Антропология ливов

Особый оттенок антропологических данных отражает путь исторического развития каждого народа. Однако в отношении ливов (или ливонцев) в Латвии, начиная ещё с их исторических эпох, а затем и в научной сфере, наблюдаются несколько судьбоносных парадоксов. Как писал историк Т. Зейдс:

Историческая ирония в том, что эти антропологические данные остались недооценёнными, поскольку на тот момент ещё не были изучены физические характеристики самих латышей. Лишь в 1970-х годах, когда были опубликованы антропологические материалы по ливам Даугавы, данные обрели научное значение, подтвердив свою близость к ранним описаниям и резкое отличие от балтских материалов того же периода. Это привело к пересмотру традиционной теории балтийско-финского происхождения, согласно которой эти народы происходили от племён культуры ямочно-гребенчатой керамики с характерными низкими, широкими, уплощёнными лицами, входившими в брахикранную или почти брахикранную группу.

Однако уже в 1922 году, летом, ассистент медицинского факультета Латвийского университета Я. Вилде, а спустя 30 лет — в 1952 году представитель московской антропологической школы, тогда ещё ассистент Р. Денисова, провели антропологические исследования среди ливов Курземе. Совпадение их выводов, а также выявленное физическое отличие курземских ливов от ливов Гауи и Даугавы XI—XII веков сегодня кажется поразительным.

Я. Вилде описал антропологический тип ливов следующим образом: высокий, стройный рост (176—177 см), широкие плечи, длинные руки, хорошо развитая мускулатура, волосы светло-каштановые, глаза серые, нос прямой, голова округлая или почти округлая, лицо короткое и широкое, реже удлинённое. Также он отметил два варианта: с более или менее выступающими скулами. В целом Вилде считал ливов наиболее похожими на карелов, несмотря на некоторую схожесть с латышами, которую он объяснял метисацией.

Р. Денисова, в свою очередь, определила, что курземские ливы принадлежат к западнобалтийскому антропологическому типу: высокий рост (172 см), светлые глаза, высокое, широкое лицо с умеренно выраженными скулами и прямой спинкой носа. Оба исследования подтвердили сильное присутствие латышского физического типа среди курземских ливов. Их широколицый европеоидный тип резко отличается от грацилиного узколицего типа ливов Видземе.

Следует также упомянуть мнение Р. Денисовой о том, что лица курземских латышей становятся всё уже по мере продвижения на север. К этому можно добавить данные серологических исследований (по группе крови системы ABO), согласно которым некоторые группы северокурземских латышей (предположительно ливов) ближе к шведам.

Так как среди латышей, проживавших в XVIII веке в Яункандаве, был выявлен грацильный узколицый тип, это позволило выделить его как доминирующий и среди ливов Северной Курземе. По опубликованным Я. Приеднисом черепным измерениям XIV—XVII веков из Пале, схожий комплекс признаков, вероятно, был характерен и для метсепольских ливов.

Второй антропологический тип курземских ливов по Вилде, характеризующийся округлой головой, широким, низким лицом с выдающимися скулами, согласно материалам из каменного века (Звейниекские захоронения), имеет наиболее древние аналогии среди племён культуры ямочно-гребенчатой керамики. Р. Денисова увидела в этом отражение протосаамско-угро-финского этнокультурного сообщества. В этом смысле современные саамские антропологические типы можно считать относительно чистыми носителями морфологических форм, которые в мезолите и неолите занимали обширные территории на севере Европы.

Эти древние племена, имеющие в Восточной Прибалтике признаки протосаамского комплекса, по своей природе были метисами, в их антропологическом типе наряду с восточным компонентом преобладал европеоидный, доля которого варьировалась в зависимости от региона. В Латвии (Звейниекское кладбище) он был намного выше, чем в Карелии (Олений остров) и даже в Эстонии.

