Произведения Сандера Мора

Особенности сельского зомби-апокалипсиса

Дождь закончился вместе с наступлением темноты.

Небо осталось низким, тяжелым, серым - таким, когда не поймешь, то ли день заканчивается, то ли так и будет висеть эта мгла, пока не лопнет сама собой. Земля напилась воды за день и теперь больше ее не принимала, только чавкала под ногами, если кто проходил. Улицы опустели. В деревне в такую погоду сидят по домам, греются у печек, смотрят телевизор - каналов всего три, да и те шипят, когда ветер дует с севера. Зато в местном клубе сегодня кино крутят. Про оживших мертвецов. Не бог весть какой фильм, но хоть какое-то развлечение.

Бочка упала в полседьмого.

Товарняк тащился по ветке, которая шла за пустырем, - старые вагоны, цистерны с облупившейся краской, контейнеры, на которых уже нельзя было разобрать маркировку. Состав шел медленно. Грохот стоял такой, что в деревне, бывало, звенели фужеры в буфетах, но местные давно привыкли. Поезд - это поезд, он идет по расписанию, и ничего с этим не поделаешь.

Состав лязгнул на «стрелке», дернулся, и один из вагонов в хвосте сплюнул свой груз, как будто ему надоело его везти. Бочка - двухсотлитровая, ржавая, с приваренными ушками для строп - слетела с креплений, ударилась о шпалу, подпрыгнула и покатилась вниз по откосу насыпи. Она пролетела метров двадцать, на полном ходу врезалась в корягу, развернулась и замерла посреди пустыря, наполовину уйдя в мокрую землю.

Никто этого не видел. В кабине не услышали - поезд гремел слишком сильно. А в клубе в это время, Андрей Сергеевич считал мелочь, раскладывая монетки кучками по номиналу, и думал о том, что жена сегодня на него так посмотрела, что лучше вообще не возвращаться, а заночевать в будке киномеханика.

Бочка раскололась при ударе.

Из трещины, тонкой, но длинной, во всю боковину, выполз газ. Он был тяжелым - тяжелее воздуха, тяжелее тумана, тяжелее той сырости, что висела над пустырем. Он не поднимался вверх, а стелился по земле, зеленоватый в сумерках, маслянистый на вид, с приторным запахом, который напоминал одновременно и ацетон, и гниющие цветы, и что-то еще, чему нет названия. Он растекался медленно, нехотя, как будто пробовал каждый сантиметр земли, каждый стебель полыни, каждую корягу, торчащую из грязи. Ветер дул со стороны пустыря к железной дороге, и газ потянулся туда, к насыпи, к рельсам, а за рельсами - к кладбищу.

В семь часов земля на кладбище дрогнула.

Кладбище лежало за железной дорогой, на пологом склоне, который спускался к реке. Хоронили здесь давно - еще до войны, - но старые могилы, те, что тридцатых и сороковых, давно сровнялись с землей, и только бугорки, поросшие травой, напоминали о том, что здесь кто-то лежит. Те, что поновее стояли ровными рядами, как солдаты на плацу. Гранитные плиты, оградки из черного металла, венки - пластиковые, яркие, неестественно зеленые среди серой октябрьской земли. Кое-где еще держались фотографии под стеклом, но стекло давно запотело изнутри, и лица на снимках стали размытыми.

Газ переполз через насыпь, перетек через шпалы, просочился сквозь щебенку и пополз между могилами. Он не выбирал пути - он заполнял все, что было ниже, все впадины, все рытвины, все ямы. Он затекал под памятники, обволакивал венки, просачивался в землю, в корни травы, в деревянные щели гробов, в то, что лежало в этих гробах.

Земля дрогнула сначала на одной могиле, самой свежей, осенней, где земля еще не успела осесть. Потом на другой. Потом сразу на нескольких. Это не был толчок, который можно почувствовать ногами, - это было движение внутри, глухое, вязкое, как будто в земле кто-то повернулся на другой бок, не в силах больше лежать неподвижно.

Первым показался Петр Ситников.

Могила его была в третьем ряду, недалеко от ограды. Хоронили его весной, после Пасхи. Сердце остановилось прямо на крыльце, когда он шел за дровами. Упал, даже не охнув, и жена нашла его уже холодным, когда вышла посмотреть, чего он так долго не идет. Гроб делали наспех, потому что денег не было, а в сельсовете сказали: «Хороните, потом оформим». Землю кидали кое-как, торопились - дожди начинались, могильщики хотели успеть до ливня.

Теперь эта земля разошлась. Сначала просто трещина, длинная, кривая, как молния. Потом края трещины приподнялись, и из черноты показалась рука - грязная, с обломанными ногтями, в обрывках савана, который превратился в тряпки. Рука лежала на поверхности, не двигаясь, и казалась корягой, которую вывернуло из земли. Потом пальцы шевельнулись - медленно, по одному, как будто проверяя, работают ли они еще.

Петр выползал долго. Сначала показалась голова. Она была лысая, с остатками седых волос по бокам, с закрытыми глазами, с кожей серой и натянутой, как пергамент. Потом плечи в пиджаке, в котором его хоронили. Темно-синий, с орденом за трудовую доблесть на лацкане, весь в земле и в черных разводах. Потом грудь. Он сел на краю могилы, свесил ноги в яму, и сидел так, раскачиваясь вперед-назад, как маятник, который кто-то запустил и забыл. Глаза открылись не сразу. Белки были желтыми, как старая бумага, зрачки - мутными, как замерзшая вода. Он смотрел прямо перед собой, на железную дорогу, на пустырь, на свет, который горел в клубе, но, кажется, ничего не видел.

• …ка-а-ак… - сказал он. Звук вышел из горла сам собой, без участия губ, как выдох из прорванной камеры.

Рядом, на соседней могиле, земля разошлась быстрее. Колян Кабанов вылез почти сразу, как будто и не лежал в земле полгода, а только прилег отдохнуть. Он встал на колени, потом поднялся. Джинсы облепила грязь, кожаная куртка, в которой он гонял по деревне, треснула на спине и на рукавах. Голова его была страшной - череп проломлен с левой стороны, там, где он ударился о столб на скорости. Сорок километров, не больше, но столб бетонный, а на мотоцикле «Минск», как всегда не работали тормоза. Глаз вытек, висел на щеке, держался на чем-то тонком, как паутина, и качался при каждом движении. Вторая половина лица еще сохраняла человеческие черты - молодые, наглые, те, которыми он пугал баб на улице, когда давал газу у самого забора.

Колян повернул голову, громко хрустнув шеей.

• …жи-и-ить… - сказал он. Голос был низкий, с присвистом, как будто воздух выходил не туда, куда надо, а в щель, которой не должно было быть. - …бо-о-ольно…

Старуха Зинаида выползала медленно. Она умерла в девяносто седьмом, от старости, и земля за два года успела сделать свое дело. Она вылезала по частям — сначала руки, костлявые, с длинными ногтями, которые за два года отросли еще, загнулись и стали похожи на когти. Потом плечи, обтянутые кофтой, которая когда-то была синей, а теперь стала серой, как все остальное. Потом голова в платке, сползшем набок. Лицо ее почти разложилось - кожа серая, тонкая, натянутая на скулы так, что казалось, еще немного - и лопнет. Губы стянулись, обнажив желтые зубы, крупные, лошадиные, которые она всю жизнь стеснялась показывать. Один глаз запал глубоко, в темную впадину, второй смотрел мутно, не мигая, и в нем, в этой мутной глубине, что-то шевелилось.

Платком она занялась сразу, как только села. Подняла руку - медленно, с усилием, как будто рука была чужая и не хотела слушаться. Поправила платок, пригладила седые волосы, которые вылезали клочьями и оставались на пальцах.

• …а-а-а… - протянула она. Голос был низкий, скрипучий, как половица под тяжелым шагом. - …за-а-ачем?..

Она смотрела на свои руки, на серую кожу, на синие вены, которые не бились уже два года.

Земля шевелилась по всему кладбищу.

Молодой парень в костюме - того похоронили осенью, в конце сентября. Его лицо было почти целым, только шея перерезана - бритвой, как потом шептались в очереди за хлебом, или осколком стекла, как говорили мужики в гаражах. Голова держалась на полоске кожи и сухожилий, и когда он вставал, она заваливалась набок. Он поправил ее рукой, как поправляют сползшую шапку.

Женщина в цветастом платье - утонула в прошлом году, в июле, когда приехала на похороны. Напилась на поминках, пошла купаться на речку, а речка холодная, дно скользкое. Тело пролежало в воде три дня, пока не всплыло. Теперь лицо ее было распухшим, бесформенным, кожа отслаивалась лоскутами, и под ней виднелось что-то темное, влажное, живое на вид, хотя живого в ней уже ничего не осталось. Платье облепило тело, и сквозь ткань проступали ребра, напоминавшие стиральную доску.

Старик с орденскими планками на пиджаке - рак сожрал его в девяносто пятом, медленно, по частям, так что к концу он весил меньше, чем его же похоронный венок. Он вылезал дольше всех, кряхтел, матерился, цеплялся за крест, который шатался и не давал опоры, но вылез. Лица у него почти не было — одна половина провалилась внутрь, туда, где когда-то была щека и глаз, теперь зияла черная дыра, из которой сыпалась земля.

Они стояли среди могил, шатаясь, как тонкие деревья в ветреный день, и смотрели туда, где горел свет. Клуб был далеко - через железную дорогу, через пустырь. Метров триста, не меньше. Но свет его они видели. Желтый, теплый, живой. Что-то тянуло их туда, что-то, что сидело в них глубже, чем память.

• …све-е-ет… - сказал Петр.

• …те-е-пло… - сказала женщина в платье.

• …хо-о-чу… - сказал Колян.

Он не знал, чего точно хочет, но был уверен, что что-то обязательно надо хотеть. Никто из них не знал. Они не знали, что они такое. Но инстинкты им подсказывали одно: там, где свет, есть то, что нужно. Живое. Теплое. Мясное.

Они двинулись. Сначала медленно, неуклюже, спотыкаясь о камни, о кресты, о собственные ноги, которые не слушались. Колян шел первым - молодой, сильный даже после смерти, - на ходу поправляя голову, которая все время заваливалась набок, и вытирая щеку от того, что висело на ней и мешало смотреть. За ним - женщина в платье, она волочила ногу, оставляя за собой мокрый след, и что-то хлюпало в ней при каждом шаге. Потом Петр, который все оглядывался назад, на свою пустую могилу, как будто забыл там что-то важное. Потом старик с орденскими планками - он шел медленно, опираясь на крест, который выдернул из земли и теперь использовал как палку. Потом остальные - кто как, кто быстрее, кто медленнее, кто ползком, потому что ноги не держали.

