Альманах Светланы Серой
Оглавление:
Домовой
— Может, на холодильник поставим? — мама держала мисочку со сметаной и оглядывала нехитрое кухонное хозяйство в поисках лучшего места для угощения.
Они с дочерью никак не могли прийти к согласию, но спорили тихо, вполшёпота, чтоб не будить младшего, который тихо сопел в комнате, закутанный несколькими одеялами.
Ноябрь 1981 года уже отсчитывал последние дни, и из распахнутых настежь форточек залетал стылый солёный ветер. Но никто не торопился закрывать окна.
— Ты же говорила, он маленького роста! Не увидит ничего, если будет слишком высоко! — возразила девочка.
— Ну, не на пол же класть! Там просто кот съест, — привела весомый аргумент мать.
— Мам, давай просто накроем ему на столе! На той стороне, где крошки тогда появились. И конфеты не забудь! — она хитро глянула на маму.
После всего, что случилось сегодня ночью, та выглядела, как настоящая ведьма — вьющиеся рыжеватые волосы растрепались полупрозрачным ореолом вокруг головы; на балахонистую ночную сорочку накинута старая отцовская куртка. Серые глаза ещё горят тревогой, но во взгляде уже ясно читается то послевкусие, какое видится у всех, кто поверил в чудо.
Девочка налила чаю в гостевую кружку, а сметану в мисочке посыпала сахарком. Водрузила всё на обеденный стол.
— Вот. Теперь вкусно! Только, я думаю, нам нельзя смотреть, а то он не будет кушать.
— Значит, идём спать! До утра далеко, — отозвалась мама и выключила одинокую кухонную лампочку.
В доме висел слабый, но всё ещё различимый, резкий запах, как напоминание о происшествии…
***
Полгода назад семья Горюевых — мама, папа, дочь и сын — прибыла в этот крошечный приморский городок под названием Рыбье Гнездо, основную часть населения которого составляли военные моряки и рыбаки — крепкие, просоленные ветром, пропечённые солнцем люди с неопределяемым возрастом.
Горюев-папа и Горюева-мама не вписывались в этот шаблон — в их дипломах значилось "инженер-кораблестроитель". Но и такие здесь тоже были, потому что работал судоремонтный заводик.
Переезд планировался долго. Тогда, в 1980-х, нельзя было просто купить квартиру в любом городе, продав предыдущую. Они принадлежали государству, либо предприятиям. Поэтому, квартирами менялись. Зачастую, ориентироваться приходилось лишь на скудное описание — район, этаж, количество комнат и квадратные метры.
Оська не хотела переезжать. К своим девяти годам она сроднилась с большим Срединным городом, новопостроенной школой, любимой изостудией, музыкалкой и главное — с обожаемыми подружками. Как без них?
Младший брат девочки, О́ллик, которому едва исполнилось четыре, всегда поддерживал сестру в вопросах разногласий с родителями — ныл, рыдал, скандалил и страдал вместе с ней — от души. Но старшие были неумолимы. Во имя исполнения давней мечты — работы кораблестроителями — они свернули информационные горы в поисках вариантов обмена жилья, и ранней весной 1981 года семья переехала в Рыбье Гнездо.
Городок совершенно не обрадовал Оську. Маленький, промозгло-сырой, мрачный, неприветливый, битком набитый военными кораблями, подводными лодками, рыбацкими шлюпками и старыми домами. Сравнивая большой, шумный Срединный с этим ужасным Рыбьим Гнездом, девочка сильно огорчилась, и на какое-то время стала вообще недоступна для радости.
Всё в этом городишке не просто казалось — было древним: и развалины храма, находившиеся на верхнем дворе, утыканные по кругу металлическими конструкциями гаражей, и Генуэзская крепость, как одинокий зуб торчащая на вершине горы башней-донжоном. На руины других, неизвестных построек, можно было наткнуться, едва ступив со двора.
Даже сам дом, в котором находилась их, так сказать, "новая" квартира, тоже виделся девочке ужасно древним. Огромные потолки, стены метровой толщины, оконные проёмы высотой с дверь, скрипучие деревянные полы, дровяной титан вместо привычной колонки, и король всея кухни — газовый баллон красного цвета. Всё это в совокупности будто перекинуло семью в быт прошлого века, к которому после комфорта предыдущей квартиры привыкали с трудом.
