Пока смерть не соединит нас

Invisiblefan·29 Jun 2022

Ехать никуда не хотелось: на улице жара и духота, шпарит полуденное июньское солнце, а в кабинете старательно дует в лицо старенький вентилятор и можно спокойно оформить все накопившиеся бумаги, а в четыре уже идти домой, потому как сегодня предпраздничный короткий день и в кои-то веки у него нет никаких дежурств! Но не тут-то было, пожалуйте на вызов: новый труп. В кабинет снова заглянул дежурный:

— Найдёнов! Ты на Осеннюю собираешься?! Кроме тебя некому, все разъехались!

— Собираюсь, – обреченно буркнул Вадим.

Ехать не хотелось, но приходилось. Предпраздничные пробки из стремящихся к природе людей в серопанельном спальном районе только зарождались, и на Осеннюю улицу Вадим приехал относительно быстро. Немного поблуждав среди одинаковых домов, он нашёл нужный корпус и, войдя в подъезд, тут же увидел искомую квартиру: её дверь была распахнута настежь. Переступив порог, он сразу ощутил неприветливость полуказённого «социального» жилья: линолеум «под паркет», бумажные бежево-жёлтенькие обойки с тонкой полосочкой незатейливого орнамента в узком коридоре, направо дверка в совмещённый санузел, налево – в единственную комнату, прямо по курсу микроскопическая кухонка, где виднелись обойки повеселее – «под кирпич». В кухонке толпились люди, вероятно, эксперты осматривали труп. Вадим решил не вклиниваться в их работу, а сначала оценить общую картину жилища и вошёл в комнату.

Диван-стенка-стол-стул – вот и вся нехитрая обстановка представшая перед Вадимом в этой комнате. Многочисленные вышитые крестиком картины прикрывали стены в ужасных розовеньких цветочках, что создавало некое подобие уюта, а окно кое-как было задёрнуто тонкими тряпицами (которые, видимо, должно называть шторами), отчего в комнате густел полумрак, и Вадим не сразу обратил внимание на то, что на разобранном диване под тоненьким одеялом лежала девушка. Её голова мирно покоилась на плоской подушке в ситцевой линялой наволочке, вокруг золотистым ореольчиком разметались её кудряшки, глаза были плотно закрыты, а две ладошки подсунуты под щёку. Вадим взял стул и сел рядом с диваном. Он протянул руку, чтобы тихонько её разбудить, но не решился нарушить покой её сна. Несколько минут сидел молча, надеясь, что она сама проснётся, но девушка, казалось, спала очень крепко. Безотчётно для себя он любовался ею: бледной кожей, длинными ресницами, вольготно расположившимися на пухленьких щеках, розовыми чуть приоткрытыми губками. Удивительно нежное создание, похожее на фарфоровую куклу, купленную им для племянницы, она была словно спрятана за своим сном от бед внешнего мира, и Вадим не мог осмелиться разрушить эту тонкую защиту и только смотрел на полное покоя личико.

— Как же ты сладко спишь, – едва слышно прошептал он, – видно Поля дал тебе сильного успокоительного. А я должен тебя разбудить. Сейчас ты спокойно спишь, и вовсе не помнишь того ужаса, что совсем недавно с тобой случился. А как проснёшься снова навалиться реальность, снова перед глазами будет та огромная беда, что тебя подстерегла. Мне дежурный сказал, что нашли труп женщины. Кем она тебе была? Сестрой? Подругой? Матерью? Хоть бы не матерью. Это ужасно. Я знаю, как это ужасно. Как же не хочется тебя будить! Ты сейчас такая красивая… как же не хочется, чтобы ты это всё снова видела, вспоминала. Но это моя работа. Снова заставить тебя страдать – это моя работа.

— О, Найдёнов, ты здесь?! Так ты уже и труп осматриваешь?! Ну, и какие выводы? – как всегда без церемоний, провозгласил появившейся в дверях худой, белобрысый судмедэксперт Поля. У него было потрясающее имя – Ипполит Апполинариевич Ипподромов, и по совокупности букв «п» Ипполита Ипподромова все, поголовно, ещё со школы звали Полей.

— Да я как раз жду твоих заключений! Слушай, а что ты ей дал, от чего она так отрубилась?! Что, найдя труп, сильно истерила?

— Ну, уж нет! Господь миловал, я ей ничего не давал! Видимо, она всё сама приняла, дурочка.

— Ладно, сама проснётся. Так, где ваш труп и в чём причина смерти? – глаза Поли медленно округлились.

— Ты чего, Вадим?! Вот же труп! Девчонка, наверное, снотворного наглоталась, идиотка! Поди, несчастная любовь какая-нибудь!

— Она? Она и есть труп? – Вадим склонился к лицу девушки и потрогал щёку. Она действительно оказалась неприятно прохладной. Вадим медленно сел обратно на стул. Почему-то это известие отозвалось в нём странной болью, и, отхлынув с первым изумлением, оставило внутри какую-то пустоту.

— Найдёнов, что с тобой? Ты знал её? А, Найдёнов? – Поля подошёл и потряс Вадима за плечи. Судмедэксперт Ипполит Ипподромов, как большинство врачей, не страдал особенной чувствительностью, но не мог не заметить неожиданной перемены в Вадиме: тот буквально сполз с лица, сделался какого-то странного серо-зелёного цвета.

— Она что настолько близкий тебе человек?

— Она? Д-да, – зачем-то соврал Вадим.

— Ох, ё! Девушка твоя что ли? Ты ж и не понял ничего, а я так с ходу про неё – труп! Во, дубина стоеросовая! Ты, парень, держись! – Поля сочувственно хлопнул по плечу «парня», который на самом деле был старше Ипполита на восемь лет.

— Слушай, может, ты тогда знаешь, с чего она так? – Вадим пожал плечами.

— Ладно, пойдём на кухню, там есть для тебя улики, – Вадим послушно встал и поплёлся за Полей.

Он не понимал, что с ним происходит. Ему просто было плохо. Точнее, он не понимал, почему ему плохо. Он чувствовал нечто сродни тому, что он испытал, когда умерла мать. Но не может же он страдать из-за смерти совсем чужого человека?! Он – следователь, человек который чуть ли не каждый день видит мёртвых, причём самых разных, в том числе забитых, изувеченных, задушенных, зарезанных, застреленных! Он видел полугодовалого младенца, задушенного подушкой собственной матерью-алкоголичкой, потому что тот своим хныканьем мешал ей пить, видел старичка-ветерана, которого ударили по голове молотком чтобы украсть пенсию и шкатулку с орденами, видел белокурую шестнадцатилетнюю девушку с двадцатью семью ножевыми ранениями, в изодранном в клочья пышном розовом платье: её изнасиловали и убили когда она возвращалась с выпускного бала… он видел многое и всегда была только одна мысль: искренне сожаление о существовании моратория на смертную казнь. Среди всей уголовной грязи, ничем не испорченный труп девушки, умершей во сне, был просто прекрасен, к тому же это было самоубийство, а значит, ничего расследовать не нужно и урона раскрываемости не будет. Но почему, почему так плохо?!

Кухня была тесной и многолюдной: там стоял пузатенький участковый с безразличным ко всему в мире лицом, а на табуретах сидели две тётки-понятые, чьи глаза, напротив, пылали любопытством. Поля выдвинул ещё один табурет из-под стола и, усадив на него Вадима, дал ему что-то выпить. Капли возымели действие, к Вадиму почти сразу вернулась работоспособность, и даже стало как-то неловко: он же следователь, а Поля обращается с ним точно так же, как обычно ведёт себя с теми, кого в протоколе называют «пострадавшим».

— Поля, где твои улики? – спросил он нарочито по-деловому бодро.

— Вот. На столе стояли: стакан с пальчиками и тарелка из-под пельменей.

— Хочешь сказать, она отварила пельмешек, поужинала и отравилась снотворным?!

— Я констатирую факты. И насчёт снотворного я просто предположил, по крайней мере, в стакане насколько на первый взгляд могу судить, была обычная вода. Наверное, запивала таблетки. Но никаких упаковок я не нашёл. Точнее, я вообще не нашёл лекарств, кроме пачки аспирина и пластыря.

— Кто её нашёл?

— Я! Я, Житомирина Валентина Семёновна, соседка Машенькина! Такая хорошая девочка, как же такое удумала! – охотно отозвалась одна из понятых, та, что была постарше, лет семидесяти.

«Значит, Маша… Мария…» – с неясной нежностью промелькнуло в мыслях Вадима, но он приказал себе работать дальше.

— Валентина Семёновна, расскажите, как вы обнаружили… Марию – привычно сказать про неё «тело» он почему-то не смог.

— Так случайно, случайней не бывает! Машенька тихо живёт, ой, жила… Царствие ей небесное! Ох, прости Господи мою душу грешную, негоже так про самоубивцев! – Валентина Семёновна судорожно закрестилась.

— Валентина Семёновна, пожалуйста, говорите по существу.

— Так я и говорю, поломался, значит у меня телевизор. Да так неудачно поломался, прям в понедельник!

— Валентина Семёновна! – Вадим даже прикрикнул от раздражения.

— Так ты, сынок, слушай. Поломался, знать у меня телевизор, и мастер говорит: «Неча, бабушка, тут починять, проще новый купить». Да как мне его купить! Нет, купить-то я его, конечно, могу, пенсия-то у меня конечно небольшая, но на житьё-бытьё тратиться не приходиться, да и скопила кой-чего, так что вполне могу себе позволить, но пенсия-то только в среду! А как я мастера спроваживала, так Машенька-то вошла в подъезд, поздоровалась со мной, вежливая такая девочка была, прости Господи её душу грешную! Поинтересовалась, что у меня случилось. А я и говорю, поломался, мол, телевизор, а в семь же сериал! Про этих, как их… итальянцев! Про Тони и Марию, вот! «Земля любви, земля надежды»! Очень интересный сериал, я ещё и серии не пропустила, а если пропущу, то на следующий день повтор смотрю, в семь утра.

— Валентина Семёновна, при чём здесь ваш сериал! – уже с безнадёжностью в голосе заметил Вадим.

— А при том, что Машенька, оказалось, тоже его очень любит, и каждый день смотрит. Вот она и позвала меня смотреть. И так славно мы сериал посмотрели, а после она и чаем меня напоила, и обсудили с ней серию! Такая милая девочка! Была, прости Господи её душу грешную! Так всю неделю я у неё сериал и смотрела, а в среду как пенсию получила, попросила Машеньку со мной сходить телевизор выбрать. Она же всё-таки молодая, а я-то совсем ничего в этой технике современной не смыслю! Я Соню попросить хотела, да та сразу заявила, что, мол, по договору не обязана. Эта Соня ни на секунду вот маленькую не перетрудиться, всё ей должно быть по договору, но уж касательно того что по договору, обязательна, ничего не скажешь.

— Стоп, Валентина Семёновна! При чём здесь теперь какая-то Соня! – в голове Вадима была полная каша из Маши, замечательного сериала про итальянцев, телевизора и Сони. Венчало всю эту прелесть слово «договор», произносимое непременно с ударением на первый слог.

— Соня-то? Соня это моя регентша.

— Кто?!

— Ну, рентша. Или как там называется? Мы с нею договор заключили, что она за мной ухаживает, то есть убирает, продукты приносит, иногда, если попрошу, еду готовит. Это всё есть в договоре, но я не люблю, чтоб чужие еду готовили, прошу её, только если разболеюсь совсем, у меня же и сердце, и радикулит прихватывает…

— Хорошо, Валентина Семёновна, я понял, – полного анамнеза Валентины Семёновны его голова бы точно не выдержала, – расскажите лучше о сегодняшнем дне.