Старуха Зинаида вышла последней. Она перешагнула через ограду там, где доски сгнили и проломились под ее весом, остановилась, поправила платок, который снова сполз набок, посмотрела на клуб.

• …есть, - сказала она тихо, и в голосе ее вдруг проступило что-то старое, бабье, привычное. - …хо-о-чу есть.

Они пересекли железную дорогу.

За ней начинался пустырь. Ровное, голое место, где ветер гулял свободно, а в темноте не было видно ничего, кроме мокрой травы и редких коряг, торчащих из земли, словно кости. В темноте они шли по нему, и их было видно издалека - серые фигуры, движущиеся к свету, медленно, неумолимо, как время, которого у них больше не было.

В клубе начинался киносеанс. Андрей Сергеевич закрыл подсобку, Таня перестала переписывать этикетки, Артем в проекционной щелкнул тумблером, и на экране загорелась заставка видеокассеты. Никто не смотрел в окна. Никто не видел, что движется через пустырь.

До начала фильма оставалось несколько минут.

Клуб назывался «Спутник».

Название осталось с шестидесятых, вместе с колоннами на фасаде и лепниной под крышей. Лепнина давно осыпалась, колонны покрасили синей краской, которая теперь слезла хлопьями, обнажив трухлявое дерево. Само здание было деревянным, двухэтажным, обшитым досками, которые когда-то красили в белый, а потом бросили. В щели задувал ветер, и зимой в фойе было холодно, но Андрей Сергеевич поставил две печки-буржуйки, и они рыжими боками грели воздух, пока хватало дров.

Сейчас печки не топили. В клубе пахло табаком, дешевым одеколоном «Русский лес» и жженым пластиком от проектора - запах, который въелся в стены так, что его уже ничем не вытравить. Из динамиков, вмонтированных в стены фойе, негромко играла музыка. Кто-то из местных поставил кассету-сборник «Союз», и теперь «Отпетые мошенники» пели про любовь - голос Сергея Аморалова, рэп-куплеты, синтезаторный припев, ритм такой, что нога сама начинала отбивать такт:

«Люби меня, люби, жарким огнем,

ночью и днем...»

Катя и Лена подошли к крыльцу.

• Ну и дыра, - выдала Лена, поправляя лямку рюкзака. Рюкзак был маленький, красный, с логотипом «Reebok» - купили на рынке в городе, конечно, подделка, но Лена говорила, что никто не отличит. - Ты уверена, что тут вообще что-то работает?

• Работает, - ответила Катя. - По пятницам дискотека, по субботам кино. Сегодня четверг, но в афише было написано: «Ужасы. Вход двадцать рублей».

• Кто в четверг ходит на ужасы? Только мы с тобой, дуры.

Катя не ответила. Она смотрела на здание.

Днем клуб выглядел просто старым. А сейчас, в темноте, с подсвеченными желтым светом окнами, он казался другим. Деревянные стены набухли от дождей, и казалось, что они дышат. На втором этаже окна были темными: там была библиотека, уже год как закрывшаяся «на ремонт», но ремонта никто не начинал. Кое-где стекла разбиты, и в дыры заглядывала темнота.

• Пойдем, - сказала Катя. - Холодно.

Она была в длинном черном пальто, доставшемся от старшей сестры. Пальто было ей велико - рукава закрывали пальцы, и она постоянно их подворачивала, но все равно ткань сползала, оголяя тонкие запястья. Под пальто - джинсы, выцветшие до голубизны на коленях, и толстый серый свитер с высоким воротом, который скрывал шею и половину подбородка. Волосы темные, длинные, собранные в небрежный хвост на затылке, но несколько прядей выбились и висели вдоль щек, мокрые от мороси. Лицо у нее было бледное, с мелкими веснушками, разбежавшимися по переносице, и глаза светло-карие, почти желтые в свете уличного фонаря. В городе она одевалась иначе - там можно было носить что хочешь, там никто не смотрел. Здесь, в деревне, каждый взгляд был как укол: «Что это за чучело?», «Столичная штучка», «Мать-то радуется, дочка приехала, а та только нос воротит». Катя не воротила нос. Она просто хотела, чтобы ее оставили в покое. Она просто хотела быть незаметной. Пальто, свитер, хвост - все это была броня, в которую она закутывалась, когда приезжала сюда.

Лена была другой. Громкой, яркой. Короткая куртка-кожанка, купленная на стипендию, - дешевая, с тонкой подкладкой, которая уже треснула под мышками, но Лена говорила, что это «придает винтажности». Под курткой - облегающая водолазка, розовая, натянутая так, что под ней угадывалась каждая складка. Джинсы-клеш, широкие снизу, закрывали половину кроссовок «Adidas», с полосками, которые уже начали отслаиваться. Волосы она начесала так, что они стояли короной, и закрепила лаком - даже сырость не могла их сломить. Лак пах яблоками, дешево и резко, и этот запах перебивал даже табачный дух клуба. Лицо у нее было круглое, с ярким румянцем, который не сходил даже в холода, губы накрашены яркой помадой, брови выщипаны в тонкую нитку - в педучилище за это ругали, но Лена наплевала на всех и вся.

Дверь в клуб была тяжелая, деревянная, обитая дерматином, который местами оторвался и болтался лохмотьями. Катя потянула на себя. Дверь открылась со скрипом, и изнутри пахнуло теплом, табаком и чем-то сладким.

Фойе - метров двадцать, не больше. Справа стойка видеопроката, застекленная, с полками, на которых теснились VHS-кассеты. Слева дверь в буфет, занавешенная пластиковой полосой, как в мясном отделе. Прямо - широкий проход в кинозал, завешенный тяжелым бордовым бархатом, который когда-то был красивым, а теперь выцвел и покрылся пятнами. На стенах - плакаты. «Титаник», распечатанный на струйном принтере и уже выцветший. «Пятый элемент» - тот держался лучше, повесили недавно. «Белое солнце пустыни», старый, еще с советских времен, с надписью «Лучший фильм всех времен» от руки. И маленькая афиша: «Ужасы. Четверг, 20.00. Вход 20 руб.»

Из динамиков все так же лилось:

«Люби меня, люби, жарким огнем,

ночью и днем...»

За стойкой видеопроката сидела девушка.

Катя заметила ее сразу. Сидела, положив локти на стекло, в ушах - наушники от кассетного плеера. Плоские, серые, с тонкой дужкой, какие продавали на рынке рядом с кассетами. Плеер лежал на стойке рядом с банкой «Пепси», и оттуда, сквозь пластик наушников, едва слышно доносилось что-то тягучее, гитарное, с низким голосом. Девушка покачивала головой в такт, пальцы барабанили по стеклу. Она была где-то очень далеко отсюда.

Катя прислушалась. Сквозь шипение и тонкий пластик пробивалось:

«Сигарета мелькает во тьме,

Ветер пепел в лицо швырнул мне...»

«Сектор Газа», - узнала Катя. «Лирика». Голос Юрия Хоя - хриплый, надрывный, совсем не похожий на сладкий тенор из динамиков. Девушка подпевала едва слышно, одними губами:

«...я возьму тебя и прижму, как родную дочь...»

Девушке было лет девятнадцать - двадцать, не больше. Волосы русые, коротко стриженые, под мальчика, но не аккуратно, а как будто сама себе ножницами, глядя в трюмо. Пряди торчали в разные стороны, и одна, длиннее других, падала на лоб, почти закрывая глаз. Лицо узкое, с острыми скулами и глубоко посаженными серыми глазами, в которых застыла такая усталость, будто она уже сто лет работает в этом клубе и сто лет будет работать еще. Губы тонкие, без помады, обветренные. На шее - черный шнурок, на котором висел то ли крестик, то ли просто камень, не разобрать. Обычная серая кофта с длинными рукавами, которую она постоянно теребила на запястьях, оголяя костлявые руки. Вся она была какая-то нездешняя - как будто приехала из города и застряла.

Лена подошла к стойке первой. На стойке стояла, согнутая пополам картонка с надписью от руки: Таня. Постучала по стеклу.

Девушка подняла глаза. Не торопясь, сняла наушники, положила на плеер. Из наушников теперь было слышно громче:

«...ты со мною забудь обо всем...»

Она щелкнула по клавише «Stop», и голос Хоя оборвался.

• Доброго вечера вам, Татьяна. Два билета, - Лена достала из кармана куртки мятые купюры.

Девушка посмотрела на Лену, потом на Катю. Взгляд цепкий, быстрый, как у продавщиц в сельпо, которые запоминают всех, кто входит, и тут же раскладывают по полочкам: свои, чужие, приехавшие, уехавшие, кто с кем, кто против кого.

• Доброго. Студентки?

• Ага, - сказала Лена. - Из педучилища. Соскучились по родным пенатам.

Девушка кивнула, взяла деньги, открыла ящик кассы. Катя заметила: пальцы длинные, без колец, ногти коротко стрижены.

• Сеанс уже начался? - спросила Катя.

• Нет, пять минут. Артем проектор греет. - Девушка протянула билеты - маленькие бумажки, оторванные от рулона. - Можете в зал проходить. Или в буфете пока посидеть.

• В буфете что есть? - Лена оглянулась на пластиковую занавеску.

• Пиво. «Балтика», «Клинское». Пепси, сникерс, чипсы. Пирожков нет, печка не работала.

• О, пиво - это дело, - Лена повернулась к Кате. - Берем?

• Давай.

Мысль о том, чтобы сидеть в темном зале с бутылкой пива, казалась очень заманчивой.

Пластиковая занавеска зашелестела, как дождь. Внутри буфета - стойка с витриной, за которой лежали шоколадки и пачки чипсов, холодильник с прозрачной дверцей, полупустой, и несколько пластиковых столиков. За стойкой никого, только на подоконнике банка из-под кофе и открытая пачка «Winston».

Лена открыла холодильник, вытащила две бутылки «Балтики №3», глянула на ценник.

• По пятнадцать рублей, нормально. - Положила на стойку тридцатку, добавила еще двадцать. - И чипсы возьмем.

Катя взяла бутылки. Стекло холодное, влажное, на пальцах остались капли.