Девочке тогда чудилось, что дом протестует против их вселения. Семья уже смирилась с неудобствами новой жизни, а он всё тиранил их, испытывая на прочность. Иначе, как по-другому объяснить все эти факты?
Пол в прихожей, на входе в квартиру, внезапно провалился, оказавшись гнилым.
Через несколько недель из всех щелей вдруг попёрли крысы, каждую ночь терзая деревянные плинтуса своими острыми зубками. Пришлось срочно обзаводиться котом, причём не милым маленьким котёночком, а сразу огромным, диковатым боевым котищей, вольно гуляющим сам по себе, и по двору.
Папа прикормил его мелкой рыбкой, а крысиная охота оказалась любимым занятием этого неутомимого бойца. Дети назвали его Тихон, и он позволил им так себя именовать.
Потом у семьи внезапно загорелся телевизор. Квартиру от пожара спасла только быстрая реакция родителей и первый этаж — полыхальца удалось выволочь во двор, где его и потушили прибывшие пожарные.
Это всё и ещё тысяча самых мелких неприятностей указывали на нелюбовь дома к новым жильцам. Но те упрямо ремонтировали, обустраивали, расставляли мебель и всячески налаживали жизнь, утверждая, что прибыли насовсем, и убегать не планируют.
— Домовой вас не принял, — как-то выразила всеобщее мнение старых жителей дома тучная соседка, жена рыбака, регулярно развешивающая свои паруса-панталоны перед окнами Горюевых, — Вы бы ему выставили сливок или молочка, варенье можно, и даже стопочку водки! Глядишь, и подобрел бы хозяин…
— Ну точно, как мы сами не догадались! — мама лишь рассмеялась ей в ответ, — Вы ещё про Лешего и Бабу-Ягу расскажите. Сказки всё это!
Соседка обиженно примолкла.
Время шло.
Хмурая холодная весна сменилась летом, внезапно наступившим прямо в конце апреля, а горевать долго Оська не умела.
Рыбье Гнездо преобразилось, одев свои горы в ярко-зеленую траву и щедро пронизывая солнечными лучами морскую бухту, так, что можно было разглядеть стайки рыб у бетонных берегов Набережной.
В конце концов, городок покорил детское сердечко Оськи именно тем, что вначале ей так не нравилось — своей древностью. Будто пелена, затмевавшая её глаза, растаяла, и теперь она видела только загадочную красоту этого места.
Горы, испещрённые пешеходными тропами, полюбились для прогулок, открывая всё новые тайны, а бытовые сложности Оську не смущали — это были заботы взрослых.
Когда летом ты можешь сбе́гать искупаться в море, успеть высохнуть и вернуться, а мама даже не узнает — это дорогого стоит! Море — вот оно — прямо за палисадником, окружающим дом.
Мать с отцом получили работу на маленьком судоремонтном военном заводе — по специальности, как они и мечтали.
О́ллика устроили в детский сад, а Оська сентябре перешла в четвёртый класс. Школа оказалась неплохой, а к появлению новичков тут привыкли — у многих отцы служили, и им приходилось часто переезжать.
Первую четверть Оська завершала хорошисткой с большим количеством пятёрок.
Совсем скоро ей исполнится десять лет!
Девочка с нетерпением ждала свой день рождения, воображая, какими могут быть подарки на такую знаменательную дату. Она мечтала пригласить новых подруг, которыми успела обзавестись почти сразу же по приезду.
Но вышло всё совсем не так.
Тридцать первого октября, в её десятый день рождения никто не вспомнил о подарках. Мама плакала, не переставая, а папа неприкаянно бродил по квартире, собирая вещи.
Причиной всему оказалась небольшая желтоватая бумажка, размером в половину тетрадного листочка — повестка в армию.
Как так вышло, что мужчину, имеющего семью с двумя детьми и военную кафедру института за плечами, призвали на двухлетнюю воинскую службу — история умалчивает.
Семья не успела обрасти достаточными знакомствами, чтобы оспаривать действия местного военкомата. Дата, время и точка сбора назначены — обязан явиться.
Оська не плакала. Со всей своей практичностью она пыталась разузнать, можно ли ей отправиться вместе с отцом.
Пусть мама остаётся на этой новой работе, которую она так хотела, водит Оллика в садик, а Ося поедет с папой в армию!