— Так вот, про сопровождения меня в магазины с телевизорами в договоре ничего нет, так что пришлось мне Машеньку просить. А она, добрая душа, говорит, что вот в четверг в их библиотеке короткий день, до двух, и после мы обязательно сходим. Она сказала, что в магазинах короткого дня сейчас не бывает. Соня обычно приходит в десять, я вчера попросила её купить мне пельменей по дороге, очень я их люблю. Но Соня опоздала, пришла в двенадцатом часу, сказала, что с подругой случайно встретилась. Ну да мне какая разница. Ну, значит пока туда-сюда, она сумки разобрала, в ванне убрала, потом и полы мыть наладилась, а я давай ей рассказывать, что пойду сегодня телевизор покупать, как Машенька из библиотеки своей придёт, так и пойдём. А Соня и говорит, что Маша давно дома, что это она с ней на лестнице столкнулась, они когда-то вместе учились, вот и зашла поболтать. Уже была где-то половина первого, и я решила спросить Машу, раз она дома, может, мы пораньше пойдём, позвонила, но она не открыла. Я удивилась, она не могла мне не открыть, но подумала, что, может, ушла она уже. Но тут я услышала, как чайник свистит, у нас в доме слышимость, как в оперном театре! Значит дома, и не открывает. Я забеспокоилась и вызвала милицию. Сначала меня и слушать не хотели, но я настаивала! Мало ли что случиться с человеком может! Да и потом, чайник на плите, не дай Бог пожар случиться! Пришёл вот, Николай Иваныч, и тоже мне, мол, что я в чужую квартиру лезу, мало ли почему отворять она мне не хочет!

— А Николай Иванович, это ещё кто?

— Да вот же, участковый наш! Не знаете что ль?

— Сержант Никодимов, – буркнул пузатоватый участковый.

— Все говорили мне, что не можно дверь вскрыть! Но я-то знаю Машеньку! Да и Николай Иваныч меня хорошо знает, знает, что не отступлюсь, вот ни за что не отступлюсь! И ведь я оказалась права! – победно заключила Валентина Семёновна, воззрившись на Никодимова.

— Дверь кто вскрыл?

— Так Степаныч, слесарь из ЖЭКа.

— Где он сейчас?

— Да кто ж знает, ушёл куда-то, поди опохмеляться!

— Что вы обнаружили в квартире?

— Как что, Машеньку! Заходим, а она, сердешная, спит! Николай Иваныч давай мне про то, что я панику зазря подымаю и от дел важных отрываю, а я возьми да попытайся её разбудить, а потом смотрю, так она и не дышит, и пульса нет, тут я и поняла, что померла наша Машенька! – Валентина Семёновна даже всхлипнула пару раз.

— Понятно. Поля возьми пальчики со стакана, и ещё вон с чашек, что в раковине лежат. Валентина Семёновна, нам придётся взять ещё отпечатки пальцев у вас и у вашей Сони.

— Это ещё зачем?

— Вы обе бывали в квартире, нам надо узнать, есть ли тут ещё какие отпечатки. Ещё, Поля, проверь замок и сними пальчики по всей квартире. Ещё возьми пробы жидкости из стакана и из тарелки, и после вскрытия я жду от тебя причину смерти Марии… Марии… Вы не знаете её фамилии? И есть ли какие-нибудь родственники?

— Ничьих она.

— Ничьих? В смысле, нет родственников?

— Родственников тоже нет, вот уж, правда, ничьих так ничьих! – Валентина Семёновна, наконец, поняла недоумение следователя, – Да фамилия у неё Ничьих! Мария Ивановна Ничьих. Ей в детстве рассказали, что в доме малютки, где она была совсем маленькой, заведующая такая была, что деткам, подкинутым без всяких документов, говорящие фамилии давала.

— Знаю. Дом малютки номер три.

— Да. А откуда вы знаете?

— Оттуда же. Откуда я, по-вашему, Найдёнов! – в кухне повисла неловкая тишина, и Вадим понял, что нужно исправлять обстановку, – Поля, давай начинай махать кисточкой, а я пойду, осмотрю, нет ли чего подозрительного в комнате. И, кстати, уже должны приехать, забирать… Марию, – всё-таки «забирать тело» у него опять не выговорилось, хотя он очень старался.

— Вадим, слушай, пойдём, покурим минут пять? – Вадим уставился на Полю, как будто тот предложил выкурить, по меньшей мере, гашиш. Дело было в том, что Поля не курил, даже больше: он был астматиком и всегда ругался, когда курили в его присутствии.

— Ну, пойдём. Сержант, протокол составили? – участковый кивнул, – Тогда поспрашивайте подробнее про эту Соню и слесаря.

Они вышли из подъезда и сели на скамейку. Вадим достал пачку «Парламента» и шутливо предложил Поле. Тот помотал головой:

— Ты же знаешь, с моей астмой нельзя. А ты кури, тебе сейчас, наверное, нужно, – Вадим не стал этого отрицать. Медленно затянулся и попытался сесть так, чтобы дым не шёл на Полю.

— И что ты такого секретного мне хотел сообщить? – спросил он после недолгого молчания.

— Найдёнов, зачем это всё? Поверь, это суицид. Говорю это как эксперт. Закрывай дело с чистой совестью.

— Я не могу.

«Только не спрашивай почему» – пронеслось в голове Вадима.

— Понимаю, но что даст твоё расследование?! – пытался убедить его Поля.

— Я хочу знать.

— Что?!

«Самому бы понять, но как это Поле-то объяснить?!» – подумал Вадим.

— Какой суицид, Поля! Она что спокойно села, поела, и тут ей в голову стрельнуло: «пойду, прилягу и отравлюсь»? А где тогда лекарства, чем она отравилась и записка? Нет, положим она могла и не оставить записки, но лекарства-то где? Или она отравилась, а потом всё собрала и выкинула?

— А почему нет?! В квартире очень чисто, она явно была аккуратисткой, а действие некоторых препаратов бывает медленное. И мусорное ведро я не осматривал.

— А зря. Надо осмотреть.

— Вадим! Хватит. Но если хочешь знать, в замке никто не ковырялся. А до того как дверь вскрыли, она явно была заперта.

— Я не утверждаю что это убийство. Я хочу понять, что случилось. И даже если она сама, я хочу понять, почему! – Вадиму эта фраза показалась несколько пафосной, но, тем не менее, он ничего не приукрасил, он чувствовал, что сказал абсолютную правду.

— Конечно. Прости. Разумеется, ты хочешь знать. Слушай, а зачем ты спрашивал про неё у той бабки?

— Я на самом деле очень мало о ней знаю.

— Вы недавно познакомились? – врать не хотелось, но если Полю разуверить в том, что Маша была его девушкой, он утеряет всякую мотивацию к расследованию, поэтому Вадим ответил примерную правду:

— Совсем недавно. Но это не имеет значения.

— Ты, наверное, очень её любил? То есть, конечно, любишь, – слушая сочувственный Полин тон, врать было совестно, но и расследование с каждой минутой становилось всё более ему необходимым.

— Я не знаю. Я сейчас хочу только одного: знать правду. Помоги мне. Пожалуйста. Мне нужно это расследование.

— Да что за вопрос! Да я там каждый миллиметр облазаю! Я тебе клянусь, я найду, если что-то есть!

— Спасибо. Идём, – они поднялись со скамейки, и пошли обратно, но Поля внезапно остановился и спросил:

— А про детдом это что, правда?

— Такими вещами не шутят.

— Но у тебя же родители, и даже сестра!

— Меня усыновили, когда мне было пять. Отец с матерью очень хотели сына, но у них только Маришка была, а мама больше не могла родить. А с фамилией забавно вышло. Мне-то её заведующая, Тамара Петровна, придумала, у меня и друг был – Артём Безфамильный, а ещё в детдоме были на год помладше девочка Лена Подкидышева и постарше мальчик Вася Ничейный. Имя Тамара Петровна брала по святцам, отчество – Иванович или Ивановна, дата рождения – день, когда нашли ребёнка. Но самое интересное, что приёмные родители оказались моими однофамильцами. Я даже сначала обиделся, думал, они меня взяли из-за такой же фамилии, а отец мне тогда сказал, что мы оба Найдёновы, вот и нашли друг друга. Я детдом плохо помню, но всегда знал, что я приёмный, и знаешь, от этого и мама с папой, и Маришка были только роднее.

Глава 2

Вадим поставил машину в гараж и медленно брёл к дому по тёмным опустелым дворам. Шёл и прокручивал в голове события прошедшего дня. В мусорном ведре ничего не нашли. Точнее, нашли много, но всё не то: картофельные очистки, пакет из-под молока, упаковка от вафельного торта и разорванный целлофановый пакет с супермаркетовской наклейкой с надписью: «ПЕЛЬМЕНЬ ДОМАШНИЕ». Неужели она приняла смертельную дозу какого-нибудь препарата и тару выбросила в мусоропровод?! Впрочем, Вадим порывался найти дворника, открыть мусоросборник и перевернуть все отходы вверх дном, но достать-таки все пузырьки и все пластиковые кассеты от таблеток. На резонное замечание Поли о том, что они так и не узнают, что именно выбросила Маша, а что – другие жильцы, Вадим ответил, что они найдут этот предмет по отпечаткам её пальцев. На это Поля, уже никого не стесняясь, покрутил пальцем у виска и заявил, что у него ещё висят три экспертизы, отчёты по которым нужно предоставить в понедельник и восемь экспертиз, которые могут потерпеть до среды, так что Вадим, конечно, может копаться в мусоре, сколько его душе угодно, но как-нибудь без него.

Правда, своё обещание обшарить всю квартиру Поля выполнил. Нашёл три вида женских отпечатков. Как выяснилось, те что были везде –принадлежали хозяйке, другие, которые в малом количестве наличествовали в комнате, относились к Валентине Семёновне, третьи, Сонины, находились на столе и дверце морозильника. Стало быть, в квартире посторонних не было. Дверь была заперта, окна, по словам свидетелей, несмотря на жару, тоже были закрыты. Загадка запертой комнаты в лучших традициях Конан-Дойля! Потому что если это убийство, то это какое-то очень замысловатое убийство: преступник неведомым образом проник в квартиру, отравил хозяйку, уничтожил или даже не оставил следов своего пребывания и таким же неведомым образом скрылся. То что она отравлена сомнений не вызывало, на теле не было абсолютно никаких следов насильственной смерти. И столько хитроумных действий ради того, чтобы убить некому ненужную сироту, девушку о которой даже никто бы и не спохватился, если бы не сериал про итальянцев «Земля любви, земля надежды»?! Этот вопрос так и остался без ответа, когда Вадим, незаметно для себя самого оказался на пороге собственной квартиры.

Он открыл дверь. Внутри было темно и пусто. Он ненавидел эту темноту и пустоту, этот бьющий в нос запах одиночества, но сейчас это показалось несущественным. По привычке скинув кеды аккуратно на коврике, он в темноте протопал на кухню, открыл холодильник и яркий свет, вырвавшийся изнутри, на секунду ослепил привыкшие к темноте глаза. Впрочем, смотреть в холодильнике было не на что, там было, что называется, шаром покати, только на самой верхней полке, в углу, сиротливо стояла банка консервированной кукурузы, очевидно купленная к какому-то новогоднему салату, да так и не нашедшая употребления. «Что ж, сейчас мы тебя и употребим» – подумал Вадим и, прихватив консервный нож, поплёлся в комнату. Он никогда не ел на кухне. Просто на их маленькой кухне за столом умещалось только три человека сразу, а их было четверо. И все привыкли есть в комнате. Потом Маришка вышла замуж и переехала к мужу, и их осталось трое, но всё равно ужинать на кухне как-то уже не хотелось. Потом умерла мама, и их с отцом осталось двое. А сейчас, по летнему времени, отец с внуками жил на даче, и квартира была в полном Вадимовом распоряжении, но даже в одиночестве, с банкой кукурузы, он шёл ужинать в большую комнату. Плюхнувшись на диван, включил телевизор, экран моментально запылал синим светом, дикторша что-то бойко затараторила, но Вадим не слушал. Он вскрыл кукурузу и ел её руками, поштучно, а мысли между тем всё возвращались в другую пустую квартиру, к двери которой он давеча прилепил бумажку с печатью.