Они вернулись в фойе. Девушка за стойкой снова надела наушники - плеер уже крутился, пальцы снова барабанили по стеклу. Из динамиков все так же лилось:

«Люби меня, люби, жарким огнем,

ночью и днем...»

Но девушка их не слышала.

• Пойдем в зал, - Катя перехватила бутылку поудобнее.

Они двинулись к бордовому бархату. Катя обернулась на ходу: девушка снова покачивала головой в такт, губы шевелились, повторяя слова, которые никто, кроме нее, не слышал.

Катя отвернулась и шагнула в темноту.

​

Кинозал был тесным. Рядов было пять, по шесть кресел в каждом. Пол деревянный, крашеный темно-коричневой краской, которая облупилась у проходов, и доски скрипели под ногами. Вместо амфитеатра - просто покатый пол, едва заметный глазу, чтобы задние ряды хоть немного возвышались над передними.

Кресла были старые, с высокими спинками и подлокотниками, на которых когда-то была деревянная накладка, но от нее остались только железные скобы. Обивка - красный плюш, на сиденьях вытертый до дыр, из которых лезла желтая поролоновая набивка. Некоторые кресла держались на честном слове. В третьем ряду одно кресло было вообще сломано и стояло спинкой к экрану.

Стены обшиты деревянными панелями, покрашенными в бежевый, но краска давно потрескалась, и панели кое-где отошли, открывая щели, в которые задувал сквозняк. На панелях - плакаты. Старые, еще с советских времен: «Берегите зрение!», «Культура поведения в кинотеатре», «Афиша», где мелом были написаны названия фильмов, но мел стерся, и остались только разводы. Кто-то из местных добавил снизу шариковой ручкой: «Кино будет, если Артем не нажрется».

Вдоль стен, на уровне плеч, крепились бра - светильники в виде шаров из матового стекла. Сейчас они не горели, и казались мутными глазами, которые смотрят в зал, но ничего не видят. Один шар был разбит и теперь торчал только патрон с обломками стекла по краям.

Экран был большим по местным меркам - на всю переднюю стену, но стена была узкой, метра четыре, не больше. Белое полотно в мелких морщинах, как старческое лицо. Чуть провисало посередине, и на нем иногда появлялись тени от того, что происходило в проекционной. Справа от экрана висели часы - круглые, с римскими цифрами, которые остановились на десяти двадцати, да так и уснули.

Проекционная будка находилась на втором ярусе, в задней стене зала. Это была даже не будка, а просто окошко в стене, за которым угадывалось тесное помещение. Стекло в окошке было мутное, с трещиной, заклеенной скотчем. Оттуда тянуло жаром и пылью - проектор грелся, разматывая пленку. Артема не было видно, только тень иногда мелькала за стеклом.

В зале уже сидели несколько человек.

В третьем ряду, у самого прохода, расположились двое парней. Лет по шестнадцать, не больше. Один - в очках, с русой челкой, падающей на лоб, в длинном свитере, который был ему явно велик. Второй - пошире, в спортивной куртке и джинсах, стриженный коротко, с цепочкой на шее. Они сидели близко друг к другу и о чем-то шептались, то и дело поглядывая на вход. На подлокотнике между ними стояли две бутылки «Пепси» и лежала пачка жвачки «Turbo» - оранжевая, с наклейкой-вкладышем на обложке.

В четвертом ряду, у окна, сидел парень. Катя заметила его сразу. Он сидел очень прямо, почти по-военному, и смотрел на экран с таким видом, как будто кино уже началось и ему было очень интересно. Лет двадцати восьми, может, тридцати. Лицо обычное - широкие скулы, прямой нос, короткая стрижка. На нем была простая куртка-ветровка, темно-синяя, и джинсы. Рядом с ним на соседнем кресле лежала плитка шоколада «AlpenGold» - молочный, в синей обертке, и маленький пакетик, в котором, наверное, был подарок. Он то и дело поглядывал на вход, как будто ждал кого-то, и Катя заметила, как его пальцы нервно постукивают по подлокотнику. Катя напрягла память. Точно, недавно его в деревню перевели. Новый участковый. Кажется, Игорем звали.

В последнем, пятом ряду, в углу, сидел старик. Лет шестидесяти пяти, в телогрейке и вязаной шапке, надвинутой на уши. Руки его лежали на коленях, пальцы перебирали ключи на железном кольце, тихо позвякивая. Старика Катя не узнала, но Лена, когда увидела его, шепнула: «Михалыч, сторож. Вечно тут торчит».

Во втором ряду, ближе к центру, сидели двое мужиков. Катя не сразу их заметила - они были в темных куртках и сливались с креслами. Одному было лет сорок, другому под пятьдесят. Они держали в руках пластиковые стаканчики и о чем-то тихо переговаривались, иногда посмеиваясь. Рядом с ними на полу лежал открытый рюкзак, из которого торчало горлышко пластиковой бутылки, без этикетки.

Больше никого не было.

• Садись, - шепнула Лена и потянула Катю за руку. - Вон туда, поближе к экрану.

Они прошли в третий ряд, через два кресла от парней. Лена плюхнулась на сиденье, оно просело под ней так, что пружины жалобно скрипнули. Открыла бутылку зубами - крышка поддалась со звоном, - сделала большой глоток и довольно выдохнула. Катя села рядом, открыла свою при помощи ключа, отпила немного.

• Когда уже фильм начнется. - сказала Лена громко.

• Тише, - шикнула на подругу Катя.

• А что тише? Я пока никому не мешаю.

Парень в очках оглянулся на них. Посмотрел на Лену, потом на Катю, потом быстро отвернулся. Второй, в спортивной куртке, оглянулся следом и что-то шепнул первому. Тот хмыкнул, глянул на бутылки в их руках, потом на свою «Пепси», и что-то шепнул в ответ. Катя не разобрала слов, но уловила интонацию - завистливую, мальчишескую.

Сзади звякнули ключи. Катя обернулась - Михалыч перестал их перебирать и теперь смотрел на экран неподвижно, как изваяние.

В окошке проекционной зажегся свет. В динамиках что-то щелкнуло, зашипело, и из них полился негромкий гул - проектор набирал обороты.

В проходе показалась девушка - кассирша. Она прошла в конец зала, встала у стены, скрестив руки на груди. Смотрела на экран, как будто проверяла, готов ли он. Наушники она сняла, плеер, наверное, оставила на стойке, но музыка из нее, кажется, все еще звучала в голове - она чуть заметно покачивалась, как будто внутри нее продолжался свой, невидимый никому концерт. Хой, или «Кино», или что-то еще, чего не услышишь из динамиков клуба.

Потом в зал вошел мужчина.

Катя увидела его, когда он уже подошел к бархатному занавесу. Лет сорока пяти, в простой рубашке с закатанными рукавами, в брюках, которые были ему чуть велики. Лицо усталое, с мешками под глазами, щетина. Он прошел вперед, оглядел зал, кивнул девушке у стены.

• Все? - спросил он.

• Все, - ответила она. - Артем готов.

Мужчина прошел в первый ряд, сел у прохода. Достал из кармана пачку сигарет, посмотрел на нее, сунул обратно. Потом обернулся к мужикам во втором ряду.

• Вася, Гриша, - сказал он негромко. - Вы это… потише там.

• Сергеич, да мы тихо, - ответил тот, что помоложе. - Ты давай, крути уже киноленту.

• Сейчас.

Он посмотрел на окошко проекционной, кивнул.

Свет в зале погас.

На экране вспыхнула заставка - синий фон, белые буквы, музыка - синтезаторная, тягучая, с нарастающим гулом. Катя узнала: «Видеофильм представляет».

Потом заставка сменилась другой. Черный экран и надпись.

Лена толкнула Катю локтем, показала на экран.

Там была надпись на английском, но переводчик не подвел:

«Фильм основан на реальных событиях. В нем использованы имена реальных людей и организаций.»

• Круто, - шепнула Лена. - Прямо взаправду.

Катя не ответила. Она смотрела на экран, на эти белые буквы на черном, и почему-то ей стало не по себе. Не от того, что было написано, а от того, как это было сделано - слишком серьезно, слишком убедительно, как будто кто-то хотел, чтобы она в это поверила.

Сзади кто-то кашлянул. Кто-то зашуршал оберткой.

Фильм начался.

​

Фильм шел уже пятнадцать минут. На экране двое мужиков – постарше и молодой – разглядывали какую-то бочку с ужасным чучелом внутри. В зале было темно, только экран светился, и лица зрителей в этом свете казались бледными, почти такими же серыми, как стены.

Катя пила пиво и старалась не думать о том, что за окнами, за толстыми стенами клуба, сейчас темно и сыро. Лена рядом то и дело комментировала происходящее. Парни в третьем ряду - Катя уже знала, что одного зовут Паша, другого Лёха, потому что Лена шепнула ей на ухо, - перешептывались и то и дело поглядывали на выход.

Таня почти не смотрела на экран. Она смотрела на дверь, на бордовый бархат, за которым было фойе. Ей было скучно. Она видела этот фильм раз десять, когда переписывала кассеты для проката, и знала каждую сцену наперед. Сейчас она думала о своем - о том, что завтра надо ехать в город за новой партией кассет, что денег опять не хватит на духи, что мать опять начнет «давить на мозг», когда она уже найдет нормальную работу.

Михалыч сидел в последнем ряду, в углу. Он смотрел фильм, но без интереса - так смотрят на чужую жизнь в окно, когда делать нечего. Ему было шестьдесят пять, из них сорок он проработал в пожарной охране, а теперь сторожил клуб по ночам, потому что пенсии едва хватало на пожрать. В телогрейке было жарко, вязаная шапка натирала уши, и он решил выйти покурить.

Он поднялся, крякнув, и пошел к выходу. Пальцы перебирали ключи на кольце - железо позвякивало, и кто-то из зрителей шикнул, но Михалыч не обратил внимания. Он толкнул тяжелый бархат, вышел в фойе, прошел мимо стойки видеопроката, где горел ночник, толкнул входную дверь и вышел на крыльцо.

Здесь было холодно. Сырой ветер тянул с пустыря, и лицо сразу стало влажным. Михалыч сунул руку в карман телогрейки, достал пачку «Примы», спички. Спички отсырели, пришлось чиркать три раза, прежде чем загорелась. Он затянулся, выпустил дым, посмотрел на пустырь.

Там что-то было. Точнее, кто-то.