Ливы бассейнов Гауи и Даугавы в антропологическом плане представляли собой один морфологический тип: грацильность, выраженная долихокрания (длинноголовость), низкое основание черепа, узкое и умеренно высокое лицо. Именно эта грацильность и узкое лицо отличали ливов не только от большинства балтских племён и народов, но и от некоторых восточнофинских групп, таких как води и ижора.

Однако новые исследования (например, краниологические материалы из Кокнесе) ясно показывают наличие грацильного узколицего физического типа и среди отдельных балтских племён, особенно среди селов. В этом контексте становится особенно сложным вопрос о культурно-исторической принадлежности грацильного узколицего антропологического типа в Западной и Восточной Видземе, где наиболее тесно пересекаются этнические компоненты ливов и селов [есть очень смелое предположение, что селы могли возникнуть путем слияния прибалтийского-финского и балтского источника].

Немало новой информации также даёт ещё одна область антропологии — этническая одонтология, которая с исторической точки зрения рассматривает особенности зубных систем. Её важность заключается в глубокой «исторической» памяти, которая нередко раскрывает слои, уже забытые в других системах организма. В основе классификации зубных систем, как и в антропологии в целом, лежит одонтологический тип, включающий два разных по характеру и происхождению комплекса признаков.

Один — это так называемые признаки редукции, которые дают представление об уровне развития зубной системы в конкретное время. Поскольку процесс редукции — это часть биологической микроэволюции человека, его проявления различны в разных расовых группах, и он может рассматриваться в этническом контексте.

Второй комплекс — специфические, или расоопределяющие признаки, по частоте которых можно фиксировать присутствие восточного компонента у европеоидных групп или определить происхождение и этнический характер конкретного типа.

В этом особенно выделяются финно-угорские народы, обладающие двумя характерными одонтологическими типами: североевропейским реликтовым, который соответствует широколицему и немного уплощённому антропологическому типу, и северным грацильным, который отличает грацильные узколицые финно-угорские народы.

Оба комплекса включают почти идентичный набор восточных признаков, близких к североевропейским саамам и уральской расе в целом, но различаются по основному европеоидному компоненту. Североевропейский реликтовый одонтологический тип воплощает древние североевропейские метисы, вероятно, связанные с племенами ямочно-гребенчатой керамики, с округлым или круглым черепом, низким, широким и уплощённым лицом.

Тем не менее, происхождение северного грацильного типа, характерного для ливов Гауи и Даугавы, до сих пор остаётся неясным. Некоторые исследователи считают характерное сочетание признаков — высокая частота первого нижнего четырёхбугорчатого моляра (индикатор высокой степени редукции) и ярко выраженная складка метаконида (внутреннего переднего бугра нижнего моляра) — реликтом древнего, ещё не дифференцированного типа, указывающим на общность происхождения всех финских народов.

В завершающий период использования кладбища Лауксколы в Турклате захороненное население как по физическому, так и по одонтологическому типу значительно отличалось от предыдущих обитателей этой местности. В антропологической структуре чётко зафиксировано присутствие представителей местного балтского, широколицего типа, что отражает проникновение местного латгальского населения в среду ливов. В одонтологическом комплексе это связано с понижением степени редукции зубной системы данной популяции и уменьшением признаков восточного комплекса. Таким образом, кладбище Лауксколы в Саласпилсе, где насчитывается более 400 захоронений, охватывает не только несколько столетий, но, по-видимому, отражает и несколько различных популяций, что позволяет глубже заглянуть в некоторые страницы этнической истории ливов, где переплелись скандинавские, финские и балтские элементы.

Как показывают вышеизложенные антропологические данные, ливы Даугавы не имели местного происхождения, однако их прибытие из Северной Курземе также следует оценивать с осторожностью, несмотря на то, что некоторые археологи поддерживают эту гипотезу. Конкретных антропологических данных о населении Северной Курземе в конце I тыс. и начале II тыс. нашей эры у нас нет, но современные одонтологические исследования латышей в этих регионах, откуда, судя по археологическим материалам, происходили ливы Видземе, в целом показывают грацильный комплекс. Однако это не типичный для ливов северный грацильный тип, а скорее тип, ближе к балтийскому одонтологическому типу земгалов.

