Произведения Воли Липецкой

Содержание:

1. Работа.

Работа

(рассказ по Вселенной Самосбора)

Когда со всех сторон завыла сирена и потянуло запахом сырого мяса, перебивая привычный уксусный от наматывающихся на бобины нитей, Владу замутило. Она вздрогнула, потянулась к кнопке выключения станка, ожидая команды сверху. Прижала платок к носу, заскользила взглядом по верхним площадкам, шедшим по всему периметру цеха.

Директор фабрики поливинилацетатных тканей, хромой доходяга, вышел торопливо из своей стеклянной обзорной будки, взял рупор и чуть дрогнувшим голосом проорал, глядя сверху вниз на вверенное ему Партией производство: «Внимание! Дежурные! Гермоворота задраить! Бабоньки, отключай станки».

Дежурные к тому времени и так уже закрывали все входы-выходы за пределами КПП, оставалось только закрутить плотнее вентили. Сразу стало тише. Потом один за другим стали глохнуть механические громадины.

Влада заметила, как дрожат руки, пока жала на каждую из кнопок, и ее зверь, тянущий длинные белесые волокна, тоже замер.

Поправила на голове съехавшую косынку, пошла за остальными трудящимися в сторону плаката во всю стену под потолком, на котором ликвидатор в противогазе получал от счастливой работницы рулоны прорезиненной ткани, такой же яркой и блестящей как его комбинезон. Сверху по плакату шла надпись: «От Партии Гигахруща — заказ на качество! от Химтекстиля ответом отличное ткачество!»

Под плакатом в распахнутые широкие двери с надписью «административная часть» как в воронку вливались толпы станочниц в одинаковых серых халатах.

По привычке все впихнулись в тускло освещенный актовый зал, заняв места и проходы, и Влада придвинулась поближе к подругам, положила подбородок на плечо одной из них и сказала тихо: «Страшно-то как. Ненавижу Самосбор».

— Товарищи женщины! — зашел уже без рупора, прихрамывая, директор, и поднялся на сцену, по пути поправив сбившийся край ближайшего занавеса. Все сразу притихли, — Сразу скажу, из школы и детского сада уже позвонили, там гермодвери все тоже закрыли. Так что дети в безопасности. Их, как всегда, покормят, и если самосбор задержится, то и не один раз.

По залу прошел вздох облегчения, и директор отечески улыбнулся.

— Пользуясь вынужденным простоем, я хотел бы озвучить промежуточные результаты социалистического соревнования текущей декады…

Он вынул из-за пазухи тонкую ученическую тетрадь и заунывно стал озвучивать, кто сколько произвел в метражах и человекочасах.

— Да епт твою же мать, — шепотом зло сказал кто-то в задних рядах, — Лучше бы фильм включили. И так тошно.

Влада задумалась о своих. О муже Володьке, с утра вызванного чистить засорившуюся канализацию в токарном цеху пятью этажами выше. Об единственной дочери Наташке, учившейся в последнем классе. Умница, гордость родителей и школы, как она там сейчас среди всего этого ужаса в их блоке? Бедное невинное дитя.

• * *

Невинное дитя Наташа стояла в длинном грязном закутке за углом школы с одноклассником Ярым, курила и доказывала, что Наружи не существует. Ярый доказывал обратное. Жаркая дискуссия была в самом разгаре, когда раздался звук сирены.

— Ну, началось, блин, — сплюнул Ярый и залихватски о стену потушил свою папиросу. Наташа тоже кинула окурок, придавила его ботинком, выпустила струйку дыма изо рта, подхватила свой портфель и кивнула парню на школу. Нужно было очень поспешить, пока там не закрылись двери.

— Кузьмина! Яров! — взвигнула завуч, больше от ужаса, что чуть не проморгала учеников в период Самосбора, чем от факта их курения, — Быстро заходите! Сейчас будем закрываться. Я с вами потом с обоими поговорю! Сейчас же в спортзал!

— Вообще этого не понимаю, — сказал Сашка Яров, — какого фига всех тащить в одно помещение, если у каждого класса есть свой кабинет.

Он присел на корточки у самого выхода из зала, потянул за руку к себе Наташку, и та поискала, на чтобы присесть. Положила Сашкин портфель, потом свой, набитый учебниками. и только потом села, расправив на коленях школьное платье и черный фартук.

Оглядела весь зал. Вон их восьмой «А» с Марией Васильевной. Вон «бэшки». Старшеклассники в основном были предоставлены сами себе. Кто-то кучковался и с жаром обсуждал происходящее, кто-то сидел на скамейках, кто-то использовал спортинвентарь, пока была возможность. Младшеклассники развалились на расстеленных матах и уже откровенно баловались. На весь этот муравейник гордо взирал со стены Вождь Пролетариата и словно говорил: «Самосбор — это только испытание духа. Закалка для комсомольцев и октябрят, и ничего более!»

— Абсолютно не страшно, — саму себя успокоила Наташка.— Подумаешь, Самосбор. Поорет сирена и перестанет. Потом территорию очистят, помоют и будем жить дальше как жили.

Однако в душе нарастала тревога. За маму и отца. Мама сегодня на смене под защитой, а вот отец, с утра побежавший по лестницам наверх выполнять какой-то заказ, мог оказаться в опасности вдалеке от защитных герметичных дверей. Он мог погибнуть.

• * *

— Могли бы погибнуть, — как раз говорил в это время слесарь-сантехник шестого разряда Владимир Кузьмин своему стажеру, — если бы были на лестничном пролете. Все, капец был бы! А в токарном цеху мы в безопасности. Пересидим тут.

— Тут? — стажер Леха оглянулся на металлические толчки с дырами в пол, на желтоватые неровные квадратики кафеля в подтеках, на ряд умывальников с зеркалами над ними, — Тут мочой и хлоркой воняет. А можно не тут переждать?

— Тут — это в цеху, дурень, — хохотнул Володя, свернул тросик, подхватил ящик с инструментами и вышел из туалета в коридор. Леха засеменил следом.

В цеху процесс был остановлен, и все токари собрались в красном уголке.

— Дурацкая какая-то работа, — ныл Леха, пока топали в уголок, — Работаешь у говнища, и умереть можешь у говнища. И главное, никто не доплачивает за такие страдания.

— Кто ж тебя держит? — вскипел Володя, — Ты, если не нравится, просись на другую специальность.

— А и попрошусь. Ничего не потеряю, ее лишившись. Самая ужасная работенка, самая грязная. Уж лучше на завод! Там и зарплата побольше! И паек дают дополнительный. А еще говорят, на верхних этажах есть скрытые секретные заводы и фабрики. Вот там все блага. Туда надо рваться.