Сначала он подумал - собаки. В темноте, метрах в ста от клуба, двигались фигуры. Не быстро, не медленно - так, как будто шли, спотыкаясь, не разбирая дороги. Михалыч прищурился, пытаясь разглядеть. Фигур было много - пять, шесть, десять. Они шли со стороны железной дороги, через пустырь, прямо к клубу. Ну началось. Неужто уже нажрались, хоть сегодня и четверг и сейчас начнут «штурмовать» клуб.

• Эй! - крикнул Михалыч. - Вам чего?

Фигуры не остановились. Одна из них, та, что шла впереди, качнулась, споткнулась о корягу, упала, но сразу поднялась и пошла дальше. Михалыч почувствовал, как по спине пробежал холодок. Что-то в том, как они двигались, было неправильным.

Он сделал шаг с крыльца, чтобы разглядеть лучше. И тут одна из фигур вышла на свет - тусклый, желтый свет, который падал из окна буфета.

Михалыч увидел лицо. Или то, что от него осталось.

Лица не было. Там, где должны быть глаза, нос, рот, - была серая, размокшая кожа, натянутая на кости, с дырами, из которых виднелось что-то темное. Один глаз висел на щеке, качаясь при каждом шаге. Вторая половина лица еще сохраняла человеческие черты - молодые, наглые, знакомые.

• Господи, - выдохнул Михалыч. - Колька Кабанов? Ты же… тебя же… в августе разбился. Я ж тебя из канавы вытаскивал. У тебя ж башка …

Он не договорил. Потому что Кабанов, разбившийся на мотоцикле, поднял руку и пошел быстрее. За ним - другие. Женщина в цветастом платье, из которого торчали ребра. Старик с орденскими планками, у которого вместо лица была черная дыра.

Михалыч попятился. Споткнулся о ступеньку, упал на спину, ударился головой о крыльцо. Ключи выпали из руки, звякнули, отскочили во тьму. Он попытался встать, но ноги не слушались. Он смотрел, как они идут к нему, и не мог отвести глаз.

Кабанов подошел первым. Он наклонился, и голова его завалилась набок, как у тряпичной куклы, и висящий глаз качнулся, глядя прямо на Михалыча. Вторая половина черепа, проломленная там, где он ударился о столб, зияла черной впадиной, и оттуда, из дыры, что-то сочилось - темное, густое.

• …здра-а-авствуй, Михалыч… - сказал Колян.

Михалыч хотел перекреститься, но рука не поднялась. Он только выдохнул:

• Колька, сучий ты сын, я ж тебе на похоронах бутылку поставил. «Столичную». Ты хоть уважь…

Колян открыл рот. Изо рта пахнуло землей и гнилью. Он опустился на колени, навис над сторожем, и тот почувствовал, как холодные пальцы сжимают его плечи. Ногти - длинные, обломанные, черные от земли - впились в телогрейку, прорвали ватник и вонзились в кожу.

• …есть… - сказал Кабанов. - …хо-о-очу есть…

Он вцепился зубами в шею. Зубы вошли в кожу как нож в масло. Михалыч успел услышать хруст собственных позвонков, когда Колян рванул головой, выдирая кусок мяса вместе с ошметками телогрейки. Кровь хлынула фонтаном - горячая, густая, она залила лицо покойнику, затекла в пустую глазницу, выплеснулась на ступеньки.

Сторож закричал, но крик вышел булькающим, потому что горло было разорвано, и воздух выходил не через рот, а через дыру, из которой торчали белые осколки позвонков.

Остальные навалились сверху. Женщина в платье вцепилась в руку, дернула, и рука отделилась от тела с влажным чавканьем - сустав не выдержал, сухожилия лопнули, как гнилые веревки. Она поднесла руку к лицу, понюхала, потом впилась зубами в ладонь, откусывая пальцы один за другим.

Старик с орденскими планками тянул руки к лицу мужчины. Пальцы его, скрюченные, с длинными желтыми ногтями, нащупали глаза. Михалыч почувствовал, как ногти входят под веки, как что-то лопается, и мир гаснет. Старик вырвал глаза с корнем - глазные яблоки повисли на тонких нервах, и старик перекусил их, как виноградину, и по подбородку потекла мутная жидкость.

Петр Ситников, бормоча что-то бессвязное, вгрызался в ногу, разрывая штанину, отрывая куски мяса от бедра. Кость хрустнула, и Петр вытащил ее из раны, облизал, как собака кость, и отбросил в сторону.

Кровь брызнула на ступеньки, на дверь, на ржавую ручку. Она текла по бетону, собираясь в лужи, и в одной из луж плавали ключи, позвякивая, когда в них попадали новые капли. Телогрейка была разодрана в клочья, лицо Михалыча превратилось в кровавое месиво - от него осталась только нижняя челюсть с редкими желтыми зубами да ошметки седых волос, прилипшие к бетону.

Колян Кабанов поднялся первым. Он вытер рот тыльной стороной ладони, поправил голову, которая снова завалилась набок, и посмотрел на дверь клуба.

• …те-е-плые… - сказал он. - …там… еще… теплые…

Он толкнул дверь. Она не поддалась. Что-то вспыхнуло у него в подкорке почерневшего мозга, и он дернул дверь на себя. Она открылась со скрипом.

Из динамиков в фойе все так же играла музыка, только на этот раз пел, сладкоголосый Жуков:

«Я не отдам тебя никому…»

Кабанов шагнул внутрь. За ним - остальные. Старуха Зинаида, поправляя сползший платок, перешагнула через лужу крови и остановилась на пороге, оглядывая фойе.

• …чи-и-сто… - проскрипела она. - …а мы… не мытые… нехорошо…

Она достала из кармана кофты грязный платок, вытерла лицо, размазывая кровь по серой коже, и аккуратно сложила платок обратно.

Петр Ситников, волоча за собой оторванную ногу Михалыча (он прихватил ее с собой, зачем-то, может, на память), прошел к стойке видеопроката, остановился, уставился на кассеты мутными глазами.

• …ки-и-ино… - сказал он. - …хочу ки-и-ино…

Но волной нахлынувших мертвецов сзади, старика понесло вперед.

Туда, где были живые.

​

На экране уже началось то самое - мертвецы поднимались из могил, шли к каморке бальзамировщика, и один из них, с размозженной головой, тянул руки и протяжно выл: «Мозги-и-и…»

Лена схватила Катю за руку.

• Блин, смотри, какие страшные! Прямо как настоящие.

• А они и есть настоящие, - обернулся Паша из третьего ряда. Поправил очки, которые вечно сползали с его курносого носа. - В начале же написали: основано на реальных событиях.

• Паша, ты дебил? - Лёха пихнул друга локтем, отчего тот чуть не слетел с кресла. - Какие на хрен реальные? Это же американцы снимали. У них там все понарошку, спецэффекты.

• А газ? - Паша обиженно поправил очки. - Я в «СПИД-Инфо» читал, там правда газ был. В Америке. Военные разрабатывали, а он утек.

• В Америке у них у всех - газы, - хмыкнул Лёха. - И бабы у них с силиконом. Ты тоже веришь, что у Памелы Андерсон дойки настоящие?

• При чем здесь Памела Андерсон?

• А при том, что ты лох, - Лёха покосился на бутылки в руках Лены, понизил голос до доверительного шепота. - Слышь, девчонки, у вас пиво есть? Дай глотнуть.

• Обойдешься, - отрезала Лена даже не оборачиваясь. - Молоко из мамкиной сиськи попьешь.

• Нам уже все можно, - настаивал Лёха. - Нам вон уже и права скоро, и вообще…

• И вообще иди отсюда, - Лена отмахнулась, как от назойливой мухи.

Лёха хотел возразить, но Паша дернул его за рукав.

• Да ладно, хрен с ними. У нас «Пепси» есть.

• «Пепси» - это не пиво, - с тоской сказал Лёха, но спорить не стал. Открыл свою бутылку, сделал глоток, поморщился. - Слышь, а ты заметил, что они в фильме всё время орут «мозги»? А в жизни бы они чего орали? «Колбасу»? «Пельмени»?

• Ты вообще, о чем? - Паша посмотрел на друга, как на идиота.

• А о том, что если бы наши, деревенские, ожили, они бы не про мозги орали. Они бы орали «селедку» или «самогон». Дед Петя, царствие небесное, при жизни больше всего самогонку любил.

Катя не слушала их. Она смотрела на экран, и странное чувство не отпускало ее. Там, в фильме, покойники вылезали из могил, и она вдруг подумала о том, что за окнами клуба - пустырь, а за пустырем - железная дорога, а за железной дорогой - кладбище. Она подумала о том, что сейчас на улице темно, и сыро, и ветер, и что, если бы мертвецы могли вставать, они бы вставали именно в такую погоду. Она усмехнулась своей мысли и отпила пива.

Сзади, в последнем ряду, скрипнуло кресло. Кто-то поднялся. Катя не обернулась - подумала, что это Михалыч вернулся с перекура.

Таня услышала шум, когда стояла у стены, прислонившись спиной к холодной панели. Сначала она подумала - ветер. Он завывал в щелях, гудел в трубах, играл пластиковыми полосами в буфете. Но нет. Шум был другой. Тяжелый, глухой, как будто кто-то бил в дверь снаружи. И еще — звон разбитого стекла. И что-то еще. Что-то, похожее на хлюпанье.

Она отлепилась от стены, посмотрела на бордовый бархат. Сергеич сидел в первом ряду, не двигался. Вася и Гриша перестали смеяться и тоже прислушивались. Гриша даже поставил стакан на пол.

• Слышь, Сергеич, - сказал Вася. - У тебя там кто-то буянит? Или Михалыч опять «раскодировался»?

Андрей Сергеевич обернулся, прислушался. Лицо у него было напряженное.

• Михалыч, наверное, - сказал он, но голос звучал неуверенно. - Вышел покурить, вернулся, что-то уронил.

• Михалыч не шумит, - сказал Гриша. - Михалыч уже пять лет как не шумит. С тех пор как его бабка «зашептала» от водки.

Шум повторился. Теперь явственно - удар, потом скрежет, как будто что-то тяжелое волокли по полу. И еще - звук, от которого у Тани похолодели все внутренности. Низкое, протяжное, похожее на мычание раненого животного.

• Я посмотрю, - сказала она и пошла к выходу из зала.

Она отодвинула бархат и шагнула в фойе.

Здесь было темно. Ночник за стойкой видеопроката горел, но свет от него был желтый, тусклый, он не доставал до дальних углов. Из динамиков все так же лилась музыка - «Руки Вверх» сменились на «Демо» с их «Солнышком». Или что-то похожее. Таня не разбиралась в этой попсе.