Если это и было убийство, то явно не с целью ограбления. Во-первых, там абсолютно нечего брать: из техники только простенький телевизор и немолодой мобильник в потёртой, дешёвой дерматиновой дамской сумке. У неё даже не было электрочайника! Вадим уже и не помнил, когда последний раз видел такие чайники со свистком, что привлёк внимание бдительной Валентины Семёновны. Во-вторых, в шкафу с бельём Вадим обнаружил небольшую жестяную коробочку из-под чая, наивно спрятанную меж наглаженных пододеяльников и простыней. В коробочке лежали сбережения: двести долларов двумя сотенными бумажками, любовно обёрнутые маленьким пакетиком, и сверху три тысячи четыреста рублей. Там же лежали украшения: маленький золотой кулончик на цепочке и длинные бусы из явно пластикового жемчуга. Рядом с коробочкой лежал небольшой толстый блокнот в твёрдой, приятной на ощупь обложке. Это оказался ежедневник, приспособленный под дневник. Вадим не удержался и зачем-то прихватил его с собой. Вспомнив о блокноте, он отставил кукурузу, достал его из кармана джинсовой ветровки и включил торшер. Мягкий свет из-под жёлтого абажура осветил первую надпись на форзаце, выведенную красивыми, с загогулинами, буквами: «Маше, в День Рождения, 29 февраля 2008 г.». Он устроился на диване поудобнее, пододвинул журнальный столик с пепельницей, закурил и открыл первую страницу. Удивительно, но записи в блокноте были сделаны тем же почерком, только без завитушек, но всё равно буквы писали очень старательно:

29 февраля 2008 г. Сегодня у меня день рождения. Даже, больше, юбилей. У меня не так часто бывает день рождения, не как у всех, каждый год. На три года день, в который я родилась, имеет свойство исчезать из календаря. Но мне повезло, сегодня, на двадцатилетие, у меня есть день рождения! Сегодня я решила сделать себе подарок. Глупо, страшно глупо дарить себе подарок, но так хочется, чтобы через много лет, взяв вещь в руки, я могла подумать: «А это мне подарили на двадцатилетний юбилей!» И я подарила себе этот блокнот. По-настоящему подарила, завернув в бумагу и перевязав бантом! И сегодня я начну вести дневник. Да, знаю, в двадцать не начинают вести дневник, этим нужно увлекаться в четырнадцать-пятнадцать, но у меня никогда не было желания доверять бумаге свои мысли, да и сейчас нет. Просто когда я искала себе подарок (я ещё не знала, что это будет блокнот), я вдруг отчётливо поняла, как это ужасно. Я сама себе ищу подарок! Просто потому, что больше некому мне его подарить. Нет, не то, что некому подарить, мне даже не с кем поговорить! Наверное, у монахинь-затворниц больше общения, чем у меня! Как так сложилось? У меня ведь нет ни одного друга. Раньше это было не так заметно, когда живёшь совместно с тридцатью сверстниками трудно чувствовать себя одиноким, но и в детдоме у меня друзей не было, впрочем, там мало у кого есть друзья. И в институте, и в общежитии, и на работе – я общаюсь с людьми, но почему-то они не становятся мне близкими. Привет-привет; пока-пока… если бы меня отчислили из института или я, вдруг, завтра возьму и уволюсь с работы – моего исчезновения и не заметят. Может я и сама в этом виновата. Видимо я не умею общаться с людьми. Что ж, придётся исправлять ситуацию. Мне нужен друг. Мне нужно с кем-то говорить, и я буду говорить с моим дневником. Нет, так и в психушку попасть недолго. Я буду говорить с другом. Будто я ему пишу письма. Именно так, я пишу письма своему другу, и как знать, может когда-нибудь, он станет вполне реальным человеком и прочитает их. Итак, начнём!

Вадим снова перевернул страницу:

Здравствуй, дорогой Друг! И подпись «Твоя Маша» или: «С уважением, Мария Ничьих». Ужас какой-то. Вся эта затея в целом слишком отдаёт клиникой. Но я её не брошу. Потому что мне нужно с кем-то советоваться. Я одна. Теперь у меня и собственная квартира. Самостоятельный взрослый человек. Отдельно взятая человеческая единица. Пусто. Во всех смыслах пусто. Почти нет вещей и мебели. Пустая квартира, пустое сердце, пустые мысли, пустая жизнь. Эх, вот незадача, ничего ты мне посоветовать не можешь! Нечего мне писать.

Далее шли рисунки ручкой: завитушки, цветы, чашка, мультяшный мышонок, потом несколько моделей платьев, видимо она придумывала какой-нибудь фасон. Вадим быстро пролистал эти странички, взгляд зацепился только за одно, с подписью: «А в таком я хочу выйти замуж!» Дальше уже стояла более поздняя дата:

3 апреля 2008г. Н-да, затея с дневником оказалась ещё глупее, чем я думала. Тоже мне, письма к Другу! Да даже будь у меня этот друг самым что ни на есть настоящим, как говориться, из плоти и крови, мне бы нечего ему было писать! Абсолютно нечего! Ну что, в самом деле, описывать, как я проснулась утром, как ехала на троллейбусе в библиотеку, как сидела за своим столом, и как вернулась домой и ужинала под аккомпанемент сериала? Да мои дни имеют различие только лишь потому, что в сериале разные события происходят! Хорошо хоть мебель появилась: наша заведующая, Елена Максимовна, делала ремонт и собиралась выкидывать старую мебель, а я попросила себе.

14 апреля 2008г.

Завела себе домашнего питомца: кактус. Я назвала его Тимошей. А ещё купила рамку для своей фотографии. Мне она очень нравиться, эта детская фотография, где я с белыми бантами на тонких косичках. Я тогда пошла в 1-ый класс. Я иногда разговариваю с этой фотографией. Она живёт в прошлом, она ещё не знает, что с ней будет и где она окажется спустя тринадцать лет. Она вообще ничего не знала, кроме зелёных стен нашего класса. А я нынешняя не знаю, где я буду ещё спустя тринадцать лет. Как же хочется, чтобы там было не так пусто!

1 января 2009г. Я отметила Новый Год. Первый раз в моей квартире, совершенно одна! Всё удалось на славу: купила пластиковую ёлочку с какой-то ерундой, приклеенной к веткам в магазине, где всё по сорок рублей. Запаслась бутылкой шампанского «Надежда», сделала селёдку под шубой и оливье. У меня даже получилось открыть шампанское! И подарок себе сделала царский – самая настоящая золотая цепочка с подвесочкой, даже под ёлочку положила. Решила, что куплю один хороший подарок себе и на день рождения и на новый год. Всё равно, дня рождения в этом году нет. Просто замечательный праздник получился! Кошмар просто.

3 января 2009г. Господи, эти ужасные выходные! Сегодня только третье число, а я уже готова на стену лезть. Я как заключённый в одиночной камере, я телевизор включаю только чтобы не слышать этой тишины, этой гложущей, убивающей тишины. Вот и смотрю всё подряд. А что мне делать? Вот что? Идти куда-то? Но куда? Я, конечно, развлекаюсь гулянием по улице, но какая же это тупость гулять в одиночестве! Гулять надо с кем-то: с детьми, с собакой. С собакой? А что может и правда, собаку завести? Но ведь я совсем не умею с ними обращаться. Но подумать, определённо стоит. Когда совсем дойду до ручки, точно заведу. А то что это такое: сон для меня самое интересное времяпрепровождение. Потому что смотрю сны, очень они занятные. Может мне сны записывать?

8 марта 2009г. Вспомнила про дневник, и опять про то, что писать нечего. Работа-дом, работа-дом, ну вот вчера в нашей библиотеке было чаепитие в честь женской части коллектива, точнее, в честь женского целого коллектива. Елена Максимовна каждой вручила подарок: тюльпан и бусы, и мы от коллектива ей подарили большой букет и тостер. Кстати нашла себе замечательное занятие на выходной: осваиваю вышивку «ришелье». Увидела в журнале потрясающую скатерть, интересно, как у меня получиться? А собаку так и не завела. Но писать-то совершенно нечего! Может мне не «письма Другу» писать, а что-то другое? Может стихи? Попробую!

Весна стояла на пороге…

Почему-то лезет в голову ерунда:

Весна стояла на пороге

Бандиты вышли на дороги

Скорее уносите ноги

Нет, поэтессы из меня явно не получиться. Или стихи не пишутся только от решения написать? Или надо писать не про весну? И писать просто, от души, то что приходит от сердца, так, как я беседую со своей фотографией?

Ты никогда не скажешь мне: «Привет!»

Ты никогда не скажешь мне: «Прости!»

Я никогда не дам тебе ответ,

Я никогда не испытаю мук любви

Причина лишь одна:

Тебя не существует

Фантазия больна,

Истории мне повествует:

Как счастлива могу я быть,

В огромном доме близ реки,

Любима и с любимым жить…

Нет, стихи я больше писать не буду.

30 марта 2009г. А что если, правда, мечтать? Что тут плохого, мечтать? Ну что ещё делать, если в жизни-то ничего нет! Остается только мечтать. Я очень хочу выйти замуж и хочу, чтобы у меня были дети. Ну и пусть это банальные, старомодные и чисто женские желания, что тут такого?! У меня семьи никогда не было, и эту семью я буду обожать и пестовать. Буду домашней курицей, как говорит Елена Максимовна. Ну и пусть, зато очень счастливой домашней курицей. А что ещё может быть в жизни важнее семьи?! Ну, может, на самом деле и есть люди, которым важна карьера, но мне она явно не светит. Ну, какая карьера у студентки пединститута и сотрудницы Городской Библиотеки № 13! У неё даже номер 13! А ещё было бы здорово жить за городом. В большом кирпичном доме, на холме, а внизу чтоб речка, быстрая, чистая, глубокая. А за ней лес. А с другой стороны дома яблоневый сад, а у крыльца флоксы: пышные, пахучие, и чтоб у дома была огромная веранда, где можно кушать летом за круглым столом, накрытым моей вышитой скатертью, под абажуром с бахромой. А на перила поставить бархотки в ящичках… как хорошо, что это никто никогда не прочтёт. Слишком мелкие у меня мечты… Но я же не спортсменка-комсомолка чтобы мечтать о всеобщем благе, мире во всём мире и так далее по списку! По-моему такие эгоистичные мечты гораздо честнее, а если человек мечтает о чём-то абстрактном, он, по-моему, заигрывает сам с собой. Да и кто, в конце концов, сказал, какими они должны быть, мечты?!

8 июня 2009г. Сегодня у меня были гости! С ума сойти, у меня были гости! Ну, не гости, но гостья. У соседки телек сломался, и я пригласила её смотреть «Землю…» такая забавная старушенция, так за всех героев переживает! Я даже поразилась, она, наверное, их всех бы усыновила, а злодеев бы собственными руками поубивала. Договорились с ней идти телевизор покупать перед выходными. А ещё я всё-таки решила, что заведу собаку. Вот выйду на улицу, и какая мне дворняга попадётся я её себе и возьму.