Хотел было Владимир сказать что-то едкое, но заслышав лешкин голос из дверей Красного уголка высунулся начальник цеха, впустил обоих в тесное помещение, заполненное мужиками в робах, со словами «Читаем избранные записки хрущеведа И.И.Гумиева. Присоединяйтесь, товарищи». Мужики подвинулись, и Володя с Лехой присели на свободные стулья.

Где-то далеко за бетонными стенами еще были слышны тихие отзвуки сирены, и Володя невольно стал думать о семье. О своих дорогих девочках. Об умной, не по годам развитой, дочери-старшекласснице Наталье и о тонкой ранимой Владушке, любимой жене, с которой его связывала не только печать в паспорте, но и хранимая одна на троих семейная тайна.

• * *

Тайна была привычным делом для Кузьминых. Уж что-что, а по сокрытию улик, изворачиванию, хитрости и обману этой троице не было равных.

Дело было в том, что Владлена Сергеевна Кузьмина, работница Химтекстиля, была давно и серьезно больна. И не какой-нибудь аллергией, столь часто встречаемой в ее профессии, а чем-то странным, похожим на онкологию с причитающейся симптоматикой, которую Кузьмины изучали по справочникам, взятым из центральной внеблоковой библиотеки.

Болезнь пришла вместе с ужасом, когда пришлось бежать что есть силы в укрытие с годовалой дочерью на руках от банды костогрызов. Добежать до жилых отсеков и укрыться тогда удалось, а вот избавиться от нервного потрясения — нет.

Владу стали преследовать ночные кошмары, обмороки, выкидыши и перед самым выходом на работу она почувствовала уплотнение в животе.

Само собой, заяви она сразу о своей проблеме врачам, на производство ее бы не взяли. Да что там говорить, ни на какую нормальную работу бы не взяли. Затаскали бы по комиссиям и поликлиникам на разных этажах, измотали бы вконец и если бы не угробили исследованиями, то, в лучшем случае, поставили бы инвалидность и разрешили бы работать на какой-нибудь легкой работенке.

Медкомиссию на фабрике было проходить легко: заходишь в кабинет, говоришь, что жалоб нет и тебе пишут в карточке «годна». Это было ее первой и постоянной ложью.

От коллег она скрывала свое заболевание под видом аллергии на реагенты и консерваторы. Полколлектива ходило в язвах и псориазе, поэтому лишних вопросов там не задавали. Ну подумаешь, тошнит, эка невидаль.

Жили Кузьмины экономно и половину всех доходов и талонов откладывали барыгам на покупку обезболивающих и сомнительных медикаментов с черного рынка.

Зеленые концентраты, вытяжки борщевика, аппликации из смеси смолотых личинок на чайной грибе и анальгине — все это помогало держаться и быть хотя бы внешне похожей на обычных граждан Гигахруща.

Когда накатывали приступы, Кузьмины включали радио и телевизор погромче, и Володя с Наташей на два голоса громко пели патриотические песни, пока Владу корчило от боли и она стонала. Соседям потом объяснялось это подготовкой Наташи к школьным выступлениям.

Сейчас дома у них был небольшой запас зеленых упаковок пищевого концентрата, который неплохо снимал боль, и Влада рассчитывала продержаться без приступов до конца новой декады.

Володька, чтоб выменять этот зеленый концентрат на ящик сэкономленного белого, ездил на лифте аж на двухтысячный этаж. Полдня поднимался в одну сторону, обтекая потом и молясь только о том, чтобы резко не начался Самосбор или самострой. Потом полдня спускался. В тот день пронесло, но похудел Володя килограмма на три. И все за какие-то десять пачек.

Еще и знакомых встретил на двадцать третьем.

— Зачем тебе столько зеленых? — загорелись глаза у обоих и ему пришлось соврать, что копит на взнос за поступление в институт на факультет, куда дочери обычного сантехника поступить самой нереально.

Те вроде бы поняли, покивали со значением. В общем, вроде обошлось.

А вечером он услышал от дочери, что рисковал зря.

— Если бы тебя, папочка, повысили в должности и сделали, ну например, главным сантехником или инженером блока, то не пришлось бы так выкручиваться, — сказала Наташа, и Володя неприятно поразился ее циничным замечаниям, — Крупным важным специалистам в столовых выдают и черный, и зеленый, и даже красный концентрат на всю семью, денег выдают больше, санаторий для родных, да и вообще…

— Что же «вообще»? Договаривай, — он сдвинул брови и не стал рассказывать, что когда-то мыкались они своей непростительно маленькой ячейкой общества из блока в блок и везде им отказывали в получении жилья.

«Норма Гигахруща — по ребенку на каждого супруга. То есть двое детей минимум. У вас недостача», — говорили им, и то НИИ, где Володя Кузьмин начинал службу после учебы, первым же отказало сначала в получении жилых метров, а потом и в работе «в связи с невозможностью трудоустройства из-за отсутствия прописки», как было указано в резолюции на увольнение.

Сто двадцать пятый блок дал Кузьмину и работу и квартиру, и в знак признательности Кузьмин все это время пытался быть преданным, благодарным. Давно уже не было на свете коменданта блока, сгинул в один из самосборов, а Володя Кузьмин все также ходил каждый день на вызовы, не ища себе ничего нового.

— Пап, время идет дальше, люди меняются. Ну нельзя же быть таким консерватором. Нужно к чему-то стремиться, расти над собой. А ты шестнадцать лет чистишь чужие унитазы…

— Наташ, отстань от отца, — заступалась Влада и вздыхала: не хотелось ей споров в доме.

— Нет уж! Пусть договорит! — говорил Володя, стараясь сдержать гнев, — Пусть скажет какой папка нехороший и плохо старается для семьи…

— Да я ничего такого не говорю, пап, — шла на попятную Наташка, — Я просто имела в виду, что мама могла бы тогда больше не работать и, может, мы могли бы ее вылечить.

Спор прекращался и жизнь шла по накатанной дороге дальше. Все было как обычно. Наташка бежала с утра в школу, Влада спешила на смену, Володя — на вызов. И казалось, что какое-то подобие стабильности — вполне себе счастье.

• * *

— Счастье, что людей в квартирах не было, — пронеслось по рядам в актовом зале фабрики в ответ на новость директора.

Влада, сосредоточась на нарастающей внутри боли, не слышала, как директор ответил на звонок стационарного телефона, положил трубку, утер лоб и отчитался со сцены об окончании самосбора и начавшейся ликвидации последствий.

Единственной утратой этого самосбора на их этаже стала жилищная ячейка номер сто двадцать пять из ста двухкомнатных малогабаритных квартир. Его залило слизью и ликвидационный отряд просто выжег весь периметр огнеметами, а потом залил ячейку цементом под завязку.

— Владка, — развернулась одна из работниц к осоловевшей коллеге, затрясла ее, — Ты квартиры лишилась, понимаешь?

— Что? — тупо спросила Влада и, осознав масштаб трагедии, зарыдала в голос.