Привычный запах, к которому девушка привыкла за два года работы здесь, сменился на что-то приторно. Пахло чем-то сырым, сладковатым и…мокрым. Как цветы, которые стоят в воде слишком долго и начинают гнить.

• Михалыч? - позвала Таня. Голос в пустом фойе прозвучал глухо, как в колодце. - Ты здесь?

Никто не ответил.

Она прошла к входной двери. Дверь была приоткрыта. Широко приоткрыта - на ладонь, не меньше. На пороге - темное пятно. Таня нагнулась, провела рукой. Пальцы стали мокрыми, липкими. Она поднесла руку к носу. Пахло железом. Медью. Кровью.

Сердце ухнуло вниз, забилось где-то в горле. Таня выпрямилась, шагнула назад, и в этот момент за пластиковой занавеской буфета что-то зашуршало. Она обернулась. Занавеска колыхалась - медленно, тяжело, как будто кто-то только что прошел за ней. Или выполз.

• Кто здесь? - Голос сорвался, прозвучал крикливо, неестественно громко. - Выходи!

Из-за занавески высунулась рука.

Серая, с длинными ногтями, загнутыми, как когти. Ногти были желтые, с черными полосами, и под ними - что-то темное, въевшееся. Рука была в обрывках чего-то, что когда-то было рукавом - синяя кофта, может. Рука шарила по косяку, как слепая, ища опору. Пальцы скребли по дереву, оставляя глубокие борозды.

Таня смотрела на эту руку, и мозг отказывался принимать то, что видели глаза. Она сделала шаг назад, потом еще один, уперлась спиной в стойку видеопроката. Стекло витрины холодом прошло сквозь кофту. На стойке лежал ее плеер, наушники, банка «Пепси», начатая еще днем.

Занавеска отлетела в сторону. Пластиковые полосы с хлопком разошлись, и из буфета вышла она.

Старуха Зинаида.

Таня узнала ее сразу. Платок в горошек, сползший набок, из-под него - седые волосы, торчащие клочьями, как пакля. Лицо серое, натянутое на скулы так, что казалось - еще немного, и кожа лопнет. Один глаз запал глубоко, в черную впадину, второй смотрел мутно, не мигая, и в этом мутном глазу что-то шевелилось. Губы стянулись, обнажив крупные желтые зубы - те самые, которые она при жизни стеснялась показывать, а теперь не стеснялась ничего.

Таня узнала ее, хотя старуха умерла два года назад. Таня была на ее похоронах. Помнила, как гроб опускали в землю, как комья глины стучали по крышке. Помнила, как плакала ее дочь, Людка, и как мужики потом поминали на крыльце, пили самогон и спорили, кто заберет старухину козу.

• …Та-а-аня… - сказала старуха. Голос был низкий, скрипучий, как половица под тяжелым шагом. - …де-е-вочка…

Она протянула руки с загнутыми когтями. На одном пальце, на безымянном, держалось обручальное кольцо, тусклое, потемневшее. Платок сполз совсем, открыв лысую голову, и кожа на черепе была серая, с синими прожилками, как на старом сыре. На темечке зияла дыра - видно, гроб был не очень крепкий, земля продавила.

• …за-а-ачем…- прошептала старуха, и голос ее вдруг стал жалобным, почти человеческим. - …зачем подня-а-али?.. Лежа-а-алося хорошо…

Она сделала шаг. Нога ее - босая, грязная, с желтыми когтями на пальцах - ступила в лужу крови на полу. Старуха посмотрела вниз, потом на Таню.

• …кровь… - сказала она. - …чья кровь?..

• Михалыч… - выдавила Таня. Губы не слушались. - Это сторож…

Старуха наклонила голову набок. Из пустой глазницы что-то выпало - комок земли, или червяк.

• …Миха-а-алыч… - протянула она. - …хоро-о-оший мужи-и-ик был… И вку-у-у-сный…

• …а те-е-еперь… - сказала старуха. - …теперь ты, де-е-евочка…

Она шагнула вперед, и Таня закричала.

​

В подсобке было темно и пахло пылью, старыми журналами и чем-то сладковатым - то ли от кассет, то ли от разлитой когда-то «Пепси», которая теперь превратилась в липкое пятно на полу.

Паша и Лёха пролезли сюда, когда все смотрели фильм, а девчонки отказались делиться пивом. План был простой: пока все заняты, они забираются в подсобку, где Таня хранит кассеты «для взрослых», берут одну и быстро возвращаются в зал. Лёха должен был отвлекать Таню, если она вернется на место, а Паша - шарить по полкам.

• Ты уверен, что они здесь? - шептал Лёха, светя зажигалкой. Пламя дрожало, отбрасывая прыгающие тени на стены.

• Мне Артем сказал, - шептал в ответ Паша. - Говорит, Таня их в ящике держит. Под старыми газетами.

Ящик стоял в углу, накрытый рваным брезентом. Паша откинул брезент, открыл крышку. Внутри, вперемешку с комками пыли и старыми газетами, лежали кассеты. Не в коробках - так, в целлофановых пакетах или просто голые, с наклеенными на пластик этикетками. Этикетки были написаны от руки, разными почерками, и некоторые уже стерлись от времени и частого использования.

Паша вытащил первую. На этикетке шариковой ручкой было выведено: «Мокрые киски 2. Полная версия». Чуть ниже приписка другим почерком: «бабы есть, мужиков мало». Обложка была отдельно - вырванная из какого-то журнала картинка, примотанная скотчем. На картинке была блондинка с огромной грудью, которая едва помещалась в кружевной лифчик, и надпись золотыми буквами: «SexyStudio».

Лёха вытащил следующую. На ней было написано: «Студентки. Групповуха». Обложка была самодельная - кусок цветной бумаги, на которой кто-то старательно нарисовал фломастерами силуэты девушек в юбках карандашом. У одной из них фломастер вышел за контур, и получилось, как будто у нее три ноги.

• О, смотри, - Паша вытащил третью. Этикетка была напечатана на матричном принтере, бумага с дырочками по бокам: «Русские бани. Сборник. Выпуск 4». Обложка - вырезка из газеты «СПИД-Инфо», где крупным планом была женская задница в мыльной пене, а звездочкой был закрыт «черный ход».

• Есть! - сказал Паша, хватая «Мокрые киски». Сунул кассету за пазуху.

• Давай еще, - сказал Лёха, залипая на «Студенток». - На всякий случай. Вдруг там не то.

Паша сунул «Студенток» в карман куртки, уже собирался закрыть ящик, как Лёха вытащил еще одну - вообще без этикетки, только на самом пластике черным маркером было написано: «ВИДЕО 18+ ОЧЕНЬ КРУТОЕ». И ни одной картинки.

• Это самое оно, - сказал Паша с видом знатока. - Мне Артем говорил, там такое… короче, они там не только…

Он сунул и эту за пазуху, и в этот момент снаружи, из фойе, донесся крик. Женский, громкий, полный ужаса.

• Это Таня, что ли? – неуверенно спросил Лёха, замирая.

• А ей чего орать? - Паша поправил кассеты, чтобы не выпали.

• Не знаю. Может, Сергеич пристает?

• Да ну, какой Сергеич… он же при жене… Скорее с Артемом поругалась.

Крик повторился - длинный, заходящийся, а следом - грохот, как будто что-то тяжелое упало на пол, разбилось. И еще - звук, от которого у Паши волосы на затылке встали дыбом. Низкое, протяжное мычание, похожее на коровье. Затем раздалось хлюпанье. Мокрое, чавкающее.

• Пошли, - сказал Лёха, направляясь к двери.

• Погоди, - Паша схватил его за руку. - Давай через старый ход.

• Он же заколочен!

Мальчишки огляделись. В подсобке было темно, только зажигалка Лёхи давала слабый свет. Кассеты, старые журналы, рваные афиши, пара стульев, сломанный проектор. И окно. Маленькое, под потолком, выходящее в коридор, у лестницы на второй этаж. Окно было забито фанерой, но фанера отсырела и наполовину отошла.

• Туда, - сказал Паша, показывая на окно.

• Ты чё, сдурел? Я не пролезу.

• Пролезешь. Ты же тощий. Я первый.

Он подтащил стул к стене, вскочил на него, потом на подоконник. Фанера поддалась с треском, и в щель пахнуло сырым холодным воздухом. Паша просунул голову, плечи, застрял на секунду, дернулся - и вывалился наружу. Больно стукнулся головой об пол, но сразу вскочил, потирая лоб.

• Давай! - крикнул он. - Кидай кассеты!

Лёха уже залезал на стул, когда дверь подсобки с грохотом распахнулась, ударившись о стену так, что штукатурка посыпалась.

Он обернулся.

На пороге стоял Серый.

Молодой парень в костюме. Голова его держалась на полоске кожи и сухожилий, заваливалась набок, и он поправлял ее рукой. На шее - глубокая рана, черная, с рваными краями, и из нее что-то сочилось, темное и густое. Лицо было серым, восковым, губы ввалились, обнажив желтые зубы. Один глаз отсутствовал - там была черная пустая впадина, в которой что-то шевелилось.

• …при-и-ивет, Лёха… - сказал Серый. Голос шел откуда-то из груди, потому что горло было перерезано. Воздух выходил со свистом, как из прорванной камеры.

За его спиной в коридоре был кто-то еще. Там топали, шаркали, мычали. Из темноты выступали фигуры - Лёха успел разглядеть бабу Клаву из соседнего подъезда, которая умерла от рака еще летом, она была без одной руки, из культи торчала кость; деда Павла, который повесился в гараже, - голова его была запрокинута назад под неестественным углом, и он смотрел прямо в потолок; и еще кого-то, молодого, в разорванной окровавленной футболке, с пробитой головой, из которой торчало что-то белое, как вата.

• Серега? - выдавил Лёха. Голос его сделался тонким, детским. - Ты же… ты же умер… я на похоронах был…

Серега шагнул вперед. Рука его, серая, с обломанными ногтями, протянулась к Лёхиному лицу.

• …го-о-сти… - прохрипел Серый. - …при-и-ишли… - Он склонил голову набок, и она чуть не оторвалась совсем, повисла на полоске. - …а меня… не позва-а-али…

• Лёха! - заорал Паша. - Лёха, беги, на хрен!