Это решение представилось девочке настолько логичным и правильным, что она не выдержала и побежала в соседний подъезд к подружке-однокласснице Альке, отец которой служил на подводной лодке мичманом. Уж она-то точно должна знать, как попасть на воинскую службу!
Но Алька не знала. Выслушав сбивчивые Оськины объяснения, она с умным видом изрекла совсем уж неожиданную дичь:
— А ты уверена, что твой папа уходит в армию, а не к другой тёте?
Ося обиделась и едва не зарядила ей в нос.
— Да о чём с тобой говорить! — в сердцах воскликнула она, — Ясно же, что в армию, раз повестка пришла! Нечего корчить из себя, раз ничего не знаешь!
— Подожди, чего разоралась?! — сдала на попятную Алька. — Отец придёт с рейса, тогда могу спросить.
— Ты не понимаешь! На повестке стоит число и время! Я не могу ждать, пока вернётся твой папа. Мне сейчас надо!
— Ну хочешь, я спрошу у мамы? Она же учительница, должна всё знать!
Оська вздохнула. Очевидно, что придумывать, как быть, ей надо самой. Никто не поможет.
Девочка вернулась домой и принялась решительно напихивать своё барахлишко в небольшую кожаную сумку, которую мама использовала для воскресных поездок к бабушке. Сумка оказалась маловата. Влезли только бельё, две смены одежды, колготки и прочая ерунда. Школьную форму Оська решила не брать, может ей выдадут военную, так зачем тащить лишнее?
Злосчастная повестка гласила, что сбор уже завтра в 8:00. Военкомат находился по дороге на автобусную остановку, и девочка много раз видела, как рядом с ним собираются парни, но представить среди этих призывников отца она не могла.
Утро первого ноября не было добрым. Мерзкий моросящий дождь не добавил никому настроения. Отец, презиравший зонты, надел непромокаемую куртку с капюшоном.
Предполагалось, что провожать его будет мама. Оська отведёт Оллика в садик, а сама пойдёт дальше — в школу. Поэтому попрощаться они должны дома, прямо сейчас.
— Олег Александрович, ты теперь старший мужчина в семье, защищай сестру и береги маму! — отец сказал это настолько серьёзно, что четырёхлетний Оллик едва не начал реветь.
Ося скептически глянула на "защитника", которого обычно опекать приходилось ей. На старшего мужчину, по её мнению, братишка совершенно не походил.
— Ольга, ты помогай маме во всём, даже если тебе не хочется!
Оська торопливо кивнула. Прощаться вообще не входило в её планы, как и тащить упирающегося братца в детский садик.
Мама с отцом вышли, чтобы не опоздать к назначенному времени. Оська принялась бегом одеваться и снаряжать Оллика.
— Давай, поторопись! — прикрикнула она ему, боясь, что отец уедет раньше, чем она доведёт брата до детсада.
Оллик, как назло, копался, путаясь в шнурках ботинок. В конце концов, Ося завязала ему их сама. Подхватила собранную с вечера сумку.
— Бегом, бегом! — торопила она младшего брата.
Детский садик визжал на разные голоса прямо рядом с домом. Кто-то басовито ревел, кто-то с ультразвуковым визгом носился бодрым живчиком по гулкой крытой веранде, кто-то важно ковырялся в мокром холодном песке, втихаря запихивая его в резиновые сапожки.
Придав ускорение Оллику и убедившись, что он прошёл в свою группу, Ося заторопилась в военкомат. Бежать ей мешала неудобная пузатая сумка, раздувшаяся от плотно набитой одежды.
Призывники толпились за невысоким бетонным забором, выбеленным известью.
Провожающих туда не пускали.
Оська поискала глазами мать, но её уже не было. Наверное, той пришлось уйти на работу, не дожидаясь отъезда. Отгула на проводы мужа никто не давал.
Тогда девочка принялась выискивать отца. Это оказалось не так-то просто — различить знакомую фигуру в толпе мокнущих под непрерывной моросью молодых мужчин.
Нашла! Но в этот момент через главные ворота на территорию военкомата въехали два больших автобуса. По команде офицеров призывники построились и начали забираться в них.
Оська высматривала какой-нибудь другой, неохраняемый вход в этот загон для мужчин, но он оказался закрыт. Наверное, чтобы они не разбежались.