–Тихо! Тихо! — зашикали на бьющихся в рыданиях лишенцев, коих в зале набралось человек двадцать, — Слышите? сигналы точного времени! Радио сейчас говорить начнет!

Включили чуть громче радио и оно, допикав положенное, женским ровным голосом произнесло:

— Хрущевское время — двадцать часов тридцать минут. Дорогие товарищи! Прослушайте новости Блока Бэ-восемнадцать-двадцать шесть-сто-двести три. Период неопознанного малоизученного явления, именуемое Самосбором, в нашем блоке завершен. Ликвидационные бригады проверили и зачистили жилые отсеки на этажах с первого по сорок девятый. Время проверки этажей с пятидесятого до…

Голос все говорил и говорил, Влада сняла с головы платок и высморкалась в него, утерла слезы и сидела, покачиваясь в полном смятении.

Жилья нет. Имущества нет. Лекарства и зеленые концентраты уничтожены. Куда им теперь идти? Как справиться? Что делать?

— …Повреждены, — услышала она из радио и напрягла слух, — Жильцам данных квартир предлагается обратиться к коменданту блока о выделении временного пребывания и постановки в очередь на получение нового. Пострадавшим окажется полная поддержка от Гигахруща и Партии.

— Ну вот видите? — обрадовались женщины и принялись жать руки в знак поддержки, — Полная поддержка Партии! Все будет хорошо.

— …Подойти на склад при комендатуре блока. Будет выдан дополнительный набор минимальной потребительской корзины на каждого члена семьи, лишившейся места проживания. При себе иметь справку, выданную…

Влада слушала внимательно, запоминая весь порядок действий, а в голове предательски крутилось только одно: «Никто не выдаст мне зеленый концентрат и мой чайный гриб».

• * *

— Хрен с ним, с чайным грибом, — думалось Володе, когда он бегом, перепрыгивая через ступеньки, спускался на свой двадцатый, — Зеленые брикеты уничтожены, это, конечно, потеря потерь, но тоже не смертельно. А вот квартиру жалко, пипец как. И если сейчас начнется распределение, то самое главное, оказаться в очереди к коменданту блока первым. Наверняка, первые получат квартиры получше, а остальным дадут по остаточному принципу.

Он влетел на свой этаж и помчался по коридорам, несмотря на то, что сигнала отбоя еще не прозвучало. А когда завыл звук сигнала отбоя и послышались лязги дверных затворов, Володя стоял у комендатуры и пытался отдышаться. Сзади стала выстраиваться очередь из растерянных ближних и дальних соседей. Некоторых Володя знал хорошо и они подходили, жали руку, сочувствовали и вставали на занятое место обратно в очередь.

— У нас там оставался кот, — слышал он отдельные возгласы в очереди и понял, что кто-то лишился намного большего, чем квартира, — А у нас собака, пятнадцать лет, славный пес…Да что собака? у меня теща старенькая гостила с восемьдесят седьмого этажа, жена в шоке полнейшем… И, главное, я только вчера это свадебное платье дошила….

— Как вам не стыдно? — громко и назидательно произнес комендант, подходя к началу очереди и обращаясь сразу ко всем лишенцам, — Как вам не совестно, спрашиваю я вас? В то время как Партия делает все возможное и невозможное, заботясь о сохранении ваших жизней, вы вспоминаете какие-то тряпки и животных!

Все стыдливо опустили глаза и только один, потерявший тещу, попытался возразить.

— Это потеря частного характера, ее обсудим отдельно, — стушевался комендант и открыл металлическую дверь комендатуры массивным ключом, — Заходите поквартирно!

Володя зашел, но комендант сверив данные, выпроводил его из кабинета за женой и дочерью, и пока он на трамвае ездил к Химтекстилю и к школе, а потом обратно, очередь рассосалась.

Он зашли самыми последними и Володя не надеялся на хорошие новости. Так и вышло.

Комендант благодушно указал на стулья напротив своего места за столом, обстоятельно заполнил главбух и какие-то формуляры, проверил справки, взятые с работы и из школы, позадавал наводящие вопросы, а потом изрек:

— Вот что, для вас квартиры нету. По гражданскому кодексу семья имеет право на квартиру, если она укомплектована полным составом, то есть двое взрослых и двое детей или один взрослый — один ребенок. Сейчас получается, что вы нарушаете гражданский кодекс…

— Бред какой-то, — вспылил Володя, — Я слышу этот бредятину уже хрен знает сколько лет! Вы сами-то понимаете всю нелогичность этого закона?

— Вы сейчас выражаете недовольство законами? — удивленно вздернул нос комендант.

— Хорошо, — попыталась переключить на себя внимание Влада, — Предположим, мы пытались родить второго ребенка, но у нас не получилось, какими должны быть наши действия?

— Элементарно. Вы должны были развестись. Вам достался бы ребенок, а молодой человек завел новую семью и новых детей. Так обеспечивается равномерный приток…

— Так обеспечивается безотцовщина и безалаберность, — вскричал Володя и вскочил.

Он с возмущением выплескивал на коменданта свои мысли по поводу вмешательства в личные дела граждан, но оппонент больше ничего не выразил, что-то дописал в формулярах, а потом взял чистый белый бланк и размашисто стал его заполнять.

— Вот вам направление на временное размещение и получение на складе допнабора. Склад за углом, сейчас все сможете получить. Адрес ночлега пишу на обороте. Переулок Столетия Ликвидатора, сорок.

• * *

Столетия Ликвидатора, сорок был тем еще убожищем. Где-то на этажном отшибе в двух часах вправо от прежнего места жительства. Среди развороченных взрывами лифтов и заваренных намертво отсеков.

Это было помещение бывшей столовки и только Кузьмины переступили порог, как в ногах у них пробежала и выскочила за порог здоровая крыса.

Те же самые соседи, что стояли в очереди, собирали ржавые каркасы железных кроватей, притащенных сюда ликвидаторами, натягивали веревки по диагонали через все помещение для перегородок и обустраивали хоть какой-то быт.

— Привет, Володя, — помахал рукой тот, что лишился в Самосборе тещи, и рукой указал на свободный угол, — Давайте сюда.

Нашлись свободные стулья и пока Володя собирал кровати, Влада и Наташа сидели и держали в руках полученные на складе свертки и матрацы. Наташа уткнулась лицом в матрац и дремала, а Влада беззвучно плакала.

— Нам никогда не дадут жилья и мы будем вечно жить на этих убогих кроватях среди занавесок и крыс, — прошептала она так, чтобы Володя услышал. Он промолчал, но Влада знала, что он слышит, поэтому добавила, — Может мне лучше умереть, Володя? Тогда останется один родитель и один ребенок, и вам дадут квартиру.