Лёха отшатнулся, споткнулся о стул, упал на спину. Он смотрел, как Сергей нависает над ним, как открывается рот, и из темноты пахнет землей, гнилью, чем-то сладким, отчего тошнило. Пальцы Серого сжались на его плече, и Лёха почувствовал, как ногти впиваются в куртку, рвут ткань, входят в кожу.

Он закричал. И в этом крике было все - и страх, и боль, и то, что он не успел посмотреть кассеты, которые так долго ждал.

Но в тот же миг что-то обрушилось на голову Серого. Паша ударил пластиковым стулом. Голова Серого дернулась, завалилась набок, почти оторвалась, но он не упал. Он повернулся к Паше.

• Давай! - заорал Паша, нанося еще один удар по черепу покойника. - Давай, Лёха, твою мать!

Лёха рванулся, выдернул плечо из пальцев мертвеца, оставив на его руке кусок куртки вместе с кожей. Вскочил на ноги, подхватил старый, разломанный табурет и с размаху обрушил его на голову Серому. Стул разлетелся на щепки. Серый качнулся, но устоял.

За его спиной в дверях уже толпились другие. Баба Клава тянула свою культю, дед Павел, задрав голову к потолку, шарил руками по воздуху, а из-за их спин высовывались новые лица - Лёха успел разглядеть тетку Шуру, которую сбила машина на трассе, у нее вместо лица была красная маска, и из нее торчали осколки стекла; и дядю Витю, который сгорел в бане, - он был черный, обугленный, с белыми зубами на черном лице.

• На верх! - заорал Паша, хватая Лёху за руку. - На второй этаж!

Лёха рванул за ним. Паша поднял опрокинутый стул и ужом скользнул в щель оконную щель. Леха проскочил следом. Оба с грохотом приземлились на пол, но даже не почувствовали, ударились они или нет. Адреналин кипел в теле и кровь стучала в ушах.

• Они везде! На второй этаж, быстро!

Они влетели на лестницу. Сзади, из подсобки, доносилось мычание, топот, треск - мертвецы поднимались, переступая через упавших, лезли вперед.

Лёха бежал первым, перепрыгивая через ступеньки, хватаясь за перила, которые шатались и грозили оторваться. Паша - за ним, на ходу вытаскивая из-за пазухи кассеты и перекладывая их в карманы, чтобы не гремели.

На полпути ступенька под Лёхой проломилась. Нога провалилась по колено, он повис на перилах, заорал. Паша схватил его за ворот куртки, рванул на себя, вытаскивая ногу из дыры, из которой внизу, в темноте подсобки, уже тянулись серые руки.

• Беги! - Паша пихнул его вперед.

Они вылетели на второй этаж. Здесь было темно. Коридор уходил в обе стороны, с потолка свисали провода, из щелей под окнами тянуло сыростью. В конце коридора горела тусклая лампочка - у двери в проекционную.

• Туда! - Лёха показал на свет.

Они побежали по коридору, сзади, снизу, лестница трещала под тяжелыми шагами. Кто-то там мычал, кто-то скреб по стенам, кто-то выл.

Паша обернулся на бегу и увидел, как из проема лестницы показалась голова Серого - та, которая держалась на полоске кожи.

• Артем! - заорал Паша. – Открой дверь!

Дверь распахнулась так быстро, словно Артем их ждал.

Они влетели в проекционную, захлопнули за собой дверь. Паша нашарил задвижку, дернул - ржавый металл не поддавался. Лёха ударил по задвижке ладонью, еще раз и засов вошел в паз с противным скрежетом.

Снаружи что-то тяжелое ударилось в дверь. Раз. Другой. Дверь прогнулась, но выдержала.

Лёха отступил на шаг, тяжело дыша. Посмотрел на свои руки. На пальцах была кровь - своя или чужая, он не понял. Куртка была разодрана на плече, и под разрывом виднелась глубокая царапина, из которой сочилась кровь.

• Живой? - спросил Паша, тоже тяжело дыша.

• Живой, - выдавил Лёха. - А кассеты?

Паша похлопал себя по карманам.

• Все, - сказал он. - Все три.

Они переглянулись. Снаружи снова ударили в дверь, и из коридора донеслось мычание - уже не одно, а много голосов, целый хор.

• Может, уже начнете объяснять? – тихо спросил Артем, глядя на мальчишек сверху вниз. Он был высокий, худощавый, но жилистый. Волосы растрепаны, майка в полоску выбилась из рабочих штанов.

• Ты сейчас просто охренеешь, - тихо произнес Лёха. – Лучше сядь и закури.

В кинозале фильм шел продолжал кошмарить и смешить зрителей одновременно. На экране вовсю кипело веселье — мертвецы бегали за людьми и тараторили что-то про мозги. Зрители в зале больше улыбались, чем пугались, потому что это было так глупо и так по-американски, что невозможно было воспринимать всерьез.

Лена смеялась громче всех. Она уже допила свое пиво и теперь жевала жвачку, пуская пузыри и громко ими хлопая. Катя сидела рядом, сжимая в руках теплую бутылку, и смотрела на экран, но не видела его. Она думала о том, что Таня вышла из зала и не вернулась. И сторож не вернулся. И шум там, за бархатом, был какой-то не такой.

• Ты чего? - спросила Лена, заметив ее лицо. - Испугалась, что ли?

• Нет, - сказала Катя. - Просто… Тани долго нет.

• По нужде пошла, - отмахнулась Лена. - Или к Артему в будку. Все же знают, что они того этого.

Катя покосилась на нее.

• Ты про что?

• А то не понятно, - Лена хмыкнула, откинулась на спинку кресла. - Таня эта, вся из себя такая… Она ж к нему каждую пятницу после дискотеки ходит. Того и гляди, Артем династию киномехаников продолжит, прямо на рабочем месте.

• Лена, прекрати.

• Да ладно, не будь такой правильной. В деревне все всё про всех знают. Я еще в прошлый приезд слышала: Артем ей кассеты с фильмами носит, а она ему… - Лена сделала паузу, улыбнулась, ткнула указательным пальцем в надутые губы, а потом показала язык, прижав его к щеке изнутри. - Ну, короче, бартер.

Катя поморщилась.

• Фу, Лена.

• А что такого? Бабам тоже хочется. И вообще, за все надо платить. Порой и стоя на коленях.

• Заткнись уже.

Лена засмеялась, но продолжать не стала и продолжила смотреть фильм.

Катя смотрела на бордовый бархат, за которым было фойе, и ей казалось, что оттуда тянет холодом. Сквозняком.

Во втором ряду Вася и Гриша допивали свое пойло. Гриша клевал носом, Вася смотрел на экран, но взгляд у него был стеклянный, и было понятно, что он давно уже не следит за сюжетом.

В первом ряду Сергеич сидел прямо, положив руки на колени, и смотрел на дверь. Он ждал. Чего - он и сам не знал. Но Таня не возвращалась. Михалыч не возвращался. И это было неправильно.

Сергеич посмотрел на часы. Двадцать пять минут.

Он встал.

• Сидите, - сказал он ни к кому конкретно не обращаясь, и пошел к выходу.

Он отодвинул бархат и шагнул в фойе. Бархат сомкнулся за ним, и на несколько секунд в зале стало тихо.

А потом раздался крик.

Короткий, горловой, какой-то утробный. Это кричал Сергеич. А следом - тяжелый удар, как будто тело упало на пол. И еще звук - низкое, протяжное мычание, непохожее ни на что человеческое. Затем хруст. Влажный, чавкающий хруст.

Катя вскочила первой. Лена схватила ее за руку, но Катя уже бежала к выходу. Она отодвинула бархат и открыла рот в немом крике.

Сергеич лежал на полу в фойе, прижавшись спиной к стойке видеопроката, и отбивался от старухи в сползшем платке, которая навалилась на него сверху. Ее длинные ногти скребли по его рубашке, раздирая ткань, рот был открыт. Она вцепилась ему в плечо, и Сергеич заорал, когда ее зубы вошли в мясо.

• Помогите! - заорал он, увидев Катю.

Катя рванула к нему, но из темноты буфета вышла еще одна - женщина в цветастом платье, из которого торчали ребра. Она шагнула навстречу Кате, протягивая руки. Катя отшатнулась, ударилась спиной о косяк.

• Назад! - заорал кто-то сзади. Это был молодой участковый. Он вылетел из кинозала, оттолкнул Катю в сторону, схватил стул и со всей силы обрушил его на голову женщине. Женщина качнулась, но не упала. Она повернула голову, и мутные глаза ее уставились на молодого человека.

• …И-и-игорь… - прошептала она, и голос ее был влажным, как будто она говорила из-под воды. - …про-о-отокол… составлял… меня-а-а опознавал…

Игорь попятился. Он узнал ее. Это была Клава, тетка из соседней деревни, утонувшая в прошлом году. Он сам составлял протокол, сам опознавал тело, когда оно три дня пролежало в воде.

• Не может быть, - сказал он. Голос его сел.

Может. И было.

Сергеич вывернулся из-под старухи, откатился в сторону, вскочил. Лицо его было залито кровью - царапины на щеке, на лбу, на шее, на плече темнело мокрое пятно. Он рванул к кинозалу, влетел внутрь.

• Закрывайте! - заорал он. - Дверь! Быстро!

Катя и Игорь влетели следом.

Старуха Зинаида появилась в проходе первой. Она шагнула в зал, шаркая ногами, и запавший ее глаз смотрел прямо на Сергеича. За ней - Клава. За ними - старик с орденскими планками, у которого вместо лица была черная дыра и остальные.

С каждой секундой их становилось все больше. Они лезли из фойе, из-за бархата, как черви из гнилого яблока. Молодой парень в разорванной футболке с пробитой головой, из которой торчало что-то белое. Баба в фартуке с разорванным горлом, которая шла, запрокинув голову, и смотрела в потолок. Дед в телогрейке, у которого не было половины лица, и из дыры виднелись желтые зубы. Они заполняли проход, толкались, лезли друг на друга.

• К лестнице, через запасной выход! - заорал Андрей Сергеевич. - На второй этаж! Оттуда на чердак!

Он схватил Лену за руку, потащил к проходу. Катя - за ними. Игорь замыкал.

Вася и Гриша рванули от своих кресел последними. Вася был пьян, ноги не слушались, он споткнулся о подлокотник, чуть не упал. Гриша схватил его за плечо, потащил.

• Давай, давай, твою мать!

Они уже были у самого выхода, когда старуха Зинаида шагнула им наперерез. Она вышла из-за кресла, как из засады, и ее скрюченные пальцы вцепились в куртку Васи.