Каждая строчка этой исповеди одиночества больно царапала сердце. Вадим даже не представлял, что жизнь человека может быть настолько пуста, даже звеняще пуста, как тишина в её посленовогодней квартире. Тут немудрено и с собой покончить. Но… всё-таки было одно существенное но: то, что читал Вадим не было дневником самоубийцы. Среди безрадостных мыслей, безрадостных дней и даже безрадостных чувств всё-таки сквозила какая-то ниточка оптимизма, чего совсем не может быть в записях самоубийцы. Человек, долго вынашивающий такие мысли, все, до самых мельчайших, события жизни представляет ужасающими, чернейшими, безысходнейшими. Жизнь прошла мимо Марии Ничьих, и она это прекрасно знала, но она не собиралась умирать, она думала о будущем, да, без особых надежд, но думала, значит, не подозревала, что её жизнь может прерваться, и, стало быть, не могла сама её прервать.

Но как Вадим не убеждал себя подобными доводами, следующая запись заставила его содрогнуться. Вот она – предсмертная записка!

11 июня 2009г. Вот счастливый день! Никогда мне так не везло! Мало того что короткий, так ещё и Елена Максимовна сказала, что работы всё равно нет, так и нечего летние дни просиживать в душных библиотечных залах. Да к тому же после праздников у меня начинается отпуск. Не представляю, зачем он мне нужен, но всё равно приятно. По крайней мере, скатерть доделаю, и найду-таки себе собаку. А на сегодня у меня с Валентиной Семёновной поход за телевизором запланирован. Как будто я чем ей помогу! Но и это ещё не всё! Только собралась дверь открыть, смотрю, по лестнице Соня Крушина поднимается! Я так обрадовалась, её же удочерили за три года до окончания интерната, редчайший случай! Думаю, откуда она тут? Это же надо! Оказывается, теперь у неё другая фамилия, её приёмные родители живут в Подольске, а в Москву она вернулась учиться и вот уже полгода помогает Валентине Семёновне! Как мы раньше не встретились?! А ещё сегодня у меня были любимые пельмени на обед. Действительно хороший день! Странно только что-то: толком сегодня не работала, а усталость, будто вагоны разгружала. Вот попью чаю и прилягу, а потом пойду к Валентине Семёновне. Да, прилягу… что-то глаза совсем не видят… Вечером ещё что-нибудь напишу.

И всё в ту же секунду стало ясно, последние сомнения отпали. Она собиралась дописать вечером. Она ничего не принимала. Она даже не предполагала, что вечера для неё не наступит! Что ж, он это преступление просто так не оставит.

Глава 3

Вадим проснулся на диване, приподнял с лица Машин блокнот и посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Опоздал! Проспал! Неприлично опоздал! Он моментально вскочил, заметался по квартире в поисках ключей. Даже если он не станет умываться и завтракать (впрочем, завтракать и нечем), на работе он не будет раньше полудня: до отделения не меньше получаса на машине, а ещё добежать до гаража! А если на автобусе? Его ещё ждать! Там уже всё равно всё начальство в сборе, и он обязательно кому-нибудь попадется на глаза! Стоп, сегодня начальства нет, сегодня выходной. Уф, повезло в кои-то веки! Вадим застыл перед дверью с ключами в руках. Стоп! Стоп!!! А ему-то зачем на работу?! Сегодня праздник. И ему действительно повезло, за последние лет пять это, наверное, первый праздник, в который он не дежурит! С ошарашенным видом он вернулся на диван. И что теперь делать? Спать дальше? Н-да, трудоголизм, как и алкоголизм плохо излечим. Что же нужно делать в выходной?!

Раздумье над этим важным вопросом прервал звонок мобильного. Вадим даже обрадовался: какой-нибудь срочный вызов, ему будет, чем заняться, он приедет и будет ворчать, что опять ему испортили выходной и поломали все планы… Посмотрел на окошко мобильника и расстроился: звонила сестра.

— Вадик, ну ты где?! – без приветствий прокричал в трубку Маришкин голос. Она имела дурацкую привычку орать в телефон, будто она журналист передающей прямой репортаж из горячей точки.

— Ааа… – недоумённо протянул Вадим и осторожно поинтересовался: – А где я должен быть?

— Как это где? Вадик, ты, что опять не приедешь?! Мы же договаривались устроить шашлыки в эти праздники, тебя все ждут: папа, Дима, дети!

— Мариш, Артём и Лена твои дети, они ждали тебя. А твой Дима меня на дух не переносит.

— Это не так… в конце концов, это же не повод отлынивать от семейного торжества.

— Мариш, ну какое торжество! Ты что, всерьёз думаешь, что мы горим желанием отметить День Конституции? Или чего там сегодня день? России? Независимости от кого-то?

— Вадим, ну какая разница. Просто устроим себе праздник, и всё. Раз уж выходной в этот день.

— Я не могу. Ну, ей-богу, что за повинность присутствовать на семейных торжествах! Добро бы ещё новый год, или день рождения папы, тут я, конечно, стараюсь, ну ты же знаешь, с моей работой…

— У тебя выходной.

— Откуда ты знаешь? – удивился Вадим.

— Тихо. Если я звоню, когда ты работаешь, то ты вечно с кем-то переговариваешься параллельно, а тут тихо, и ещё тикают наши часы. Эти куранты ни с чем не спутаешь! Значит, ты дома.

— Что ж, ничего сказать, истинная дочь полковника!

— А то! Но кроме шуток, почему ты не хочешь приехать, если мы выяснили, что на работе ты не занят?

— Мариш, ну я серьёзно, был бы нормальный праздник, я бы конечно приехал, а так…

— Ты уже пропустил и папин и Тёмкин дни рождения.

— Ну, прости, Мариш. Ну не могу я! – семейное торжество сейчас было для него непосильной мукой. Изображать весёлую беззаботность и приятный отдых у него бы не получилось, а сидеть букой это значит всем испортить настроение. Да и на перепалки с зятем Димой, почитавшим шурина полным бездарем и лентяем сил не было.

— Не можешь или не хочешь? И то и другое, да?

— Прости, Мариш. Я знаю, ты там старалась…

— Ладно, разве я не понимаю. Какая-нибудь девушка? Да? Ну, Вадик, я же твой друг! – как ни странно, это было истинной правдой – старшая сестра действительно была его лучшим другом. Они даже шутили, что если бы они жили в Америке, то на свадьбе Вадима Марина бы надела мужской костюм и была бы шафером.

— У тебя свидание? – не унималась Марина, – Надень рубашку, что я тебе подарила на двадцать третье февраля! И галстук, тот, что в бордовую полоску, не в зелёную, он не подойдёт! А может, ты её пригласишь к нам?

— Это будет проблематично.

— А почему нет? Девушке должно понравиться, что ты знакомишь её со своей семьёй!

— Марина! Хватит меня женить!

— А что такого, я хочу племянников.

— Мариша, отстань!

— Молчу, молчу. Но заеду в понедельник и всё выспрошу! Помни, я – дочь полковника и сестра капитана, так что допрос вести умею. Ты хотя бы вчера ужинал?

— Мариша, хватит уже! Ты же друг, а не мамка-нянька!

— Понятно, какую-нибудь кильку в томате жевал. Ну, нельзя же так, Вадим! Папа и тот готовить научился!

— Да, яичницу и макароны по-флотски.

— Но ты-то вообще питаешься каким-то мусором, я же не могу приезжать и кормить тебя каждый день!

— Не дай Бог!

— Что ты сказал?

— Всё, Мариш. Мне пора.

— Нет подожди!

— Мамуся, я разогрел суп, надел тёплые носки и повязал платок под шапку! Буду дома ровно шесть! Пока!

— Чего ты несёшь? Вадим! Вадим! – неслось из трубки, но он нажал отбой.

Да, Марина была его другом и понимала с полуслова, но в вопросах быта была совершенно несносна. Он иногда чувствовал себя пятнадцатилетним подростком, задушенным любовью и опекой матери. Ведь самое поразительное, что мама-то так себя не вела, ни по отношению к нему, ни по отношению к Марине. Он почувствовал маленький укол совести. Может, не стоило обижать сестру? Но тут взгляд упал на валявшийся на диване блокнот. Маша! Он должен ей помочь! Он должен расследовать её убийство.

Ноги сами несли к квартире на Осенней улице. Перед дверью, с приклеенной бумажкой он в нерешительности остановился. Всё-таки квартира опечатана. И что с того? Он же её сам опечатал, опечатает снова. Он хотел аккуратно отклеить бумажку, но заметил что она и без того болтается. Сама отклеилась? Или кто-то? Скорее, кто-то. Но зачем? Ограбить? Может, у Марии Ничьих был какой-нибудь тайник, получше, чем жестянка из-под чая в наглаженных простынях?

Вадим потянулся за пистолетом и аккуратно толкнул дверь. Стараясь ступать бесшумно, прошёлся по коридору, осторожно заглядывая за двери. Дошёл до кухни и, едва заметив, там очертания человека выкрикнул:

— Стоять! Руки вверх! Полиция! – раздался оглушительный грохот, фигура медленно подняла руки, а ноги Вадима сквозь кеды моментально почувствовали сырость. Он посмотрел на пол. Там валялось оцинкованное ведро, а по линолеуму растекалась огромная лужа грязной воды. Фигура медленно обернулась и оказалась любительницей телесериалов, гражданкой Житомириной.

— Валентина Семёновна?!

— Милок, не стреляй, а? – Вадим поспешно убрал пистолет в кобуру.

— Что вы тут делаете?!

— Как же что?! Полы мою, – ответила она, будто это само собой разумеется, мыть полы в чужой квартире.

— Полы? Вы? В Машиной квартире?

— А кто ж? По обычаю, за покойником полы надобно вымыть. А Соня-то по договору не обязана.

— Помыли? Так идите.

— Да вот, разлила.

— Я уберу, – Валентина Семёновна и не подумала сдвинуться с места, – Уберу, уберу. Мне ещё кое-что надо тут осмотреть. Идите! – она заметно поколебалась, но всё-таки не уходила, – Между прочим, проникновение в опечатанную квартиру это преступление!

— Так я ухожу. Так меня уже и нет! – старушка как-то боком попятилась в прихожую и проворно вынырнула из квартиры.

Вадим долго собирал воду, потом наводил порядок на кухне, потом перешёл в комнату. Собрал диван, аккуратно сложил постель в шкаф, сел. Итак. Маша пришла, раньше, чем предполагала. Встретила в подъезде подругу по школе-интернату №8 (он посмотрел в блокнот) Софью Романовну Уфимцеву. Для неё это неслыханное событие и она пригласила Соню на чай. Когда Соня ушла, пообедала любимыми пельменями. Поставила чайник. Решила записать события дня. Пока писала, почувствовала себя плохо, даже про чайник забыла. Легла, уснула и… умерла. И где тут взять подозреваемых? Соня и Валентина Семёновна что ли? Но это ещё полбеды! Где взять мотивы?! Мотивы отсутствовали полностью. Выгода? Исключено. Любовный треугольник? Ревность? Тем более. Иначе дневник выглядел бы по-другому. Месть? Терроризм? Убийство на почве межнациональной розни?! Что там ещё бывает?! Может она что-то знала? Была кому-то опасна? Ну, случайно увидела что-то лишнее?! Наверное. Хотя… для неё любая мелочь – событие вселенского масштаба, требующее отражения в дневнике. Она даже писала про библиотечное празднование восьмого марта! Или сама не подозревала, что кому-то мешает? А может, ошибка? Она же ничем не примечательная, абсолютно средняя, как и он сам. Таких людей сотни, тысячи. Нет, она такая одна! Она прекрасна, она ангел. Бедный, несчастный ангел, по какой-то чудовищной ошибке забытый на этой земле… Стоп, стоп! Это к делу не относиться! Пусть она и ангел, и фея, и принцесса, кто угодно, но внешность у неё хоть и красивая, но… средняя. Просто средняя и больше ничего. Короче, особых примет нет. Но убийство по ошибке возможно, когда стреляют в человека на улице или нападают в тёмном переулке. Но не когда травят в собственной квартире. А в квартире ли? И когда? Когда и чем её отравили? Вот главный вопрос. Значит надо дождаться Полиных отчётов. Хотя… может он что-то упускает? Такое ощущение, что он уже знает практически всё что нужно, но не может сложить паззл. Ладно. Дождёмся результатов экспертиз.