— Глупости. Я что-нибудь придумаю. Завтра же этим займусь. Слышишь? Давай раскладывай матрац на эту кровать, она собрана. Расстилай Наташке, а то она уже спит поди.

Когда все кровати были собраны, расстелены, свет стал потихоньку выключаться и барак погрузился в сон, только тогда боль снова напомнила о себе и скрутила Владлену так, что она вскрикнула громко и согнулась.

Свет снова включился.

— Это сон! Плохой сон! Стресс и все такое. Извините, товарищи! — успокоил всех Володя, перелег к жене и убаюкал ее как ребенка, пытаясь хоть как-то отвлечь от боли.

— Все будет, хорошо, моя девочка, — шептал он жене и стал строить планы пробиться с боем до самых главных, но выбить своей семье достойное жилье хотя бы из одной комнаты, но только поближе к цивилизации, — Больше не буду тихим сантехником. Нужно к чему-то стремиться, расти над собой, как сказала Наташка. Что ж, может и верно, время идет дальше, люди меняются.

• * *

Время шло дальше, люди менялись, а чиновники оставались прежними. Весь день Володя бегал по родному блоку Гигахруща от одного управленца к другому, что-то доказывал, убеждал, пытался давить на человечность и вызвать жалость. Все было безрезультатно.

— От меня-то вы что хотите? — спрашивал с недоумением очередной блочный заместитель заместителя какого-нибудь министра, секретарь или даже начальник отдела. И снова Кузьмин просил и унижался. Устало плакал, а в одном кабинете, забывшись, даже воскликнул «Господи!», чем очень сильно испугал чиновника.

К вечеру силы его иссякли и он подкараулил самого мелкого по должности чиновника блока, а им был помощник секретаря министра труда, в сокращении помсекмин, у дверей его конторы, когда тот покидал рабочее место, насвистывая что-то легкомысленное.

— Осип Михайлович, — осторожно начал Володя, боясь напугать старика и добился прямо противоположного.

Тот вздрогнул, побледнел и выставив вперед руку с портфелем, пискляво произнес:

— Я сейчас охрану позову.

— Прошу, не бойтесь меня, Осип Михайлович. Кузьмин я, был у вас сегодня. Посоветоваться хотел. Все-таки вы человек более сведущий, мудрый…

Осип Михайлович минуту сосредоточенно думал, хотел было назначить на завтра, но потом открыл обратно дверь в управление и свой кабинет и пригласил Кузьмина войти.

Как на духу Володя выложил перед помсекмином все, и тот внимательно выслушал. Повертел ручку в пальцах, зачмокал губами «па-па-па», откинулся и внимательно посмотрел на Володю еще раз.

— Есть, конечно, одна разнарядка сверху на надежного человека. Вы мне кажетесь как раз таким. Секретная должность с подчинением генеральному секретарю Партии. Отбор проходит по всех блокам Гигахруща и поэтому ничего обещать не могу. Но если отберут…

Он ослабил галстук, налив из графина воды себе и Володе.

— Если отберут на секретную службу, то считайте, что выиграли в лотерею. Трехкомнатная квартира в элитном блоке для семьи, санаторий с лечением — жене, спецпитание с овощами и хлебом, очень большая зарплата, льготы при поступлении в институт для дочери. Но…

Осип Михайлович отпил воду, посмотрел с грустью на Володю и продолжил.

— Но не все так просто. Служба секретная, рассказывать о ней никому нельзя. Видеться с женой и дочерью — по праздникам на территории ведомства при свидетеле. А в другие дни можно только общаться по телефону через прослушку. И еще… Еще…

Он помялся, говорить это сейчас Кузьмину или нет, но все же не утерпел.

— А еще…не знаю, что это за служба, но на ней там быстро сгорают: либо человек сходит с ума, либо кончает жизнь самоубийством. В общем, постоянно требуются новые кандидаты на эту должность человек. Слишком часто.

— Да боже мой! Да я согласен! — вскричал Володя, — Квартира, лечение, институт, зарплата, овощи…Это сон какой-то. Если такие привилегии, то мне абсолютно все равно, что это за работа. Плевать! Хоть с голыми руками в эпицентр Самосбора!

Оставил свои данные, пожал руку Осипу Михайловичу, пообещал отблагодарить того, если пройдет отбор, и радостный несся к своим в барак на крыльях надежды.

— Только бы меня выбрали! Это будет удача! Большущая удача.

• * *

Большущей удачей было то, что лишенцы в то утро успели вовремя приехать и на работу и к началу уроков.

Оказалось, что трамвай, шедший в блоке через переулок Столетия Ликвидатора до ближайшей улицы со школой, ходил как попало, вечно ломался, и людей в него набивалось битком так, что невозможно было пошевелиться.

Детей успели впихнуть в двери школы уже под звонок, и Наташка, как самая старшая, взялась проследить, чтобы каждого мелкого пустили в класс без проблем.

Сама же она зашла в класс с опозданием, учительница по блокографии кивнула приветливо, коротко сказала «проходи» и Наташа тихо прошла к своей парте.

Одноклассники смотрели с сочувствием и интересом. А как только зазвенел звонок на перемену, тут же окружили ее парту и засыпали вопросами о замурованных квартирах и лишенцах-переселенцах, о бараке и многом другом. Наташа даже не успевала на некоторые отвечать да особо и не стремилась.

— Бедняги, — жалели Наташкину семью одноклассники, — Вы теперь официально отбросы общества, да?

— Не знаю как можно делать домашку в тех условиях, — сказала она коротко Ярому, когда они на большой перемене вместо обеда по привычке пробрались в один из ближайших закоулков блока покурить, — Я, наверное, скачусь в учебе до двоек.

Ярый молча выкурил папиросу, подошел близко, обнял ее. Наташка тут же бросила окурок и прижалась к подмышке Ярого. Стало так спокойно. Захотелось плакать. В носу защипало.

— Вот что, Кузьмечик. К черту школу. К черту — учебу, — Сашка посмотрел на нее так, что Наташкино сердце забилось, — И институт твой гребаный — к черту. Поняла? В экспедицию пойдем пробиваться к Наруже.

— Куда? — переспросила Наташка, хотя ей в принципе было все равно куда. Лишь бы с Сашкой. С таким сильным, уверенным, заботливым.

— Есть мысль, спуститься до первых этажей и шахт лифтов, где-то там есть воздушные вентили, ведущие к Наруже Гигахруща, за пределы стен.

Наташке стало страшно и одновременно хорошо. «Да-да, я хочу с ним на край света. К черту учебу!»

Все оставшееся в школе время она думала только об этом, рассеянно слушала учителей и после уроков, когда Сашка пошел провожать ее до трамвая, она была непривычно тиха и задумчива.

Она представляла себе приключение, в котором в конечном итоге все закончится хорошо, и Саша поцелует ее и скажет, что любит. Ведь так заканчиваются все истории про любовь. Что там могло быть дальше, Наташа представляла с трудом. «А, да. Кажется, печать в паспорте и двое детей. Ну это как-нибудь само собой потом. Главное пока быть рядом».