С тревогой подмечая, как всё меньше остаётся людей на площадке, и всё больше уже сидят в автобусах, девочка решила, что проще перелезть через забор, иначе папа просто уедет без неё.
Перебросив сумку, и забравшись следом, Оська подбежала к посадке, пристроившись в хвосте очереди, чтобы её не заметили.
Не получилось.
— Так! Это чей ребёнок?! — могучей сиреной завопил один из офицеров, с мокрым списком призывников в руках, по которому он сверял "наличие присутствия". — А ну стой! Иди сюда!
Оська замерла. Она надеялась пробраться в автобус. А когда тот отъедет достаточно далеко от города, поздно станет её прогонять.
— Ты кто такая?! — офицер злился от того, что понятия не имел, как поступить. На его практике такой доброволец попался впервые.
И тут отец Оськи оглянулся. На его лице отразилось такое изумление и негодование одновременно, что девочка невольно опустила голову.
— Это моя дочь! — в три шага он подскочил к Оське и строго спросил, — Ты куда это собралась?!
— С тобой! — девочка взяла его за руку, как делала тысячу раз в своей жизни.
— Со мной нельзя! Я еду сам не знаю куда! Не знаю, какая там жизнь и какие условия, может, и школы нет!
— Школы есть везде! — возразила Ося.
— А кто с мамой останется?! — расстроился папа.
— Оллик! — убеждённо заявила девочка, — Он же теперь старший мужчина, и всё такое…
Оказалось, пока они спорили, все остальные уже сели в автобусы, и офицер, отвечающий за отправку призывников, окончательно потерял терпение!
— Лейтенант как-вас-там! — он опустил глаза в список с расплывающимися фамилиями, — Горюев! Немедленно пройдите в автобус!
— Вы же видите, я прощаюсь со своим ребёнком! — резко ответил ему отец.
— Прощайтесь быстрее! Вы задерживаете выезд колонны! Откуда здесь вообще взялся какой-то ребёнок?! — офицер был непреклонен и Оська окончательно поняла — в армию её не возьмут.
Глаза девочки тут же набухли слезами, хотя под дождём папа этого не мог заметить.
— Олечка, родная! — тон отца стал таким непривычно нежным, что девочка тут же отозвалась горьким всхлипыванием.
Не выдержав, Оська всё же заревела, а папа продолжил её уговаривать:
— Я тебя очень прошу, останься с мамой! Пожалуйста, не выдумывай никаких приключений! Я, как только прибуду на место, напишу тебе письмо! И всё-всё расскажу, как там что устроено. Если будет возможно, вы все ко мне приедете. А сейчас мне надо сесть в этот автобус, понимаешь?
Оська кивнула, что понимает, и обречённо спросила:
— А мне точно нельзя с тобой?
— Детей не берём! — вместо отца сурово ответил офицер. — Так что, прощайся и иди в школу! Небось уроки прогуливаешь, нехорошо!
Девочка спрятала глаза. Ну да, на первый урок она уже точно опоздала.
— Письмо будет большое? — она вытерла то ли слёзы, то ли дождь с узкого белого личика. Всхлипнула покрасневшим носом.
— Самое большое! — заверил папа. — Ну же! Не горюй, Горюева!
Крепко прижал любимую дочь к сердцу. Погладил рыжевато-каштановые, тонкие длинные косицы, плачущие дождём. Поцеловал мокрые зелёные глазища. Зашёл в автобус, для выезда которого вновь открыли главные ворота. С чихом и пшиканьем, двери закрылись, разделяя отца и дочь. Колонна тронулась.
Оська выбежала на дорогу и смотрела, как уезжает автобус, покуда тот не растворился вдали, увозя её отца на два года военной службы.
Тяжёлая, пузатая кожаная сумка оттягивала ей руку.
***
Так семья Горюевых осталась на новом месте без папы. Конечно, через два года он вернётся, но это время представлялось Оське целой эпохой.
С его отъездом всё сделалось унылым и скучным — и настроение домочадцев, и даже погода.
Мама ходила грустная, лишь изредка ругаясь, когда Оська с Олликом творили свои детские безобразия. Доставалось почему-то всё время только девочке. Брат, любимец матери, обычно выходил сухим из воды после любых проделок. После такого и безобразничать не хотелось.