С этим решением Вадим медленно обошёл комнату. Взял с полки фотографию девочки с белыми бантами. Потом полистал пластиковые конвертики с карточками в тонком фотоальбомчике. Фотографий было мало: частью с каких-то мероприятий в интернате, пара в институтских аудиториях, ещё несколько очевидно с библиотечных застолий. Полил на подоконнике Машин любимый кактус Тимошу. Подошёл к столу, на котором лежал большой отрез белоснежной ткани, натянутой на пяльца. Вадим бережно погладил вышитые таким же белым шёлком розы. Это была бы очень красивая скатерть, если бы она успела её закончить… это её вещи… это её жизнь. Без неё это всё никому не нужно: скатерть покроется пылью, Тимоша засохнет… нельзя это всё так бросить!

Вадим оглянулся по сторонам, вышел в прихожую. На полочке над вешалкой нашёл несколько пакетов, собрал в них вещи: со стола вышивку, журнал, нитки, даже ножницы, положил альбом и сверху, аккуратно промостил кактус Тимошу. И сам себя остановил на полпути к двери. А он тут причём?! По какому праву он забирает её вещи?! Но ведь у неё никого нет, кроме него. Стоп, дружище! Тебя у неё тоже нет. Она тебя не знает. Не знала! Ты не её парень, ты не тот друг, которому она пишет! Вы не встретились, вы не любили, она не любила, ты не… любил. Не… любишь… Неужели?! Невозможно!!!!!!!!! Вадим крепко стиснул голову от осознания ужаса того, что с ним произошло. Потом всё же схватил пакет и выскочил за дверь.

Сев в машину, долго ездил по каким-то узким междворовым улицам, потом зачем-то вылез на МКАД, а с него на Ленинградку. Он не отдавал себе отчёта, что автоматически едет на дачу, даже когда перед Клином свернул на Высоковск. В голове метались совершенно ненормальные мысли: Не может же он её любить?! По-настоящему любить? Как можно любить мёртвого человека? Или можно? Ведь вдовцы любят своих умерших супругов? Или это что-то другое? Нет, просто Маша умерла слишком быстро, просто она не успела его узнать, а так бы обязательно тоже полюбила. А полюбила бы? Вадим был самого посредственного о себе мнения. Средний рост, среднее телосложение, и лицо тоже среднее: ни урод и не красавчик, просто средний, даже цвет волос какой-то средний: и не тёмный и не светлый. Мистер средний! Но всё-таки не урод, так что вполне могла бы и полюбить. Что-то же в нём есть примечательного… да хотя бы… хотя бы… нет, ну что-то же должно быть?! А, вот, в школе милиции он был лучшим по огневой подготовке. Не густо. Но какая на фиг разница! Даже обладай он внешностью Тома Круза, она бы не узнала, что он есть на свете. Просто потому, что будь она жива, он бы не приехал в её квартиру осматривать её труп. Если бы она не умерла, они бы так и не знали друг о друге, он бы не знал о ней. Значит, он не мог бы любить её живую? Чушь! Бред! Он резко нажал на тормоз, огляделся по сторонам и в ужасе узнал весёлый зелёный штакетник, а за ним сплошную малину и рыжий бревенчатый дом с треугольной крышей. О, нет! Он уже хотел тихо ретироваться, но по гравийной дорожке уже бежала открывать ему ворота счастливая Маришка. Он даже чуть-чуть залюбовался сестрой. Вадима всегда восхищала её способность приходить в искренний детский восторг от всякой мелочи. Тридцатипятилетняя, высокая худощавая женщина серьёзной профессии (она была юристом на фирме мужа) со стильной укладкой коротких каштановых волос, в строгом льняном костюме и туфлях на каблуках бежала по гравию точно так же, как когда-то бегала десятилетняя девчонка в сандалиях и с двумя хвостами на голове. Разве что в сандалиях у неё получалось бегать ловчее, сейчас она немного спотыкалась и подворачивала ноги.

— Вадик, ты всё-таки приехал! Я знала, ты меня не бросишь! Ты привёз свою девушку? Нет? А это что? Продукты? Или подарки? – она уже просунула голову в машину через открытое окно и потянула руки к пакету, но Вадим вовремя её остановил, хотя было страшно жаль её разочаровывать: её огромные серые глаза смотрели с таким предвкушением чуда, как будто перед ней был не брат, а Дед Мороз.

— Это вещьдоки.

— Ой! Ладно, не буду трогать, вдруг там кровища какая! Так почему ты всё-таки без девушки?

— А почему я должен быть с девушкой?

— Ты же собирался на свидание, а приехал к нам.

— Свидание быстро закончилось.

— Вы поругались?! Какая жалость! Ой, не из-за нас?!

— Мариша, хватит! Я не собираюсь тебе ничего докладывать.

— Ну и пусть, пойдём к столу, – только они обошли дом и стали приближаться к мангалу и беседке, ловко пристроенной среди берёз, как навстречу выскочили племянники.

— Дядя Вадя, дядя Вадя, чупа-чупс привёз?! – лепетала четырёхлетняя Лена, для которой оные составляли единственный смысл жизни.

— Прости, Ленок, забыл, – и в знак утешения взял малышку на руки, она это очень любила, а родители старались отучать её сидеть на руках.

— Дядя Вадим, а мы в тир поиграем? – приставал семилетний Артём.

— Поиграем.

Уже и отец спешил навстречу с обычным ритуалом приветствия: рукопожатиями, похлопываниями по плечу и вопросами про службу.

— Ну, сейчас начнёте про свои глухари да висяки! – традиционно беззлобно возмутилась Марина, а Дима так же традиционно буркнул:

— Явился, не запылился. Семь пятниц на неделе.

В целом, семейное торжество прошло как обычно, разве что Вадим был совсем уж молчалив, но этого никто и не заметил, кроме Марины. Вечер тоже пошёл по давно заведённому сценарию: отец пытался уложить разбушевавшихся внуков спать или хотя бы загнать на второй этаж, Дима смотрел телевизор, Марина мыла посуду, а Вадим вытирал тарелки. Впрочем, справедливости ради, надо признать, что он это делал не столь из желания помочь, а из нежелания смотреть телевизор в компании Димы. Некоторое время они действовали в полнейшей тишине, но наконец, Марина не выдержала и пошутила:

— Милиционер родился.

— Милиционер родился семь лет назад в виде Артёма.

— Да будет тебе, Дима не позволит. Так что молчим?

— А что ты хочешь услышать?

— Не прикидывайся тупым! Конечно, про девушку!

— Мариш, я не собираюсь тебе докладываться…

— Вот женю тебя, и не будешь докладываться. Как её зовут?

— Маша.

— Замечательно. Сколько лет?

— Двадцать. Двадцать один, кажется.

— Молоденькая для тебя, ну ничего. Кто её родители?

— Сирота.

— Печально, но с эгоистической точки зрения хорошо, у тебя не будет тёщи.

— Мариша, прекрати!

— И не подумаю. Она работает или учиться?

— Марина! Хватит! – он бросил полотенце и вышел с кухни.

— А что такого? Не сердись, Вадик! Хочешь чайку с «Наполеончиком»?

— Какой «Наполеончик» у нас остатки «Панчо» в холодильнике.

— Как будто я не знаю что ты за свежего «Наполеона» душу продашь! А он сегодняшний. Купила специально для тебя, поэтому так и расстроилась, что не приедешь.

— Сегодняшний? Тащи его в беседку, там ещё самовар должен быть горячим, – они заговорщически перемигнулись. Налив в большие кружки чаю, они без зазрения совести разрезали торт на четыре части и положили себе по четвертинке, да и то только потому, что так есть удобнее. Впрочем, угощать было некого, все остальные члены семьи, даже дети, «Наполеона» ненавидели.

— Вадим, ну я же не от праздного любопытства спрашиваю. Меня беспокоит твоя жизнь.

— Почему-то моего одобрения Диминой кандидатуры в твои мужья не потребовалось.

— Вот именно. Я не хочу с твоей женой быть в таких же отношениях, как ты с Димой.

— Эх, Маришка, что ж ты в милицию не пошла, ты кого хочешь расколешь! Слушай, может, попробуешь Васю Орловского допросить? Дорохов уже не знает что делать, а без чистосердечного ничего на него нет!

— Брось свои шуточки! Вижу, подобрел от тортика. Так кто она?

— Библиотекарь.

— Кто? Ты встречаешься с библиотекаршей?! Я думала, она из ваших, милицейских. Что ж она, бедняжка, в тебе нашла?! Ты же из книг читал только «Курочку Рябу» в шесть лет и Уголовный кодекс!

— Зараза! Больше ничего не скажу.

— Какие мы обидчивые! Когда вы познакомились?

— Мы? Вроде как вчера.

— А как?

— Она оказалась… пострадавшей по одному делу.

— Ах, вот оно что! А я уж думала, ты с какого-то перепугу попёрся в библиотеку. Надеюсь, несильно пострадала? – Вадим замялся. Сильнее пострадать было невозможно, но не скажешь же об этом Марине!

— Слушай, что случилось, ты меня никогда так не допрашивала?

— Потому что никогда раньше я не видела твоё лицо таким.

— Да брось.

— Нет. Я тебя знаю, лучше, чем себя. Ты может, пока не в курсе, но ты её любишь, – если бы Марина могла предположить реакцию брата на эти слова, она бы никогда их не сказала.

— Замолчи! Не говори этого! Никогда! – неожиданно вскочив из-за стола, заорал он. Марина даже опешила на несколько секунд, он никогда не кричал на неё, даже в детстве, когда они дрались.

— Вадим? Что с тобой?!

— Ничего. Прости. Я спать. Только я тебя по-человечески прошу: никогда больше такого мне не говори. Слышишь, никогда! – его голос был таким чужим и холодным, что Марина не посмела что-то ещё спрашивать. Ей оставалось только в молчаливом недоумении доедать «Наполеона».

В случаях таких выездов на дачу «в полном составе» дети, как обычно, занимали мансарду, Марина с мужем располагались в большой общей комнате на диване, Николай Иванович спал на террасе, а Вадиму доставалась крошечная подлестничная комнатка. Он лежал на узкой тахте, уставившись в скошенный потолок, но даже не мог закрыть глаз, не то, что спать.

Её золотистая головка являлась из темноты и улыбалась невиннейшей улыбкой, и он чувствовал что улыбается в ответ, протягивает руку, чтобы коснуться её лица… Это какое-то сумасшествие. Это бред. Это не может быть правдой. Зачем он потакает этому бреду? Зачем он подыгрывает своему больному воображению?! Нужно было успокоиться, и Вадим решил выйти на крыльцо покурить. Там стоял отец.

— Ты ещё не бросил? – спросил Вадим, облокотившись на перила и всматриваясь в тёмные заросли малины.

— Как видишь, нет, – они замолчали. Ночь была удивительно тихой и безлунной, даже чёрные облака, казалось, остановились на небе. Было жалко нарушать этот природный покой, но Вадиму пришла мысль, что может быть отец именно тот, кто сможет ему помочь и заговорил вполголоса:

— Слушай, можно задать странный вопрос?