• * *

— Быть рядом с семьей вы уже не сможете, — Сказал особист в противогазе, чтобы скрыть лицо, когда выцепил Володю между его вызовами, — Вы должны это понимать со всей ясностью.

— Если у моих все будет… — начал Володя, но особист остановил.

— У них не будет вас. У вас не будет их. Вам ограничат сначала встречи, потом телефонную связь, а потом вы сами не захотите общаться с ними.

«Абсурд какой-то», — подумалось Володе.

— И обратной дороги не будет, как только вы перейдете эту черту. Вы должны это четко усвоить. Это путь в один конец.

Особист задавал вопросы про Родину и партию, про Володины мысли об этом и Володя отвечал так, как чувствовал все это время: Родина — это семья и те, кто защищает жизнь семьи, ее окружение, вся система, весь Гигахрущ. За них готов умереть. Ничего и никого не жалко. Если его работа будет связана с риском или со смертью, он готов. Когда-то он учился стрелять в тире и стрелял неплохо.

— Не надо стрелять, — успокоил особист и позадавал еще вопросы, смысл которых Володя не уловил совсем и отвечал так, как приходило на ум.

— Вам надо будет пройти обследование у психиатра и медкомиссию, — сказал напоследок особист и выдал два зеленых брекета концентрата, — Это для вашей жены.

Володя не находил себе места от радости. Жизнь налаживалась.

«Права, права была Наташка! Нужно быть смелее и расти над собой! Вот Владушка то обрадуется!» — и он представил счастливую здоровую жену в красивой большой квартире. И чтоб обязательно цветной телевизор в большой комнате. И может быть, свой телефон, чтобы звонить друг другу каждый день.

• * *

— Звонить друг другу каждый день, Володя, это не тоже самое, что жить вместе и делить радости и тяготы, — Влада плакала и отталкивала руки Володи.

Не нравилась ей володина затея, ой как не нравилась. Что это за работа такая секретная, что с родными видеться нельзя?

— Ну кем они тебя зовут? Ликвидатором? Чистильщиком? Подопытным кроликом?

— Я уже все решил, Влада, все решил. Мне здесь не пробиться, не достигнуть высот, не обеспечить вас. А так у тебя и Наташки все будет.

Они еще долго говорили в тот вечер. И в следующий вечер. И все последующие вечера. Но чем больше Володя делал шагов по направлению к цели, тем он становился тверже в намерениях.

Медкомиссию он прошел легко, хотя его проверяли с небывалой тщательностью, так словно он должен был лично прогрызать в бетоне туннели.

Психиатр мучала его картинками с пятнами, вопросами о детстве и школе, о больной жене и дочери. К концу приема Володя чувствовал себя абсолютно ненормальным, однако психиатр, наоборот, пожала ему руку и сказала: «Давно не встречала такую крепкую психику».

Стажер Леха таскался за ним и канючил пристроить и его туда, куда берут Володю, но Володя отмахивался, мол, самому-то случайно повезло.

В один из дней, когда Володя помогал перетаскивать вещи переезжающим очередным лишенцам на новые места жительства, к нему подошел человек в форме и противогазе, особист, но не тот прежний, а какой-то новый, и сказал, что с Володей хотят побеседовать лично. Прямо сейчас.

Они долго ехали неизвестным Володе маршрутом по каким-то туннелям, потом поднимались в каком-то особо оборудованном лифте, потом снова ехали, и наконец Володю привели в большой светлый холл, где посередине стоял рабочий стол с множеством телефонов, а за столом сидел самый обычный непримечательный человек, больше похожий на одного из работяг с двадцатого этажа.

— Товарищ ответственный секретарь Генерального секретаря Центрального комитета Партии Гигахруща, — сказал особист Володе перед тем как им открыли двери в холл.

Сам особист заходить не стал, а за Володей двери тут же закрыли.

— Присаживайтесь, Кузьмин В.А. — сказал Володе хозяин стола с телефонами и подтянул к себе папку с личным делом вошедшего, — Вы, стало быть, э…Владимир Андреевич…и есть тот человек, что нужен партии для ответственного дела?

Человек медленно вычитывал каждую бумажку, комментируя короткими репликами типа «что ж», «неплохо», «вполне» и когда закрыл папку, погладил ее, посмотрел на Володю оценивающим взглядом и изрек: «прекрасно-прекрасно».

— Вы будете подчиняться непосредственно мне, — он встал, подал руку Володе и представился, — Лев Давидович.

Володя тоже встал и пожал руку.

— Пока осматривайтесь, обживайтесь. Сегодня отдыхайте. Вечером вам будет предоставлен отчет о том, как обустроились ваши родные. А утром я познакомлю вас с вашими обязанностями. Идет?

— Как? — спросил Володя и голова его пошла кругом, — Я даже не успел попрощаться…

Он стушевался под взглядом Льва Давидовича и замолчал.

Секретарь нажал на какую-то кнопку, открылись двери, Володю попросили следовать за молодым человеком в форме.

Квартира, которую выделили Володе в служебное пользование, была за гранью володиных представлений о возможном. В жилом отсеке помимо квартир был теннисный корт, столовая и искусственный парк с пластиковыми деревьями, впрочем очень похожими на настоящие.

В столовой ему стоило назвать только номер квартиры, как ему выдали на подносе тарелку самого настоящего супа с овощами и зеленью.

С непривычной настоящей зеленью, прожилки которой хорошо просвечивали в свете яркой лампы, если кусочек зелени на вилке поднести к самым глазам.

— Гидропоника, — инициативно подсказал молодой человек и протянул через стол руку, — Вы новенький? Я — технолог с биоконцентратного. А вы?

— Я еще не знаю…

— А квартира?

Он назвал и технолог с коротким «ясно» отошел от стола. С ним нельзя было общаться, Володя это сразу понял. Что ж, нет так нет.

К вечеру в квартиру Володи пришел тот же самый особист, что доставлял его в этот блок снизу. Войдя в квартиру, он снял противогаз и плащ, и под всем этим оказался вполне симпатичным парнем.

— Владимир Андреевич, сегодня Владлену Сергеевну и Наталью Владимировну перевезли на пятидесятый этаж в блок для семей особых сотрудников. Вот фотографии квартиры и фотоотчет переселения. Квартира хорошая, трехкомнатная. Рядом с жилым блоком школа. Институты есть этажом выше, выбор на ваше усмотрение. Пункт выдачи питания тоже недалеко от жилого блока. Карточки на спецпитание выделены. В том числе выдано дополнительно зеленых концентратов — две коробки общим количеством сто штук. Трамадол и морфин в шприцах выданы разово до консультации с врачом. Консультация со специалистом назначена на завтрашнее утро.

