубоким содержанием. В ранние времена, отмечает кади, иудеи не выделялись в философии, а были заняты главным образом изучением Священного Закона и жизни Пророков. В этом последнем предмете они были наиболее сведущи из всех и таким образом, они были основным источником информации для мусульманских учёных. Израиль был колыбелью пророчества, и именно среди этого народа впервые возникло пророчество. Большинство пророков, отмечает он, были иудеями. Остальная часть главы посвящена иудейским учёным и учёным в исламских странах, заканчиваясь современниками автора в мусульманской Испании. 30

Хотя этот восхитительный рассказ о иудейских достижениях практически уникален в классической исламской литературе, в нём обсуждаются иудейские религиозные верования и сектантские разделения, а также хронология и календари – темы, которые, по-видимому, интересовали мусульманских учёных. Этот интерес, без сомнения, был пробуждён кораническими ссылками на библейских персонажей и события, некоторые из которых таким образом нашли своё место в классической исламской историографии.

Древние иудейские герои и пророки, так сказать, получили право входа в ислам через Коран, и некоторые мусульманские учёные зашли так далеко, что стали искать более полную информацию из других, в том числе иудейских, источников, чтобы дополнить краткие и порой загадочные коранические намёки. Такой поиск, включающий изучение отменённых писаний и вытесненных религий, требовал определённой интеллектуальной смелости, и поэтому мало кто за него брался. Однако достаточное число людей сделали это, чтобы ввести немного библейской и раввинской информации в свод исламских знаний. 31 Хотя ранние всеобщие истории обычно включали некоторый рассказ о пророках до Мухаммеда, только в позднем Средневековье мы находим связанные рассказы о иудейской истории. …

стр. 129

*************************************************************************************************************************************