— Попробуй. Что значит странный?

— Ты не думал жениться?

— Смеёшься что ль над стариком?

— Почему смеюсь? Тебе ещё шестидесяти нет. Прошло три года, а жизнь не стоит на месте.

— Вадим, ты хоть знаешь, какую чушь несёшь? Мне пятьдесят семь лет, тридцать шесть из них я прожил с Наташей. Разве рядом со мной может быть кто-нибудь кроме неё?

— Значит, ты любишь маму? Любишь, даже, несмотря на то, что она мёртвая?

— Зачем так говорить. Почему мёртвая? В моей памяти она совсем живая. Я не верю, что её нет, и никогда не поверю. Это невозможно. Знаешь, не зря про умершего человека говорят: «он ушёл». Она ушла. Именно ушла, просто ушла, и её пока нет дома, просто нет дома. Я и на кладбище к ней не езжу, постыдно предоставил эту обязанность Маришке. Просто потому что не чувствую что в этой могиле что-то есть. Что-то её. Совершенно бессмысленный кусок земли. Её там нет, она там не живёт. Она живёт дома, просто ушла на время. У тебя никогда не было такого чувства? Или мне в психушку пора?

— Да нет, это кому-то другому в психушку пора. Значит, это нечто другое.

— Ты о чём вообще?

— Так… ладно, я спать. Спокойной ночи.

Глава 4

В лоне семейства Вадим продержался ещё день, и то только из-за племянников: пришлось отвезти их в ближайший город Высоковск за запасами чупа-чупсов и чипсов, а затем посоревноваться с Артёмом в меткости. В общем, к трём часам он счёл все обязанности исполненными и со спокойной совестью, наконец, уехал в Москву. По дороге он непрестанно прокручивал в мыслях известные о Машином убийстве факты, но подозреваемые никак не появлялись. Он чувствовал, что разгадка должна быть простой, что чуть-чуть подумать – и он всё поймёт, но отсутствие мотивов не давало как следует проанализировать факты. Но ещё хуже было отсутствие подозреваемых.

В голову лезла всякая чушь: от нового маньяка до ошибившегося киллера, но не было никакой более-менее жизнеспособной версии. Ну, вот кто был в её квартире? Валентина Семёновна? И что? Старушка порешила соседку, не сойдясь с ней во взглядах на бразило-мексиканский кинематограф? Или детдомовская подружка Соня? Тут конечно, могла быть застарелая обида, но столкнулись они случайно, не будет же эта Соня таскать с собой яд, так сказать, на всякий пожарный? Авось понадобиться кого травануть! Это что-то уже в духе Екатерины Медичи, а никак не современной девушки Софьи Уфимцевой. Его отвлёк звонок мобильника. Вадим включил громкую связь и в машине раздался голос Поли:

— Здорово, Найдёнов! Ты как там?

— Ничего. Ты чего звонишь? Есть результаты?

— Не, результаты пока не готовы. Прости, но мне надо спросить. Кто будет заниматься похоронами? Её можно будет забирать со вторника. У неё есть какие-нибудь родные?

— Никого. Только я. Я всё подготовлю.

Организовать похороны оказалось довольно хлопотным и недешёвым делом. Но Вадим всё равно не поскупился, и заказал бальзамирование: мысль, что Машино фарфоровое личико должно лежать и гнить в земле была просто отвратительна, и он решил, что пусть хоть какое-то время она останется в целости. Но дольше всего продлились поиски платья. Вадиму пришло в голову, что её обязательно нужно похоронить в таком платье, в каком она мечтала выйти замуж. С блокнотом он обежал десятки свадебных салонов и, привёл в искреннее недоумение ещё большее количество продавщиц, но, наконец, нашёл нужное.

Похоронные хлопоты закончились около девяти, но из-за пробок домой он вернулся только к полуночи. Осознание полностью выполненной миссии не давало проявиться чувству усталости, но он всё равно сразу лёг, отчасти из-за того чтобы не ужинать, отчасти из-за того чтобы не думать. В последнее время эти два естественных и даже необходимых для человека действа доставляли ему лишь неудобства, впрочем, самостоятельно приготовленная пища доставляла неудобства всегда, так как её очень условно можно было назвать пищей, а вот думать он раньше любил. Только сейчас размышления отчего-то перестали давать положительные и полезные результаты, а приводили к странным, даже пугающим и несколько ненормальным умозаключениям.

Вадим обожал так просыпаться: не вскакивать по резкому звонку телефона или будильника, а нежиться под одеялом, медленно пробуждаясь, с сознанием того, что вполне можно ещё не шевелиться. Всё было прекрасно: распалившееся во всю мощь утреннее солнце озаряло комнату, в открытое окно втекал разношёрстный, густой аромат городского лета, а на его же подушке, аккуратно пристроив голову, сладко спала очаровательная девушка. Курносое беленькое личико в обрамлении пушистых белокурых волос, разметавшихся на белой наволочке, излучало покой, пухленькие губки были едва приоткрыты, тонкая ручка с миниатюрными короткими пальчиками прижимала к груди простыню. Появление рядом с собой этой девушки удивило Вадима, но не слишком сильно. Он огляделся вокруг: взгляд зацепился за стул, на котором лежало свадебное платье. Всё ясно, он вчера женился. Эта новость тоже немножко удивила, но была воспринята как должное. Вадим придвинулся к жене поближе и поцеловал в маленькие губки, показавшиеся странно твёрдыми и холодными. Он обнял её, и она вся оказалась холодной. Посмотрел в лицо. Дыхания не было слышно. В панике он встряхнул её несколько раз за плечи, и голова несколько раз безжизненно мотнулась на тоненькой шее. С отчаяньем он прижал её мёртвое тело к себе и только сейчас посмотрел через её плечо и понял, что лежат они вовсе не на его диване, а в самом настоящем гробу.

В ужасе он резко сел и оглядевшись, с недоумением заметил, что нет, всё-таки это не гроб: диванная спинка и подлокотники на месте, пружины тоже знакомо поскрипывают. Белое платье по-прежнему лежало на стуле, а вот мёртвой супруги рядом не было. Он с облегчением упал обратно на подушку. Присниться же такое!

К несчастью, третье из некогда любимых Вадимом времяпрепровождений тоже, как оказалось, претерпело печальные изменения. Когда-то он почитал сон за лучшее из доступных человеческому организму состояний, а особенно любил увлекательные, похожие на киносеанс, сновидения. Что ж, киносеанс удался на славу: такому триллеру и Хичкок позавидует. Нет, определённо пора заканчивать со всякими фантасмогоричными мыслями и противоестественными чувствами. Может быть, нужно изучить вопрос? Может быть, он не единственный в мире человек с такими дикими мыслями?

Он взял на колени ноутбук. Строка поисковика ожидающе подмигивала курсором, а он всё никак не мог сформулировать запрос. После нескольких попыток набрал в поисковике фразу: «не могу забыть мёртвую девушку».

Какие-то глупые форумы с любовными излияниями и советами как вернуть бывшего/ую, и стоит ли это делать, странный блог с фотками трупов, сайт с рассказами-страшилками, ужасными скорее не сюжетом, а интеллектуальным уровнем авторов. Венчал эту коллекцию бреда сравнительный анализ что лучше: жить с живой девушкой или мёртвой… в плюсах мёртвой было то, что она не ходит по магазинам и всегда готова к сексу, к минусам – то, что её надо хранить в холодильнике. После такого «сравнительного анализа» Вадим уверился, что у него с головой не всё потеряно, по крайней мере, есть те, у кого хуже. На закуску поисковик выдал краткое содержание «Мёртвых душ» Гоголя. Всё не то! Новый поиск: «снится мёртвая девушка» дал результат в виде множества сонников. Сонники утверждали разное: сон сулил либо неминуемую беду, либо благополучие. Правда, большинство всё же склонялось к беде. Вадим вздохнув, всё-таки решился набрать: «любовь к трупу». Результатом явилась статься Википедии о некрофилии и всё те же тупейшие форумы и бездарные опусы. Тем не менее, про некрофилию Вадим прочёл и, в конце концов, с негодованием захлопнул ноутбук. Что за гадость – испытывать влечение к трупу! Уродство и извращение.

…так, стало быть, он, Вадим Найдёнов, и есть урод и извращенец?! Несколько минут Вадим переваривал в себе эту невероятную мысль, но ответ пришёл сам собой и явился одной очень простой и естественной мыслью, которой Вадим не сразу предал значение. «Если бы она была жива!» – подумал Вадим. Нет, он не полюбил труп, как какой-то извращенец. Он полюбил девушку. Вполне живую девушку, только слишком поздно. Просто это чувство, неразделённое и невозможное. Точно так же как если бы она была жива, но была замужем и обожала мужа. Или была какой-нибудь знаменитостью. Только препятствие его чувству ещё более непреодолимое, но разве непреодолимость препятствий заглушает остроту чувств?! Раз больше ничего не остаётся, то приходиться любить и смерть. Нет, в смерти нет ничего прекрасного, с большим счастьем он бы полюбил жизнь. Но смерть его не останавливала.

В понедельник было невозможно находиться на работе. Сочувственные взгляды, выражение соболезнований, перешёптывания за спиной скорбными голосами… Неожиданно оказалось, что чисто мужской коллектив мало отличается от чисто женского: сплетен по отделению ходило в избытке, особенно зрительский интерес подогрело то, что Вадим был довольно замкнутым человеком, про свою личную жизнь не распространялся, а тут оказался героем настоящей, почти шекспировской трагедии. Ещё бы, приехать на вызов и в виде трупа увидеть свою невесту! А Машу уже все без исключения сочли его невестой, некоторые уверяли, что у них и день свадьбы был назначен, и даже сокрушались о том, какая прекрасная это была пара. Вадим даже пару раз слышал в свой адрес печальное: «неженатый вдовец» и ещё несколько комментариев по поводу его внешнего состояния. Посмотревшись в зеркало, он с удивлением обнаружил, что его вид действительно соответствует словам «убитый горем».

Но самым сложным было не перенесение сочувствия, а осознание себя каким-то почти авантюристом. Он не заслуживал ни сочувствия, ни соболезнований. Получается, он всех обманывал, всех дурил, но в то же время, он не чувствовал, что обманывает. Это было уже совсем непонятно. Он не может испытывать чувство, но испытывает. Он изображает горе, но ему на самом деле больно. Он живёт этим обманом, как артист, который не может выйти из образа. Нет, артист хотя бы знает, что он в образе, а тут всё наоборот: образ «неженатого вдовца» сделался самим Вадимом, заменил положенные капитану милиции Найдёнову чувства на чувства несчастного жениха Маши Ничьих. Это было страшно, но боль потери укоренилась в нём, и с каждым соболезнующим словом, с каждым сочувствующим взглядом он всё сильнее ощущал эту давящую скорбь, не пропускающую к сердцу жалость посторонних, лишь отвращающую её, придающую ей какой-то противный, невыносимо тошный привкус и оставляющей только одно желание: остаться наедине с этой скорбью, не видеть, не слышать никого и ничего, поддаться ей, больше не сопротивляться титаническими усилиями, ради соблюдения внешней вежливости, а позволить ей себя задушить и раздавить, потому что очень тяжело, потому что сил больше нет, потому что самой души больше нет…

Вадиму это почти удалось, Вадим спрятался в свой кабинет и сидел, уткнувшись в стол, обхватив голову руками. Никто не решался к нему заходить, даже заглядывать. Никто кроме Поли. Тот коротко постучал и сразу вошёл, не дожидаясь ответа. Пристроил папку с результатами экспертиз Вадиму под локоть и тихо, вполголоса заговорил:

— Тут результаты вскрытия и анализа проб, взятых в квартире на Осенней, – Вадим поднял на Полю совершенно пустые глаза.