— Спасибо, — растрогался Володя и обнял особиста. Тот несколько отстранился и спокойно продолжил.

— В течение тридцати минут вам установят телефон в квартире и вы сможете связаться с родными в двадцать-ноль-ноль. Связь будет доступна на десять минут, а потом отключится. Каждый четверг в это же время она будет включаться ровно на десять минут. Все разговоры записываются. Если в разговоре произойдет любое упоминание о работе, связь будет прервана без возможности возобновления, а семья изолирована.

— Меня устроит. — Володе условия казались простыми и выполнимыми. — На этих этажах есть защита от самосбора и самостроя, верно?

— Есть, — коротко ответил молодой особист и перед тем как одеть обратно противогаз, добавил, — Вам завтра к восьми надлежит быть у Льва Давидовича.

• * *

У Льва Давидовича на следующее утро на столе его ждали развернутые многоцветные схемы каких-то конструкций, похожих на циклическую замкнутую систему множества механизмов, труб и каких-то странных устройств.

— Это основа основ Гигахруща, его жизнеобеспечение. Без этой системы все погибнет, Владимир, — Лев Давидович руками поводил над большим ватманом на столе, а потом ткнул какой-то небольшой квадратик в самом начале схемы с надписью ОБУ.

— Это будет твоей зоной ответственности. Без этого цеха никуда. Все встанет. Видишь на схеме какой маленький квадратик, а на самом деле — огромный цех, Володя. Целая фабрика.

— ОБУ — что это? Отдел био…био…у..у..управления, что ли?

— Можно сказать, что и управления. Но всему свое время. Не будем торопиться. У тебя сложнейшая задача. Видишь, от твоего цеха идут линии к следующим цехам. Этот, дальний — завод биоконцентрата. От работы твоего цеха напрямую будет зависеть бесперебойность работы по получению населения питанием. Вот тут рядом белково-смесовый конвейер, прессовка и упаковка. Мы сейчас с тобой туда сходим. Хочу, чтобы ты увидел.

— А эти? — Володя указал на два ближайших к своему и свой цех и задумался. Странно, что начинал Лев Давидович издалека. Но видно и вправду, не так прост хитрый лис.

— Все постепенно, Володя, постепенно, — и тут же перевел разговор на другую тему, — Звонили семье? Как они?

— Отлично, Лев Давидович, просто отлично. Не знаю как вас и благодарить! — Володя прижал руку к груди и хотел было поклониться, но Лев Давидович придержал Володин порыв:

— Благодарить нужно не меня. Партию. И только службой и преданностью.

— Все, что угодно, Лев Давидович. Жизни не пожалею!

— Отлично! Отлично. А теперь — на завод биоконцентрата. Думаю, такого вы еще не видели!

• * *

— Такого вы еще не видели, — объявила медсестра Владлене, показывая новое оборудование в клинике, — Разработка наших ученых.

— Мы купируем вам боль и на время обследования вам будет казаться, что вы абсолютно здоровый человек.

— Только на время обследования? — опечалилась Влада.

— Нет-нет. Боли вы не будете чувствовать и дальше. Просто после обследования врач назначит вам лечение и операцию. В любом случае вами займутся наши лучшие специалисты. Одну минуту, — она вышла и Наташа подскочила к матери и обняла ее.

— Мне даже не верится, что папа всего этого смог добиться. Ужасно им горжусь. Такой он молодец. Правда, мам? — Наташина радость была такой искренней, что Влада спрятала подальше свои сомнения и тревогу и просто с улыбкой кивнула.

Наташу попросили удалиться на время обследования и она бродила по белоснежным коридорам больницы, вышла за ее пределы, погуляла по просторному этажу, полному зеркальных отражений и слепящего блеска, нашла скамейку, села и стала думать.

«Вот странно все это, конечно. Мы там на двадцатом в каком-то гадюшнике жили и питались какой-то безвкусной кашей из белого концентрата. А эти вот как шикарно живут. Что они лучше что ли?»

Она загрустила. Вспомнила Сашку, посмотрела на часы и рискнула спуститься на лифте на двадцатый.

«Не буду рассказывать ему про различия. Просто скажу, что переехали. Мы ведь могли бы видеться где-нибудь на тридцать пятом, посередине между нашими этажами. Я так по нему скучаю. Интересно, а он по мне? Кажется, я его люблю. Да? Да, я его люблю».

Как только лифт открылся на двадцатом, Наташа бросилась в сторону школы и все внутри ее пело.

«Люблю. Люблю. Люблю. Удивительные ощущения! Это так прекрасно!»

• * *

— Это так прекрасно, — изумился Володя, созерцая с просмотровой площадки гибкую змею конвейера, где на входе сыпался измельченный белковый порошок, а на выходе готовые брикеты в упаковках сыпались в коробки, — Никогда бы не мог подумать, что это так сложно и трудоемко.

Конечно, Володя, как и остальные хрущяне, со школы знал, что белковые концентраты смешиваются с синтетическими витаминами и добавками в разных процентных пропорциях, окрашиваются в разные цвета в зависимости от норм потребления. Но процесс вживую он никогда до этого не видел.

Самое простое изготовление было у белого концентрата. Почти в неизменном виде, лишь с добавкой отбеливателя, антислеживателей и консервантов.

В черный добавлялись красители, консерванты, антиоксиданты кислоты и регуляторы, потом загустители, стабилизаторы консистенции, эмульгаторы, разрыхлители, ускорители технологических процессов, ароматизаторы, интенсификаторы вкуса и запаха. Они уже были вкуснее, полезнее, и соответственно дороже, и поставлялись только на этажи для специалистов.

В красный мимо прочего, добавлялись концентрат железа, подсластители в большом количестве и витамины. Это было лакомством.

Обойдя весь цех, попробовав концентраты до смешивания и после, поговорив с операторами конвейера, Володя воодушевился.

Вечером Лев Давыдович позвал его на матч по теннису и откровенно поддавался.

— Вы очень талантливы, Володя. Вот такого приемника после себя я хотел бы оставить, когда придет мое время уходить на покой, — говорил запыхавшийся секретарь своему подчиненному и у Володи стало складываться впечатление, что у них отношения словно у отца с сыном.

— Ну что вы, Лев Давыдович, какой вам покой. Вы еще молоды! Нам всем еще работать и работать. А я еще даже не начинал…

• * *

«Даже не начинал еще, а уже столько помех. То одно, то другое», — с остервенением думал Сашка Яров, пиная подкатившуюся жестянку.

— Привет, Ярый! — окликнула его Наташка и спрыгнула с трубы, на которой за неимением скамейки, дожидалась друга после учебы.

— О привет, привет, Кузьмечик! куда пропала? — Сашка потянулся, чмокнул Наташку, потянул за собой за привычный угол школы, — Давай рассказывай, где ты, как ты. Чо, говорят, отца на какую-то серьезную работу взяли? Где он сейчас?