Кроме того, модификация северного грацильного одонтологического типа, которую мы встречаем в более ранних захоронениях Лауксколы, отличается от классического финского варианта. Эти различия проявляются, с одной стороны, почти полным отсутствием восточных признаков (за исключением характерной изогнутой складки метаконида), а с другой — редкой встречаемостью нескольких европеоидных признаков. Особенно это касается второго — прямого — варианта второго гребешка бугорка метаконида. Удивительной представляется этническая информация, заключенная в этом бугорке. Так, второй вариант второго гребешка метаконида (2medII) стабильно встречается более чем у 50% представителей массивного узколицего (земгальского) антропологического типа, в отдельных латышских и литовских группах в старых куршских регионах достигая мирового максимума — 60% и выше. Этот признак в начальный период (VII—X вв.) также очень часто встречается и у представителей массивного широколицего (латгальского) типа.

Второй вариант метаконида также характерен для финского одонтологического типа, где он чередуется с довольно частым третьим вариантом этого бугорка. Однако в конце X — начале XI века для популяции Лауксколы, как уже отмечалось, характерна более низкая встречаемость второго варианта метаконида среди ливов, а также почти самая низкая встречаемость среди всех этнических групп Латвии того времени (27%). Вместе с частым наличием изогнутой складки метаконида, отсутствием восточных признаков и более редким, чем в других группах кладбища, присутствием бугорка Карабелли, это придаёт комплексу зубных признаков своеобразие, на которое мы уже неоднократно обращали внимание в рамках северного грацильного типа.

Подобный комплекс признаков удивил нас в отдельных современных группах жителей западной Литвы (Клайпеда) и Северной Курземе (Роя), где, в отличие от Лауксколы конца X — начала XI века, был получен статистически достоверный одонтологический комплекс. Судя по ближайшим аналогиям, первоначально — хотя и гипотетически — редкую встречаемость 2medII (одонтологический маркёр), можно было считать признаком древних скандинавов. В таком случае и более ранняя популяция, захороненная на кладбище Лауксколы, по крайней мере частично, могла быть связана со скандинавским происхождением.

Как пишет российский археолог В. Назаренко, в конце IX века — точнее, на рубеже IX—X веков — на западной периферии финноязычных территорий начали появляться группы людей, этнически неоднородные, но культурно очень схожие. Они взяли под контроль торговлю мехами между Старой Ладогой и местными финнами. Именно с этими пришельцами В. Назаренко связывает курганы в бассейне реки Паша, которые составляют известную в археологии культуру Приладога. Вопрос об этнической принадлежности этой культуры остаётся открытым из-за ярко выраженного скандинавского элемента, который затрудняет её идентификацию с каким-либо определённым этносом. Некоторые исследователи традиционно считают, что носителями этой культуры были древние веси (будущие вепсы), но сам исследователь В. Назаренко предлагает в целом называть их «приладожскими финнами» (чудь).

Сравнивая популяции Лауксколы и Старой Ладоги с финскими группами классического северного грацильного одонтологического типа, например с особенностями зубной системы веси из Белозерья, следует отметить, что часть более раннего населения Лауксколы (конец X века) отличалась от классического финского типа, характерного для населения XI века. Таким образом, финское происхождение ливов, по крайней мере, судя по материалам кладбища Лауксколы, начинает чётко проявляться только в XI веке. Следовательно, и сами ливы как этнос формировались из нескольких компонентов, которые в разные века дополняли их генофонд.

Наш интерес к культуре курганов Приладога — возможно, прародине ливов — возник уже несколько лет назад, когда при исследовании одонтологического материала жителей северо-западных районов России нас поразило необычное антропологическое разнообразие русского населения Ленинградской области и особенно поразительное сходство жителей Тихвинского района с ливами Видземе. Это сходство особенно подчёркивается тем, что как в Ленинградской области, так и в Тихвинском районе восточные признаки в зубной системе встречаются крайне редко, а несколько показателей редукции были выше, чем у финнов.