• …Ва-а-асенька… - проскрежетала она, и длинные ногти впились в ткань, рванули. - …куда ж ты, касатик… я ж тебя в детстве нянчила… на руках носила…

• Отвали, сука старая! - Вася ударил ее кулаком по лицу. Кожа под пальцами лопнула, из щеки выпал комок гнилой плоти, обнажив желтые зубы и десну. Но старуха даже не пошатнулась.

Гриша дернул Васю за шиворот, пытаясь вытащить. Куртка трещала по швам. Старуха держала крепко - ее пальцы прорвали ткань и впились в плечо мужчины, оставляя глубокие борозды.

• Брось куртку! - заорал Гриша.

Вася дернулся, пытаясь выскользнуть из рукавов, но не успел. Старуха потянула его на себя, и они вместе рухнули между кресел. Из темноты тут же навалились другие. Клава схватила Васю за ногу, Петр Ситников - за вторую, и они потянули его в разные стороны, как тряпичную куклу.

• Гриша! - заорал Вася. - Братан, помоги!

Гриша бросился к нему, схватил за руку, потянул. Но их было слишком много. Клава вцепилась зубами в ногу Васи, и он заорал так, что у Гриши заложило уши. Петр рвал его вторую ногу, старуха впилась в шею.

Кровь брызнула на кресла, на пол, на Гришину куртку. Вася захрипел, дернулся раз, другой, и затих. Глаза его остались открытыми, стеклянными, как у рыбы на прилавке.

• Беги! - заорал кто-то из темноты. - Беги, придурок!

Гриша отпустил руку Васи - она осталась в его ладони, оторванная в локте, с обрывками сухожилий, - и рванул к лестнице.

Они побежали вверх. Ступеньки скрипели, прогибались, некоторые крошились под ногами. Игорь тащил Лену, Катя бежала следом, Сергеич отстал, прижимая раненое плечо, поднимался из последних сил.

Лена споткнулась на третьей ступеньке, упала на колени, больно ударилась.

• Вставай! - Игорь дернул ее за руку, поставил на ноги.

Сзади, внизу, лестница трещала под тяжестью. Мертвецы лезли следом - Клава, старик с черной дырой вместо лица, Петр, а за ними еще, и еще, и их было так много, что они застревали в проходе, давили друг друга, но все равно лезли.

Гриша бежал последним. Он уже был на середине лестницы, когда одна из ступенек под ним проломилась. Нога провалилась по колено, он заорал, повис на перилах. Из дыры внизу, из темноты, тянулись серые руки, хватали его за ногу, скребли по джинсам.

• Держись! - заорал Игорь, спускаясь на две ступеньки вниз.

Но было поздно. Руки снизу держали крепко. Гриша почувствовал, как его тянут вниз, как доски лестницы впиваются в пах, как хрустят ребра, когда его зажимает между проломленными ступеньками. Он закричал - долго, страшно, и в этом крике было все: и боль, и страх, и Вася, которого он не смог спасти.

• Гриха! - заорал Сергеич сверху.

Гриша посмотрел на него. Глаза его были безумными, лицо белым, на губах - кровь.

• Беги! - прохрипел он. - Беги, Сергеич, беги глупец…

Руки снизу дернули сильнее, и он исчез в дыре, в темноте, в мычащей, хлюпающей массе.

Лена смотрела вниз, не в силах отвести взгляд. Игорь схватил ее за руку, потянул наверх.

• Бегом! Быстро!

Они побежали. Ступеньки скрипели, прогибались, под ногами Лены одна из них треснула, но выдержала. Она бежала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ноги становятся ватными.

Они были уже почти наверху, когда снизу, из пролома, вылетела рука. Серая, с длинными ногтями, в обрывках чего-то, что когда-то было рукавом. Она схватила Лену за щиколотку.

Лена заорала, покачнулась, упала на ступеньку. Игорь обернулся, схватил ее за руку, потянул. Рука снизу держала крепко - ногти впились в кожу, из-под них потекла кровь.

• Держись! - крикнул Игорь.

Лена смотрела на него снизу вверх. Глаза ее были полны слез, губы тряслись.

• Пожалуйста… - прошептала она. - Не бросай…

Он потянул сильнее, но рука снизу дернула Лену вниз, и она соскользнула на ступеньку ниже, ударилась спиной, закричала.

Из дыры, из темноты, показалась голова. Чьё-то лицо - серое, разодранное. Рот был открыт.

• …Ле-е-ена… - прохрипел он. - …хо-о-рошая… иди к нам…

Лена закричала. Кричала так, что стекла в коридоре задрожали. Игорь держал ее за руку, тянул, но мертвец держал крепче. Затем в нее вцепились еще несколько рук. И тогда Игорь отпустил.

Он отпустил, потому что понял: если будет держать дальше, его стащат следом. Он отпустил, и Лена упала вниз, в дыру, в руки, которые тянулись к ней со всех сторон.

Она кричала, пока ее не заткнули. Кричала долго, а потом захлюпало, захрустело, и крик оборвался.

Катя стояла наверху, на площадке второго этажа, и смотрела вниз, туда, где только что была ее подруга. Она не плакала. Она просто смотрела, и в глазах у нее было что-то такое, что Игорь, когда увидел, отвел взгляд.

• Бежим, - тихо сказал он. Голос его был пустым. - Бежим, пока нас тоже…

Он не договорил.

Они побежали по темному коридору к свету - к тусклой лампочке у двери в проекционную, которую уже распахнул Артем.

​

Катя огляделась, но взгляд ее был пустым. Она смотрела на тесную проекционную будку, на ящики с пленкой, на старую аппаратуру, на катушки, и не видела ничего. Перед глазами стояло лицо Лены - то, каким оно было в последний момент, когда Игорь отпустил ее руку.

Проектор гудел, тянул пленку, и сквозь маленькое окошко было видно, что в кинозале внизу все еще бродят серые фигуры. Они переворачивали кресла, заглядывали под сиденья, как будто искали что-то потерянное.

В углу, на ящиках, сидели на корточках Паша и Лёха. Лёха трясся мелкой дрожью, зубы стучали, и он не мог остановиться. Паша прижимал к груди что-то, что торчало из-под куртки, и смотрел на дверь немигающим взглядом. Рядом, прижавшись спиной к стене, прямо на полу, сидела Таня.

• Целые? - спросил Сергеич, глядя на них.

Паша кивнул, прижимая кассету к груди. Лёха просто смотрел на дверь, и губы его шевелились, как будто он читал молитву, которой его никогда не учили.

• Скольких мы потеряли? — спросил он. Голос его был хриплым, чужим.

• Троих, - сказал Игорь.

Он замолчал, провел рукой по лицу и посмотрел на Катю.

Катя стояла у стены, прижавшись спиной к холодным панелям, и смотрела в одну точку.

• Лена осталась там, - произнесла Катя. Голос ее был ровным, без интонации, как у диктора в телевизоре, который читает новости.

В будке стало тихо. Только проектор гудел, и пленка моталась.

Сергеич сидел на ящике из-под пленки, прижимая к плечу кусок разорванной рубашки. Кровь уже не текла так сильно - только сочилась, медленно, как патока. Таня встала, разорвала на полосы чистую ветошь, которую нашла на полке.

• Дай сюда, - сказала она, отодвигая его руку. - Я попробую перевязать.

Сергеич не сопротивлялся. Он сидел, глядя в пол, и лицо его было серым - то ли от потери крови, то ли от того, что он только что видел.

Игорь отошел к двери, прислушался. За дверью было тихо. Слишком тихо.

• Стихли, - сказал он. - Пока стихли.

• Они не ушли, - сказала Таня. - Они ждут. Они… они умные. В фильме они были умные.

• Это не фильм, - сказал Сергеич. - Это наша жизнь теперь. Если они умные, то мы должны быть умнее.

Артем сидел на табурете у проектора, сжимая в руках пустую банку «Пепси», а в зубах очередную сигарету. Алюминий хрустел под пальцами. Дым струился к потолку. Он смотрел на Таню, потом на дверь, потом снова на Таню.

• Ты как? - спросил он тихо, так, чтобы никто не слышал.

• Живая, - ответила Таня так же тихо. - Пока живая.

Он кивнул, больше ничего не спросил.

Паша и Лёха сидели в углу, прижавшись друг к другу. Лёха все еще трясся, но уже тише, как будто дрожь постепенно уходила вглубь, в кости. Паша вытащил из-под куртки кассету, посмотрел на нее, потом сунул обратно.

Сергеич поднял голову, оглядел комнату. Пять человек: он сам, Таня, Артем, Игорь, Катя. И два пацана в углу. Семь.

• Выбираться будем, - сказал он. - У Гриши машина во дворе. УАЗик бортовой.

• У Гриши, - повторил Игорь. - А Гриша где? А ключи?

• Значит, будем без ключей, - сказал Сергеич. - Артем, ты в машинах шаришь?

• УАЗ старый, - сказал Артем. - Проводку замкнуть можно. Если проволока найдется.

• Найдется, - сказал Сергеич. - В машине найдется. Гриша там всегда возил инструмент.

• Осталось найти, чем отбиваться будем, при прорыве. Есть идеи? - спросил Сергеич.

• Придется надеяться на свои руки и ноги, - сказала Катя. Голос ее все еще был ровным, - И огнетушитель в коридоре видела. У входа в проекционную, на стене висит. А еще, в фильме они боялись огня и электричества.

• Откуда ты знаешь? - спросил Паша из угла.

• Я смотрела, - сказала Катя. - Внимательно.

• А толку? - сказал Лёха, и голос его сорвался на писк. - Это же кино. А тут… тут…

Он не закончил. Махнул рукой, уткнулся лицом в колени.

• А то, что там, внизу, - сказала Таня, показывая на дверь, - тоже кино?

Лёха всхлипнул, но ничего не сказал.

Паша сунул руку под куртку, проверил, на месте ли кассеты. Они были на месте. Лёха заметил его движение, дернул за рукав.

• Ты чего? - шепнул он. - Сейчас не до этого.

• А я что? - шепнул Паша. - Я просто… вдруг потеряю…

• Кассеты, - сказала Катя. Она смотрела на них, и в глазах у нее наконец появилось что-то живое. - Вы что, порнуху в подсобке воровали, пока нас тут убивали?

Паша покраснел. Лёха покраснел тоже.

• Мы не воровали, - сказал Лёха. - Мы хотели… ну…

• Посмотреть, - закончил Паша. - После фильма. Дома. Потом вернуть.