— Оставь, я посмотрю.

— Вадим, это важно. Она умерла от остановки сердца, вызванной передозировкой дигоксина. Это кардиологический препарат, чаще всего назначается при тахекардии и… впрочем, не буду утомлять подробностями.

— Поля, я же сказал, посмотрю.

— Этот же препарат был в воде из-под пельменей. Она приняла сумасшедшую дозу.

— Поля, уйди. Я сам разберусь.

— Ладно. Всё в этой папке, – он уже собирался выйти, но у самой двери развернулся и спросил, – Когда похороны?

— Послезавтра.

— Помощь нужна? – Вадим медленно помотал головой, но вдруг словно вспомнил:

— Гроб нести некому.

— Я приду. И ещё нужно два человека, да? – Вадим кивнул.

— Ясно, она же сирота. Что же вообще никого не будет? – Вадим покачал головой.

— А твоя семья? Сестра бы тебя поддержала. Ты всегда говорил, что вы с ней друзья.

— Они не были знакомы с Машей. А я не могу заставлять людей приходить на похороны чужого человека. Я сам слишком ненавижу похороны. Мне и тебя не хотелось просить.

— Найдёнов, не дури. Но всё-таки кого-то позвать стоит, не может же быть, чтобы она не с кем не общалась! Кто-нибудь с работы, например.

— Да, точно. С работы. Надо зайти в библиотеку.

— Ещё соседку можно позвать. Старушки любят по поминкам ходить.

— Поминки?

— А как же! Ты про поминки, что ли забыл?!

— А нужно? По-моему это самая отвратительная русская традиция.

— Я не спорю, но вроде так положено. Да позвони ты соседке, она приготовит всё. У неё и помощница есть, кстати, подружка Маши. Они всё устроят. Ну, может быть, надо будет только денег на продукты дать или лучше купить.

— Может ты и прав. Спасибо тебе.

— Пустое. Слушай, а про отпевание ты не забыл? Священник нужен? Хотя, не знаю, согласиться ли кто. Мой отец точно не станет отпевать самоубийцу.

— Не нужно. Я нашёл священника, сказал, что она, как это по церковному называется? А, вспомнил, убиенная.

— Вадим, нельзя врать в церкви.

— А я не вру. Ты сам сказал: отравлены были пельмени. Не могла же она насыпать лекарства от сердца в пельмени!

— Ты прав, не могла.

— И ещё: вот последняя запись в её дневнике, она даже не догадывалась что умирает! – Вадим достал ежедневник и показал Поле последние строки.

— Только вот я представить не могу, как же дигоксин попал в пельмени?! Они же замороженные. И зачем? Мотивы?

— Знаю я, что нужны мотивы! Я ещё не видел такого бессмысленного убийства да ещё таким нелепейшим способом.

— Ладно, почитай мой отчёт. Если что, обращайся.

После разговора с Полей Вадим съездил в библиотеку, но это не заняло много времени. Коллеги Маши в один голос утверждали, что врагов или недоброжелателей у неё не было, да и быть не могло. Рабочий день закончился, и он ушёл домой. Впервые за много лет он ушёл домой вовремя и никто и ничто его не задерживало. Разве только у выхода подполз один сержант, Вадим и не помнил его фамилии и едва членораздельно стал бормотать:

— Найдёнов, ты это, ты прости меня… А, Найдёнов? Я ж это, я ж не знал… Я бы никогда, но я же не знал! И зачем же ты поехал, почему ничего не сказал?! Я бы нашёл, кого отправить на этот выезд! Почему ты не сказал?

— Я не знал, – буркнул в ответ Вадим, собственно опять не греша против истины: он действительно ещё не знал, что встретит Машу. Но сержант понял всё по-своему.

— Не знал? Чёрт, ещё хуже! Ничего не подозревать и такое увидеть! – Вадим окинул сержанта непонимающим взглядом и прошёл мимо него на улицу. Тут подоспел Поля и шепнул обескураженному сержанту:

— Рощин, оставь его. Он всё равно тебя не услышит. Ты не виноват, что распределил ему этот выезд.

— Но всё равно, не хорошо вышло. Помочь бы ему надо!

— О, а вот насчёт помочь – это ты прав. Слушай сюда…

Странный это был какой-то день: ни выездов, ни вызовов, ни взбучек начальства, даже из коллег кроме Поли никто не заходил. Неужели он так ужасно выглядит? Как же пусто. Как же удушающее пусто. Может она это и ощущала? Столько людей кругом, но так пусто!

Вокруг была обычная вечерняя суета обычного двора: кружат вокруг домов машины в поисках парковочного места, дети качаются на скрипучих качелях, за столом под тополями четверо доминошников с оглушительными криками забивают «козла», на оградке газона сидит на корточках дворник в оранжевой жилетке и, являя собой чудеса эквилибристики, что-то орёт в трубку мобильника на непонятном языке, две бабки на лавочке у подъезда что-то бубнят друг другу о ценах и о том, что всю страну разворовали, а у самой подъездной двери какая-то женщина с тремя пакетами пытается договориться с домофоном, но на все её попытки набрать код, он только пищит, а дверь не открывает… Вадим шёл среди этого разношёрстного суетного гомона и удивлённо озирался по сторонам, как будто был иностранцем по случайности оказавшимся вдали от туристических маршрутов. Почему-то всё выглядело необыкновенно чужим и далёким, он даже случайно прошёл мимо своего дома, таким незнакомым ему показался собственный двор, в котором он жил уже двадцать семь лет. Видимо он просто отвык приходить домой засветло.

Но едва Вадим захлопнул за собой дверь квартиры, как мир принял привычные очертания: вот его телевизор, вот его диван. Вот на стуле разложено Машино платье. Вот на полу так и не разобранный пакет Машиных вещей. Он достал из пакета Тимошу, насколько это было возможно, ласково погладил его иголки и расположил кактус на подоконнике. Затем достал скатерть и прочие предметы для вышивания. Аккуратно разложил всё на диване. Сел рядом, любуясь составленным натюрмортом…

В этих вещах словно было Машино присутствие, словно она вошла в комнату, полюбовалась на платье, примерила туфли, села рядом на диван, взяла в руки вышивку, посмотрела на него с нежной улыбкой, и тёплый свет вечернего солнца позолотой пронизывал её пушистые белокурые кудряшки…

Вадим тряхнул головой и наваждение исчезло. Опомнившись, он схватился за пульт и включил телевизор, решив, что находясь в тишине, он точно сойдёт с ума. Он переключал канал за каналом, как вдруг под аккомпанемент патетической музыки на весь экран растянулись золотые буквы, а голос за кадром перевёл: «Земля любви, земля надежды». Сериал, который любила Маша! Вадим, мягко говоря, не страдал слабостью к мыльным операм, и скорее всего сам себе не сумел бы объяснить, почему не смог снова нажать кнопку на пульте. Он мужественно глядел в экран до первой рекламы, но пришёл к выводу, что разобраться в хитросплетениях жизней около полусотни итальянских героев и героинь без пол литры никак невозможно. Впрочем, ему было всё равно, что происходит на экране. От этого сериала появлялось лёгкое ощущение Машиного присутствия, будто она только что сидела и смотрела телевизор и просто на минутку вышла. Вадим задумчиво погладил пальцем выпуклую вышивку. Жалко такая красота пропадёт! Он взял в руки пяльца, отколол от ткани иглу. Держа иголку в вытянутой руке, он воззрился на этот инструмент взглядом учёного-натуралиста, держащего пинцетом неизвестного науки таракана. Пришлось иглу отложить и взять журнал. Вадим прочитал инструкцию по вышиванию и ничего не понял. Прочитал ещё раз. Внимательнейшим образом рассмотрел картинки. Попытался воткнуть иглу в ткань, как показано на рисунке. Это оказалось непросто: маленькая непослушная иголка вываливалась из непривычных грубых пальцев, но всё-таки некое жалкое подобие стежка нарисованного на картинке и когда-то выполненного Машей у него получилось. Стежки выходили неровными, слишком крупными и редкими, это раздражало, руки начинали трястись и вовсе переставали слушаться, но Вадим не мог сдаться и старался, втыкая иглу, прицеливаться поточнее, шить аккуратнее, и медленно, но верно его вышивка уже начинала приобретать более-менее приемлемый вид. Получив с десяток вполне приличных стежков кряду, Вадим даже залюбовался на «творенье рук своих». Шить стало не проще, но он уже вошёл во вкус этого умиротворяющего, монотонного занятия. Оказывается, вышивание помогало успокоить нервы так же хорошо, как чистка пистолета. Стежок за стежком мысли покидали голову и послушно пришивались к ткани, больше не донимая, не раздражая переутомлённый разум. И ничто не посягало занять освободившееся место: монотонное движение рук, сосредоточенный взор – всё сооружало надёжный футляр для раздражённого, больного сознания, не подпуская к нему новые вирусы.

Телевизор работал довольно громко, а Вадим так погрузился в новое занятие, что и не обратил внимания на то, как хлопнула входная дверь, а из коридора послышался голос сестры:

— Могу поспорить, у тебя в холодильнике опять мышь повесилась! Вадик, я не служба доставки! Почему я должна таскать тебе сумки, ты сам не можешь в магазин сходить?! – гневная Маринина тирада внезапно оборвалась, тяжёлые пакеты выскользнули из её рук и с шумом рухнули на пол. Вадим наконец-то заметил её присутствие и мячиком подскочил с места, пряча за спиной рукоделие. Марина смотрела на всю картину абсолютно ошалелыми глазами, открыла было рот, чтобы что-то сказать, но ничего членораздельного у неё не получилось. Потом всё-таки некое объяснение сложилось в её голове:

— Похоже, у меня глюки, – заключила она и даже несколько раз поморгала, но ошеломляющая картина не исчезла. Телевизор показывал сериал: ни новости, ни футбол, ни какой-нибудь фильм с взрывами и Ван Даммом, выделывающим ногами непонятные кульбиты, ни шоу «Тачка на прокачку», ни, на худой конец, канал Animal Planet, а сериал! Но это ещё мелочи, сериал мог быть включен случайно, но за спиной брат держит вышивание, что уже совсем никак объяснить невозможно. Марина медленно вынула рукоделие из рук брата.

— Это не моё! – пробубнил Вадим в ответ на её вопросительный взгляд.

— Скажи ещё, что тебе это подкинули!

— Да! То есть это не моё, а Машино.

— Тьфу! Как я не догадалась! Что ж ты сразу не сказал?! Ещё лицо сделал, как будто я тебя с порно журналом застукала! Хотя, честно, это бы выглядело более нормальным.

— Я просто удивился. Забыл, что у тебя есть ключи, – Вадим поднял с пола сумки и понёс в кухню. Марина положила вышивку и пошла следом.

— Ну, ты даёшь! Забыл! Значит, когда ты два раза в неделю находил на плите чудесным образом материализовавшуюся кастрюлю супа, это тебя нисколько не удивляло?! – Марина быстро рассортировала продукты и поставила воду для пельменей.

— Так это была ты?! Как ты можешь так расстраивать младшего братишку, я же так верил в гномиков!

— Какие ещё гномики?!

— Как, ты забыла? Когда мы в детстве не хотели есть суп, мама говорила что ей помогали его приготовить гномики и если мы его кушать не стаем они очень расстроятся, – Марина улыбнулась детским воспоминаниям.

— Помню-помню. Мы с тобой ещё всё их найти хотели и попросить, чтобы они помогали готовить не суп, а пирожки! Даже холодильник выдвинуть пытались.