Для наглядности рассмотрим географическое распределение некоторых признаков зубного комплекса в Северной Европе. Традиционно основным показателем уровня редукции считается частота встречаемости первых нижних четырёхбугорчатых моляров. В этот раз обратим внимание на регионы с наивысшей встречаемостью этого признака — более 15%. Таких регионов немного, и южную границу этой зоны составляют латыши из Земгале. Однако люди с максимальной частотой первых нижних четырёхбугорчатых моляров в основном проживают вдоль Рижского залива — как на его западном, так и на восточном побережье (латыши из Рои, Энгуре, Лапмежциемса, Айнажи, эстонцы из Пярнавы, с острова Сааремаа, а также из Северной и Средней Эстонии). В Финляндии соответствующие группы преобладают на западе и северо-западе, а в России — несмотря на характерную для северо-западных русских выраженную редукцию первого моляра — максимум наблюдается в окрестностях Тихвина.

Однако нас заинтересовала не только степень редукции у латышей, эстонцев и русских, но и редкая встречаемость второго варианта второго гребешка бугорка метаконида. В России в Петербургской области эта особенность чётко проявляется только в Тихвинском районе (38%). Сходная ситуация и с частотой изогнутой складки метаконида в Северной Европе (за исключением Эстонии, где на западе и на Сааремаа она встречается средне или редко).

Похожая ситуация наблюдается и с часто встречающейся изогнутой складкой метаконида в Северной Европе (за исключением Эстонии, где в западной части и на острове Сааремаа этот признак встречается умеренно часто или даже редко). Так как у всех перечисленных групп практически не встречаются или присутствуют в ничтожном числе другие восточные признаки, можно с большой уверенностью предположить, что даже в наши дни на побережье Северной Курземе и Северной Видземе, в некоторых местах Северной Эстонии, а также в отдельных населённых пунктах Петроградской области в генетической структуре населения, особенно в зубной системе, можно обнаружить следы древних скандинавов.

И среди древнего населения Саласпилс-Лаукскола можно заметить черты, характерные для скандинавских переселенцев, которые так ярко выражены в ливской культуре. Появление ливов как этноса в конце X века в землях, ранее населённых земгалами в Западной Видземе, связано не только с ослаблением их влияния на эти территории, но и с нестабильной экономической, политической и этнической ситуацией на северо-западе России, когда в конце X века усилилось скандинавско-славянское влияние. Это привело к переселению части населения скандинавского происхождения в низовья Даугавы, а в XI веке по водным путям из России началось также проникновение различных финских групп в Латвию, которые могли быть жертвами той же экспансии. Причем переселенцы могли прибывать как из финских районов северо-западной России, так и, что не исключено, с северо-востока Латвии. В любом случае, финский характер ливской культуры наиболее ярко проявляется именно в XI веке.

Исследователи отмечают, что в конце XI — XII веков в ливской культуре особенно выражено влияние северофинских и северо-восточных финских племён, для которых характерны мелкие бронзовые спирали, чаще всего встречающиеся в районах, населённых ливами по Гауе.

Другим важным влиянием на ливскую культуру стал местный балтский элемент. Почти на всех ливских кладбищах Видземе рядом с ливскими погребениями встречаются и антропологические типы балтских племён.

Неоспоримо доказано, что в XII веке в ливский этногенез массово вливается население латгальского типа — широколицые представители латгальской народности. Подобный процесс в то же время наблюдается на всей территории современной Латвии, и его можно считать началом формирования латышской народности. Латгальский физический тип, распространившийся в Аугшземе, Видземе и даже в земли древних куршей, стал биологически объединяющим и стабилизирующим фактором, подготовившим почву для формирования латышского народа в позднем железном веке. Таким образом, и ливы как яркая нить вплетаются в общий латышский генофонд, культуру и язык.

Mingi lind, seļļi loul — «Какова птица, такова и песня».

Основная информация – LĪBIEŠI RAKSTU KRĀJUMS
Фотографии – Livonet.net