Катя смотрела на них несколько секунд. Потом закрыла лицо руками и начала смеяться. Сначала тихо, потом громче. Смех ее был нервным, истеричным, он разрывал тишину будки, и Таня шагнула к ней, обняла за плечи.

• Так, успокойся!

• Они… они порнуху… - Катя не могла остановиться. - Лена только что… а они… они порнуху…

Она осеклась. Имя Лены вырвалось из нее, и смех оборвался так же резко, как начался. Катя закрыла рот рукой, отвернулась к стене.

В будке стало тихо. Паша и Лёха переглянулись, не зная, куда девать глаза.

• Порнуха, - сказал Сергеич. Голос его был усталым, но в нем прорезалась какая-то хриплая насмешка. - Значит, порнуха. Вася бы оценил. Вася всегда говорил, что бабы - это единственное, ради чего стоит жить.

Паша и Лёха переглянулись. Непонятно было, шутит Сергеич или нет.

Андрей Сергеевич медленно поднялся:

• Значит, так. Выбегаем все сразу. Не останавливаться. Не оборачиваться. Кто упал - поднимаем, но бегом. Игорь, ты самый подготовленный физически, хватаешь со стены огнетушитель. Прорываемся к лестнице на чердак. Она в противоположном конце коридора. Артем, открывай.

Артем взялся за щеколду, перевел дыхание, резко дернул, затем толкнул дверь.

Коридор был полон.

Они стояли в полумраке. Серые, рваные, с пустыми глазами и разинутыми ртами. Они медленно поворачивались на звук.

• Пошли! - заорал Сергеич, и они рванули вперед.

Игорь, словно спринтер метнулся к огнетушителю, сдернул его со стены и со всего размаха всадил баллоном первому попавшемуся мертвецу. Тот отлетел к стене, увлекая за собой соседнего. Образовалась брешь, и они нырнули в нее.

Справа протянулась рука, скребанула по плечу Сергеича, но он ушел, пригнувшись. Слева Катя отбивалась от тощей фигуры в разодранном халате - толкнула ее обеими руками, та пошатнулась, и Паша, пробегая, добавил ногой, отправив тварь на пол.

Артем бежал чуть сзади, отсчитывая шагами расстояние до лестницы. Десять метров. Восемь. Впереди из бокового проема вывалился еще один - грузный, в промасленной куртке, загораживая проход. Игорь ударил его огнетушителем в грудь, но тот даже не покачнулся, а схватился за баллон, потянул на себя. Игорь дернулся вперед, потерял равновесие, и в этот момент Сергеич подскочил сбоку, саданул тварь ногой в колено. Нога подломилась, грузное тело рухнуло, и Игорь, вырвав огнетушитель, размозжил твари мягкий череп.

Пять метров до лестницы. Но толпа сгущалась. Их зажимали с двух сторон - те, кто шел из глубины коридора, и те, кто оборачивался на шум впереди. Таня, бежавшая в середине, пнула ближайшего мертвеца, но тот ухватил ее за лодыжку. Она полетела вперед, растянувшись на полу, и над ней уже нависала серая фигура с вывернутой челюстью.

• Таня! - заорал Лёха.

Катя развернулась на месте, вцепилась мертвецу в остатки волос, рванула назад. Тот потерял равновесие, и Таня успела подняться, выскользнула из-под него, как из-под падающего дерева.

До лестницы оставалось три шага. Артем вырвался вперед, поднялся по лестнице до откидной крышки чердака. Игорь прикрывал - орудовал огнетушителем как тараном, разбрасывая мертвецов в стороны. Артем нервно достал из кармана штанов ключи, вставил в замочную скважину. Он боялся, что получиться, как в кино. Руки затрясутся и ключи упадут. Но все обошлось. Крышка откинулась.

Сергеич подсадил Таню на первую ступеньку, та быстро стала карабкаться наверх, за ней полезла Катя. Паша с Лёхой карабкались следом, Лёха на ходу вырывал чью-то руку, вцепившуюся ему в штанину. За ним полез Игорь.

• Пошел! - закричал Игорь Сергеичу.

Сергеич шагнул на лестницу, но в этот момент мертвец схватил его за больное плечо. Сергеич взвыл от боли, упал на колено, и Игорь, уже стоя на последней ступеньке, навис сверху и сбросил огнетушитель на голову твари. Та разжала хватку, и Сергеича втащили наверх.

Он успел.

И они побежали через чердак - туда, где в тусклом свете проема виднелась пожарная лестница, а за ней - свобода.

​

Пожарная лестница скрипела под каждым шагом, как будто вот-вот оторвется от стены вместе с куском гнилого дерева. Ступеньки были металлические, ржавые, и в темноте их не было видно - только холод под ногами и скрежет, от которого сводило зубы.

• Не смотреть вниз! - крикнул Игорь откуда-то снизу.

Катя держалась. Лестница уходила в черноту, и казалось, что она бесконечная - ступенька за ступенькой, и каждый раз нога нащупывает пустоту, прежде чем найти опору. Сверху, с чердака, донесся треск. Трупы оказались действительно разумными и смогли закарабкаться по лестнице.

• Они на чердаке! - закричал Паша. - Быстрее!

Катя прибавила шагу, чуть не сорвалась, но ухватилась за перила. Ладони скользили по ржавому, скользкому железу, и она чувствовала, как кожа раздирается, но боли не было - был только страх.

Игорь уже был внизу. Он стоял в грязи, подняв руки, и ловил тех, кто спускался. Катя спрыгнула, он подхватил ее, поставил на ноги.

• Все? - спросил он, озираясь.

• Андрей Сергеевич! - сказала Таня. - Сергеич еще там!

Хозяин клуба спускался последним. Плечо начало кровоточить, и лестница под ним ходила ходуном. Сверху, с чердака, уже высовывались серые руки, шарили по воздуху, и одна из них схватила его за больное плечо. Сергеич заорал, дернулся, вырвался, оставив в руке зомби кусок окровавленной плоти.

• Прыгай! - крикнул Игорь.

Сергеич спрыгнул, приземлился удачно, лишь чуть подался вперед, но Игорь схватил его за здоровое плечо не дав упасть, потащил к машине.

Артем залез в кабину со стороны водителя. Сергеич с пассажирской. Остальные – в кузов.

Артем дернул какие-то провода, замкнул их. Двигатель кашлянул раз, другой, третий - и завелся.

Фары выхватили из темноты мокрую траву, ржавые бочки у забора, и их.

Их было много. Они выходили из-за угла клуба - со стороны главного входа, со стороны пустыря, с той стороны, где была железная дорога. Они вылезали из окон, из разбитых дверей, из темноты, как будто земля рожала их, как будто сама ночь выплевывала их на свет.

Артем прыгнул за руль, дернул рычаг коробки передач.

• Все на месте?! – крикнул он.

• Гони! – крикнул Леха, постучав по кабине сверху кулаком.

Сзади, из темноты, уже тянулись руки. Старуха Зинаида шла впереди всех, шаркая ногами.

Игорь стоял в кузове у заднего борта, вцепившись в него обеими руками, глядя как множатся фигуры позади. Машина выбралась на дорогу, колеса нащупали твердое покрытие.

УАЗ дернулся, набирая скорость.

Машина вильнула. Игорь потерял равновесие и едва не вывалился за борт. Он свесился вниз, вцепившись побелевшими пальцами в борт. И тут появилась она. Старуха Зинаида прыгнула и вцепилась ему в руку.

• …И-и-игорь… - прошептала старуха, глядя на него снизу вверх. Ее лицо было в половину сорвано, единственный глаз смотрел прямо на Игоря. — …хоро-о-оший… останься с на-а-ами… я тебе конфетку да-а-ам…

Игорь рванулся, пытаясь перевалиться обратно в кузов. Ему на помощь бросилась Таня, но старуха не отпускала. Она тянула его вниз, к земле, к себе, к тем, кто бежал за ней, догоняя машину.

• Отпусти, гадина! - заорал Игорь и ударил ее по голове кулаком.

Кулак провалился. Пальцы вошли в гнилую плоть, застряли там, и старуха дернула сильнее. Теперь они были связаны - ее пальцы на его руке и его рука в ее голове.

Старуха улыбнулась.

• …на-а-аш… - сказала она.

И рванула на себя.

Руки Игоря соскользнули с борта. Он упал на спину, и в ту же секунду они навалились на него - старуха на грудь, Колян Кабанов на ноги, Клава на руки. Петр Ситников подполз сбоку, вцепился зубами в шею.

В кузове закричали девчонки. Кто-то закричал: «Стой!», кто-то: «Поехали!».

• Артем, стой! - заорал Сергеич.

УАЗ дернулся, замер.

• Чего ты делаешь? - закричала Таня. - Поехали!

• Игорь там!

• Игоря уже нет!

Сергеич посмотрел назад, высунувшись из окна.

Там, где упал Игорь, была куча тел. Они копошились, двигались, наслаивались друг на друга, и из этой кучи уже не доносилось ни криков, ни стонов. Только хлюпанье. Только низкое, протяжное мычание, которое становилось все тише, растворяясь в шуме мотора.

• Поехали, - сказал Сергеич. Голос его был пустым. - Поехали, Артем. До города сколько?

• Километров сорок, - ответил Артем. - Бензина на полбака. Должны доехать.

• Должны, - повторил Сергеич. - Должны.

Он посмотрел назад. Клуба уже не было видно. Только темнота, и в ней - огни, которые не горели, а двигались. Медленно, неумолимо, как время, которого у них больше не было.

Лёха высунулся из кузова, посмотрел назад. Фигуры шли за машиной, но отставали. Их становилось все меньше, они растворялись в темноте, как будто ночь заглатывала их обратно.

• Отстали, - сказал он. - Кажется, отстали.

• Отстали, - сказала Таня. - Пока отстали.

Паша вытащил из-под куртки кассету «Мокрые киски 2», посмотрел на нее в свете звезд.

• Ну что, - сказал Лёха. - Посмотрим когда-нибудь?

Паша посмотрел на кассету, потом на темноту за бортом, где еще мелькали последние серые фигуры.

• Посмотрим, - сказал он. - Обязательно.

УАЗ шел по грунтовке, подпрыгивая на ухабах, и где-то впереди, за сорок километров, была трасса. А за трассой - город. А в городе - люди, которые еще не знали, что сегодня ночью мертвые поднялись из могил и идут за ними.​