— Да вообще не понятно. Что-то жутко секретное. Квартиру дали. В школу записали. Мать забрали на обследование. Отец в командировке и надолго. Я вообще сейчас одна.

— А я вообще из школы решил уйти. Прямо сейчас. Смысла от нее нет никакого, только мешает. Все достало. Химичка орет. Политолог врет. Бесят. Я завтра в экспедицию уйду. Есть мыслишки по Наруже. Найду ее и они у меня по-другому запоют.

Он закурил и хитро посмотрел на Наташку.

— Тебе в новую школу когда?

— В понедельник. Пока документы оформляем.

— Успеем. Сегодня еще четверг. В выходные вернемся. Пойдешь со мной?

Наташка поколебалась немного, борясь внутри с обещанием родителям быть осторожной и чувством к Сашке, и выбрала Сашку.

— Во сколько? — спросила она.

— Подваливай к девяти, сможешь? Походная одежда, рюкзак, провизия, вода. Инструменты, фонарики, веревки я приготовил. Противогазы стырил в школе. Короче, подваливай к девяти к моему жилмодулю. Оставь матери только записку, чтоб не искала до выходных. Норм?

— Норм, — Наташке нестерпимо захотелось открыться ему прямо сейчас и она сказала, — Саша, я…

— Да понятно, что страшно. Это нормально, Кузьмечик! Ну, до завтра? Мне еще готовиться надо, спешу! Пока!

И он побежал в сторону своего жилищного модуля, а Наташка с досадой смотрела вслед другу и думала: «Ну и все, теперь пусть сам признается в любви первым. Я теперь ни за что не признаюсь, хоть тресни».

Когда Наташка поднялась на пятидесятый, новый дом встретил ее тоскливой звенящей тишиной. Она дошла до клиники и узнала, что мать оставили на обследование на все выходные.

— Она под капельницами, — печально сказала медсестра, думая, что девочка огорчится, но Наташа еле сдерживала радость. Не пришлось обманывать мать.

Можно было готовиться к Сашкиной экспедиции открыто.

• * *

— Открыто! — крикнул Володя в ответ на стук в дверь квартиры, и Лев Давыдович, с теннисными ракетками ввалился к нему.

Они расстались на корте меньше получаса назад. Володя только-только успел сменить футболку и никак не ожидал увидеть начальника опять.

— Вот что, Володя, — сказал Лев Давыдовыч каким-то странным решительным голосом, — Мне звонили сверху, торопили. И я подумал, действительно, что мы тянем? Может пора и ускорить процесс твоего вливания в партийное дело. Ты — парень наш, видно же, что не сдрейфишь. Сейчас пойдем на производство, покажу тебе остальное. А завтра ты уже приступишь к работе. Как считаешь, сможешь?

— Конечно, смогу, Лев Давыдович, — Володя тут же пошел на выход как был в футболке и шортах.

У цеха, стоявшего перед белково-смесовым конвейером, его заставили одеть прорезиненный комбинезон, противогаз и защитную шапочку.

Внутри стояли огромные металлические чаны с ножами и какое-то месиво там крутилось как блендере, расщепляя крупные куски на крошечные.

— Выворочный цех, — перекрикивая работающие механизмы через противогаз произнес Лев Давидович. Он тоже был одет в спецодежду.

— А эта лента идет прямиком из твоего цеха, — указал на движущуюся ленту широкого конвейера, на котором лоскуты чего-то белого и розового бесперебойно двигалось в сторону дробилки, а из нее в свободные чаны.

— Что это? — спросил Володя, хотя ответ крутился уже у него в голове. Очевидный ответ: сырье для белка. Значит, белковая масса.

— Остатки мяса? — Не дождавшись ответа от Льва Давыдовича, переспросил у сопровождающих сам. Те переглянулись.

— Ты умен, Володя, и это, конечно, остатки мяса. Бинго! Нам повезло с умным начальником Разделочного цеха. Пошли в твой цех.

И они пошли по длинному коридору, шедшему вдоль цехов, к следующему, вернее к самому первому из них всех, а когда вошли, Володя обомлел, ему все показалось дурным сном!

• * *

«Дурной сон какой. Приснится же такое!» — вздрогнула Влада под капельницей и вытерла пот со лба краем пододеяльника.

Ей снилась самосборовская нечисть, пожирающая людей и сдвигающая стены. На том месте, где нечисть почти дотянулась до Наташки и Володи, Влада и проснулась.

Она дотянулась до звонка, позвала к себе медсестру и попросила вызвонить ей Наташку или Володю.

— Плохое предчувствие, — схватилась она сердце и то согласно забилось в клетку ребер.

— Никого нет дома. Комендант говорит, что на записях видеокамер видно, как она отправилась с рюкзаком вниз на двадцатый.

— Остановите ее! Остановите! — закричала Влада, чувствуя как нечисть из сна все ближе и ближе тянется к ее дочери, — Умоляю, дозвонитесь до мужа, до школы, до коменданта двадцатого, но только остановите! Верните ее!

— Я попробую, — спокойно ответила медсестра, которую учили не перечить больным, и вышла.

Влада выдернула иглу капельницы из руки, приподнялась, качаясь, села, спустила ноги с кровати и встала, пытаясь унять головокружение.

— Спущусь за ней сама, — она сделала шаг, еще и вдруг все поплыло с головокружительной скоростью вокруг нее, а потом свет выключился.

• * *

Володя включил свет в квартире и больше не выключал. Как пришел вечером с злополучной экскурсии по тем двум цехам, включая свой, так и сел не раздеваясь на кровать и просидел всю ночь. Не шелохнувшись.

Он был потрясен. Весь мир, все, что он знал о Гигахруще, рухнуло в одночасье.

То, что он назвал остатками мяса в выварочном цеху, было разделываемым в его цеху человеческими останками. Они поступали большими контейнерами со всех сторон. Тонны трупов. И острыми гильотинами сразу делились вместе с одеждой на сегменты. Потом куски одежды и обуви отделялись улавливателями и поступали на химическое растворение, а отдельные части тел шли дальше на переработку.

— Абстрагируйся, Володя, это просто мясо. Белок. Протеины. И ничего большего, — сказал бодро Лев Давидович и Володю замутило.

Он приподнял вверх противогаз и его вырвало прямо под ноги.

Пахло сырым мясом, как при Самосборе. Володя вытер рот и одел обратно противогаз. Пытался унять сердцебиение. Присел. Встал. Вспомнил, что все это время ел концентрат, даже не догадываясь из чего он сделан. Снова замутило. Сорвал с себя противогаз совсем. Заметался. Закричал страшным голосом.

— Нашатыря! Нашатыря ему под нос! — забеспокоился Лев Давидович, — ну а я вот говорил, что рано. Что надо постепенно вводить людей в курс дела. Ну как ты, голубчик? Легче?