— Но мы только выдернули из его из розетки и, когда родители пришли с работы, их ждали огромная лужа на полу и разгневанная тётя Таня из квартиры этажом ниже.

Вадим достал одну пельмешку из пачки и повертел в пальцах. Даже на зуб попробовал. «Твёрдая. Шприцем туда ничего не накачаешь» – подумал он.

— Надо же, как ты оголодал! Подожди, скоро сварятся. И куда смотрит твоя Маша?! Хоть что-нибудь можно было приготовить! – это замечание Вадим проигнорировал.

— А можно их разморозить и заморозить снова?

— Можно и зайца научить курить. Но зачем?!

— Просто так. Теоретически.

— Да испортятся они. Слипнутся все.

— Значит, такими лепили… – пробормотал Вадим.

— Ты о чём? Слушай, а всё-таки где Маша? Я же с ней даже не поздоровалась.

— А с чего ты вообще взяла, что она тут?

— Ты сам сказал, что вы телевизор смотрели! И потом если здесь её вышивка, значит, она живёт у тебя? – Марина разложила пельмени по тарелкам, и они по привычке отправились есть в комнату.

— Нет. Просто кое-что из вещей у меня осталось.

— И эта вещь – вышивка? Как-то странно… Боже мой!, – неожиданно воскликнула Марина. Проследив за её взглядом, Вадим с досадой понял, что так и не убрал платье и туфли, лежавшие на стуле. Всё, теперь пощады не жди!

— И ничего не сказал! Да как ты мог ничего мне не сказать?!

— Мариша, это не то, в общем…

— Да не объясняй! Я же вижу, что ты врать собрался! Ладно, чувствую я не вовремя, так что я пойду.

— Мариша! А ужин?!

— Приятного аппетита. Завтра в обед заеду и сварю тебе суп. До пятницы я тебя беспокоить не буду. На свадьбу тоже можешь не звать! Пока! – добавила она, обувая туфли.

— Не обижайся, Мариша! – но она хлопнула дверью. Вадим побежал следом, но догнал её только на улице.

— Мариша!

— Вадим, я не обиделась. Но, знаешь, я понимаю, когда я не нужна! – Вадим схватил её за руку и хотел сказать что-то примирительное, но мысль, внезапно его осенившая, была настолько ошеломляющей, что он сам того не ожидая выпалил:

— Пельмени! Развесные? В супермаркетах их надо набирать самому?!

— И ты меня догнал меня, чтобы спросить про пельмени?!

— Телефон! – он зашарил по карманам, но телефон остался в квартире. Марина протянула свой. Вадим в момент набрал номер по памяти и заорал в трубку:

— Поля! Это теракт! Поднимай всех! Срочно на Осеннюю, нужно изъять всё! Прекрати мычать, я про пельмени! Это был просто случай! Посрать что ордер никто не подпишет! Счёт на секунды! У нас будут десятки трупов! – без лишних объяснений Вадим забрал у сестры ключи от её машины и телефон и, приказав ей ждать у него, полетел на Осеннюю.

У Валентины Семёновны он узнал, в каком супермаркете обычно покупала пельмени Маша, и устроил там настоящий погром. Размахивая удостоверением, он ввалился в круглосуточный магазин. Вялый охранник еле поднялся со своего стула у двери и тут же плюхнулся обратно, недоумённо моргая, две сонные кассирши зачем-то подняли руки вверх, будто магазин грабят, а покупатели в недоумении замерли, прижавшись к прилавкам. Пережив первый шок, одна кассирша схватилась за лицо и что-то испуганно запричитала, а другая бросилась к телефону вызывать кого-нибудь из начальства.

Через полчаса подъехал директор супермаркета и уже в его присутствии Вадим изъял все полуфабрикаты, которые были в открытом доступе и без заводской упаковки. Как выяснилось, эти полуфабрикаты никогда не убирают из зала, а только досыпают в контейнер. Возражения, уверения в безупречном качестве товара, предложения взятки, угрозы жалобами вышестоящему начальству и расправой от неизвестных, но всесильных покровителей, а так же прочие проявления личности директора супермаркета не возымели ровным счётом никакого действия: килограммы пельменей, мантов и вареников кощунственно ссыпались в мешки под равнодушным взором понятых, набранных из немногочисленных ночных покупателей. Вадим пытался изъять ещё и записи с камер видеонаблюдения, но оказалось, что они столько не хранятся и уже были затёрты. Тогда до кучи он потребовал списки сотрудников.

Домой Вадим вернулся только к часу ночи, Марина уже успела приготовить задуманные ею борщи и котлеты и теперь дремала в гостиной.

— Прости, Мариш, это…

— Не надо пояснений, а то я не понимаю. На то, что относится к работе, я не имею права обижаться. Давай ключи и я поеду. Но всё-таки не сметь жениться без меня!

— Есть!

Проводив Марину, он подошёл к окну. Тени деревьев чёрным кружевом ложились на белый асфальт, такой светлый, что казалось, будто сейчас не лето, а зима, и асфальт перед подъездом покрыт плотным слоем снега. Случай. Немыслимый по своей жестокой тишине теракт. Вершина цинизма – подсыпать отравленный продукт, убить – не видя, кого ты убиваешь, убить просто так. Без объявления войны. Неизвестно, сколько было жертв и сколько ещё будет. Это мог быть кто угодно: ребёнок, бабушка с дедушкой, беременная женщина… Это была Маша Ничьих. Она вытащила самый несчастливый билет. И как, как вычислить этого террориста среди тысяч покупателей, если даже нет видеозаписи! Ему никогда не наказать убийцу Маши.

Глава 5

Вадим был уверен в успехе и поэтому с огромнейшим нетерпением ждал подтверждения своей теории. Никогда ещё он так не летел на работу, как в этот день, хотя и прекрасно знал, что если Поле станет что-то известно раньше, чем он будет в отделении, то тот непременно позвонит. Вадим был в своём кабинете за полтора часа до начала своего рабочего дня, но его трудовой порыв оказался бесполезен: Поля принёс результаты экспертиз всего лишь к полудню. С порога он только покачал головой и принялся объяснять:

— Думал, рехнусь с твоими пельменями! Ты знаешь, сколько их там?! Тридцать шесть кило пельменей, двадцать восемь – мантов и двадцать четыре вареников с вишней, кстати, вареники вкусные.

— Ты сдурел, что ли их есть?!

— Но я же сначала проверил. Я по твоей милости всю ночь в лаборатории проторчал и не завтракал, а тут столько жратвы пропадает. Тем более с вишней, мои любимые. Жалко сметаны не было.

— Какая сметана! Ты там экспертизу делал или вареники дегустировал?!

— Не ори. Значит так, мы твои пельмени в анатомичке свалили и засунули в холодильники, но знаешь свободных мест у нас не много, вареники так остались. Сначала я выбрал тестовые образцы, но в них ничего не было найдено. Но отравленные продукты могли и не попасть в тестовые группы. И тут смотрю, с поддона жижа потекла! Я смекнул, что если проверять поштучно так это я до второго пришествия искать буду, а в этой жиже есть всё что было во всей куче! Всё разморозили, но, увы и ах, нигде нет и следов дигоксина. Чего там только нет, но вот дигогсина даже запаха нет. Если там и лежали отравленные пельмени, то они все были куплены, либо Машей, либо Машей и ещё кем-то, что мы не узнаем, пока не получим новый труп.

— А это точно? Может не всё растаяло?

— Да ты что! Видел бы ты этот кисель! А Вера Ивановна наша бросилась добро спасать! Наварила этих пельменей, где столько кастрюль-то взяла, а народ по домам растащил. А я себе вареников в чайнике наварил. Ну а что, жалко же, продукты!

— Да вы там все рехнулись! Это не продукты, а вещьдоки. Как вы отчитываться-то будете?!

— Да брось, отпишемся, что утилизировано и всё. Хочешь, тебе принесу?

— Нет уж, уволь. Пельмени из морга я есть не смогу.

— А что такого? Холодильник как холодильник! Ты зря, всем нравятся. А что не сварили, то свалили во двор Жучке с Тяпой. Они тоже с удовольствием трескают, обожрались так, что еле двигаются!

— Ты псих.

— Не более, чем ты.

— Ну, тогда скажи мне как псих психу, что мне с этим делать?! Прав я или не прав?!

— Это как посмотреть.

— Ладно, что мы знаем?

— Мы знаем, что мы ничего не знаем. Тебе не кажется, что Сократ был на самом деле следователем?

— Видимо не очень хорошим следователем. Хотя ничего – это тоже знание. Если это убийство, то убийство без мотивов. Значит случай? Ошибка? Маньяк? Если это терроризм, то это всегда случай. Она купила всё? И возможно. И нет. Случай, случай, случай! Кругом один случай. Поля, что мне делать? – тот только пожал плечами.

— Откуда мне знать, я только эксперт. Может это действительно дело рук какого нового психа-маньяка.

— А этот дигогсин быстро действует?

— В смертельных дозах, да.

— Новых трупов нет, значит вряд ли кто-то ещё купил отраву.

— Могли просто ещё не съесть. Может их только через месяц сварят! Да и по большому счёту, отравление дигогсином очень похоже на сердечную недостаточность. Если это старик, то врач скорой 9 из 10 напишет именно это, да и если не старик тоже. Надо смотреть правде в глаза, если бы не ты, то твою Машу преспокойно бы объявили самоубийцей и никакого дела бы не было.

— Знаешь, это не повод для гордости. Мы должны докапываться до истины, а не только заботиться о раскрываемости!

— Ой-ой-ой! Нашёлся святой следователь! Вот если бы это был кто чужой, ты бы так носом землю не рыл.

— Ты даже не знаешь, насколько она была мне чужой! – закричал Вадим, и тут же испугался своих слов, но к счастью, Поля истолковал их по-своему.

— Прости. Да, смириться не просто. Просто перед собой надо быть честным. Можешь врать кому угодно, но обманывать себя это только всё усложнять. Смотри прямо.

Вадим был раздавлен. Его теория терроризма не нашла подтверждения, как не нашла и полного опровержения, что только запутывало всю ситуацию.

Вадим всё ещё старался проанализировать сто раз обдуманные факты, когда его вызвали «на ковёр». Полковник орал, брызжа слюной, в негодовании махал руками и, словно игрушка на пружине, периодически подпрыгивал на кресле. Видимо, директор супермаркета осуществил какую-то часть своих угроз. Но Вадим стоял совершенным истуканом, не проявляя никакого интереса к буйству полковника. Наконец, полковник заметил, что распекаемый сотрудник не то, что не оправдывается, даже глазом не моргнёт.

— Найдёнов! Ты оглох что ли?!

— Никак нет, товарищ полковник, – без какой-либо интонации ответил он.

— А чего молчишь?!

— Мне нечего сказать. Я считал и считаю, что все мои действия были необходимы.

— Он считает! Мать вашу, он считает! А что такое ордер ты забыл?!

— Никак нет. Но это был исключительный случай.

— Это ты в министерстве попробуй, объясни! Чтобы сегодня же нашёл, за что этот супермаркет прижучить можно!

Но этим вечером Вадима заботил отнюдь не вопрос как «прижучить» супермаркет во имя сохранения лица родного ОВД. Более важным для него был завтрашний день. Может быть, самым важным в его жизни. Столь же важным, как для многих важна свадьба.

Автор: Маргарита Приемская

Оцените историю

Invisiblefan

public poll

Великолепно

27.78 %

Хорошо

55.56 %

На один раз почитать

16.67 %

Не понравилась

0 %

**Жизнь коротка, развивайся с нами сейчас!**

281 views·53 shares

281 views

Пока смерть не соединит нас

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5