— Как называется моя должность? — повернул Володя белое лицо к начальнику.

— Инженер по утилизации биоотходов. А цех называется Отдел Био Утилизации. Сокращенно ОБУ. Ну, как оклемался?

— Люди жрут трупы?

— Людям нужно поглощать белок, углеводы и жиры в больших количествах, и поверь мне, они будут это делать, напрямую поедая трупы или живых, если их лишить поступления концентратов. Человеческое мясо не хуже и не лучше мяса животных, все дело просто в традициях и морали. Посмотрите на эти горы трупов! Куда их прикажите утилизировать в нашей закрытой системе Гигахруща? Просто кремировать? Сжигать? Хорошо. Чем кормить оставшихся?

Они долго говорили и Лев Давыдович был очень убедителен.

— Не каждому дано познать эту тайну и сохранить рассудок. Мы все тут каннибалы, Володя, все. Весь Гигахрущ устроен как большой растущий и меняющийся организм. Старые клетки пожирают новые. И все, что могут сделать такие, как мы с тобой, Володя, это удержать моральный облик людей за счет социальной идеи, за счет принципов и морали. Иначе все рассыпется. Весь человеческий облик. Останется только каннибализм.

— Я не хочу там работать, — качался Володя на кровати всю ночь и плакал как ребенок, — Как не сойти с ума? как не сойти с ума?

• * *

— С ума сойти! — Наташка наклонилась, заглянула в крошечные мутные стекла, торчащие у самого пола первого этажа так, что их и не было видно, — Что это?

— Это Наружа, я так думаю, — Сашка гордо задрал подбородок, — Тут нам не вылезти, конечно. Нужно двигаться по помещениям дальше. Но теперь мы знаем, что с этой стороны она есть. Пошли.

Он сделал шаг в сторону голого дверного проема и фиолетовый туман с запахом сырого мяса сразу их накрыл.

— Мля! Противогазы давай! — Они тут же надели, отползли в угол, закрылись там с головой и взялись за руки.

— Черт! Черт! Черт! — закрыла глаза Наташа и сердце бешено заколотилось, — Я не хочу этого видеть. Я не хочу этого видеть!

• * *

— Я не хочу этого видеть, — обреченно заявил Володя Льву Давидовичу утром, как только тот пришел в свой холл, — Это выше моих сил.

— Вы говорили, Володя, я цитирую, — Лев Давидович поискал записи и зачитал с выражением, — «Мне абсолютно все равно, что это за работа. Плевать! Хоть с голыми руками в эпицентр Самосбора!» Вы, Володя, готовы были стрелять по людям в самом начале, помните? То есть ради благополучия своей семьи вы готовы были убивать людей. А теперь вы, как обоссавшийся школьник, пытаетесь спрятаться за шкаф и не хотите принять ответственность за выживание всего человечества Гигахруща. Я думал, вы сильнее.

Он бросил записи на стол, прошелся по кабинету.

— Дело в том, что обратного пути нет. Вас предупреждали. Отправить вас к обычным людям — это значит рассказать им страшную тайну и посеять панику. Вызвать раскол и смуту. Спровоцировать беспорядки. Так рисковать мы не можем. Поэтому есть два варианта развития событий. Первый: вы берете себя в руки и приступаете к своим обязанностям, соблюдая все наши договоренности. Второй: вы поступаете в свой цех как полуфабрикат, а ваша семья возвращается обратно на двадцатый этаж.

— Вы правы, — сказал Володя, подумав, и вышел, а Лев Давыдович наклонился над коммутатором, — Что там со самосборной волной? по расписанию? ну хорошо. Внесите еще пару секторов на триста девятнадцатом. Там, говорят чернобогов много развелось, надо почистить.

• * *

— Надо почистить, — с сомнением произнес ассистент хирурга, глядя на раскуроченное распростертое женское тело на операционном столе, — Давайте, может я зашью?

— Тебе делать больше нечего? Труп зашивать. Так заберут, — хирург снял перчатки, маску, кинул их в кювету и вышел мыть руки.

Операционная сестра прикрыла тело и вывезла его к патологоанатомам.

— Как записать причину смерти? — спросила она по пути у хирурга и тот не раздумывая сразу ответил.

— Неоперабельный рак четвертой стадии с метастазами. Ей так и так недолго оставалась. Чудо, что вообще столько прожила. Кузьмина, вроде, да?

— Кузьмина Владлена Сергеевна, я запомнил. Красивая женщина, — вклинился ассистент.

— Красивая. Была, — вздохнул хирург, вытирая руки полотенцем, — Такова жизнь. Был красивый человечек, р-раз! и нет человечка. А уж на нижних этажах они мрут как мухи. Там даже не хоронят, вроде. Сразу уничтожают.

— А как? — уточнил ассистент, — Кремируют?

— Да кто ж их там знает, дикарей. Может сжирают. Может скидывают в шахты. Я там никогда не был, а ты?

— Тоже нет, никогда. Но раз ни существуют, значит, для чего-то нужны Гигахрущу.

— Значит, нужны.

• * *

— Нужны носилки! Тут девчонка валяется живая, испуганная! Эй, командир, человек, говорю тут!

Ликвидаторы, зачищавшие нижние этажи и подвалы, остановились и брезгливо оглядели Наташку, трясущуюся от страха. Вся она была покрыта слизью и все еще держала остаток человеческой кисти, объеденный по самый локоть.

— На глаза ее посмотри. Какая это тебе живая девчонка? Крыша у нее точно съехала, это в лучшем случае. В худшем, она уже наглоталась слизи и мутация — вопрос времени.

— Какие мои должны быть действия, командир?

— Первый раз? Из новобранцев? Достаешь ТТ, стреляешь в голову, выжигаешь периметр из огнемета. Понял?

— Понял.

— Сделаешь, догоняй. Долго не возись, нам еще в подвалы спускаться.

— Черт, — новобранец достал пистолет, прицелился, опустил пистолет, отдышался, сказал себе заученное «страшно только первый раз, дальше будет легче», снова поднял пистолет, прицелился.

— Я — На-та-ша, На-та-ша…

— Черт! Черт! Черт! — новобранец выстрелил три раза, почти не целясь, в хрупкое тело девочки и также, почти не глядя, убрал ТТ и достал огнемет.

— Это просто моя работа. Просто работа! — говорил он себе, поливая огнем стены, останки и слизь, оставшуюся после Самосбора, — Это просто работа.

• * *

— Это просто работа, — сказал Володя и нажал на кнопку запуска конвейера. Свет в цеху включился и шумно весело закрутились многочисленные механизмы, — Это такая же работа, как все остальные. Нужно просто перестать думать и довериться Партии! Это всего лишь работа!

Автор: Воля Липецкая.