Некоторые соседи сплетничали, что отец их просто бросил. Но Ося точно знала, что это неправда.
Первое письмо пришло довольно быстро — папа написал его в дороге и отправил, как только представилась возможность. Так как он ещё не добрался до места службы, основной темой послания было, как он уже по ним всем скучает.
Писем теперь ждали каждый день. Иногда они обнаруживались в почтовом ящичке, висевшем с наружной стороны входной двери, и в каждом из них обязательно было отдельное письмо для Оси и смешные картинки для Оллика, который ещё не умел читать. Девочка отчаянно скучала по отцу, который никогда не ругался, не хватался за ремень и не пытался, в отличие от мамы, назначить Оську виноватой во всех их, совместных с братцем, провинностях.
Чаще всего, в ответ на поток материнских обвинений, она злилась и рыдала на тему "никто меня не любит, кроме папы".
Дом, казалось уже смирившийся с новичками, вновь стал вести себя плохо, совершенно распоясавшись в отсутствие хозяина. Ломалось всё. То кран потечёт, то у стула ножка отвалится, то новый телевизор перестанет работать, казалось бы, без всякой веской причины. Про перегоравшие друг за другом лампочки и канализационные засоры можно было даже не упоминать — они стали постоянными проблемами в квартире Горюевых.
А потом появился он.
Первым его заметил маленький Оллик. У того была привычка по выходным просыпаться в божью рань, но к четырём годам мальчик уже знал, что будить всю семью категорически не стоит. Ничего, кроме ворчания он от этого не получит.
— О́са, открой глазки! — ещё ни разу младший брат не произнес её имя, как полагается. Или, наоборот, он считал, что так правильно.
Спустившись с верхнего яруса их детской кровати, которую успел соорудить отец, чтобы места в комнате было больше, Оллик влез на первый этаж к сестре и пытался пробудить крепко спящую девочку. После многочисленных прыжков и тряски с его стороны, Оська что-то забормотала спросонья.
Скорее всего, это было привычное: "Отстань, у меня ещё ночь", но младший не стал даже слушать.
— Там, у нас в кухне, маленький серый человечек! — радостно-испуганное возбуждение в голосе брата всё-таки вытащило девочку из сна.
— Какой ещё человечек?! — подскочила Ося.
— Маленький! Серый! Лохматый!
— Может, это Тихон?!
Перепутать кота с человеком, конечно, сложно, но мало ли, что происходит в четырёхлетней голове Оллика.
— Неа, — громким шёпотом сообщил брат, тряхнув кольцами белых кудряшек, — Тишка сразу убежал в окошко.
— "Наверное, надо маме сказать!" — промелькнула в голове у девочки здравая мысль. Вдруг это опять бандит залез, как тогда, когда они только въехали в эту квартиру!
***
Это случилось на первой неделе после их прибытия. Размер форточек в доме оказался такой, что туда запросто пролазил даже взрослый, нехудой человек. Скрываясь от милиции, преступник забрался в их дом, надеясь пересидеть облаву. К делу подключились военные и беглец был возвращён под стражу, а семья Горюевых отделалась испугом и установкой решёток на все окна.
***
Вспомнив об этом, Ося немного успокоилась. Залезть к ним, несмотря на первый этаж, теперь не так уж просто. Эх, жаль, что родители замуровали межкомнатную дверь, соединявшую напрямую детскую и взрослую спальни. Теперь пройти к маме можно было только через коридор, а там кухня, а в кухне, по словам Оллика, кто-то есть, кого там просто не может быть!
— Сиди тут! — Оська запихнула брата в свою кровать и накрыла одеялом с головой, — Спрячься! А я пойду, посмотрю!
Ей, вдруг, сделалось до жути страшно!
Утро было настолько раннее, что в тёмной, мрачной квартире вообразить себе можно всё, что угодно. Тем более, все выключатели располагались высоко, и мелкий Оллик не мог достать до них, чтобы включить свет. Вот и напридумывал, наверное, впотьмах.
Девочка приоткрыла дверь в коридор и на ощупь хлопнула рукой по выключателю. Пространство осветилось мягким желтоватым светом. Никого.
Замирая от страха, она посмотрела через дверной проём в кухню. Вроде пусто, только крошки на столе, как будто кто-то что-то ел и не прибрал за собой.
Всё ещё пугаясь собственной тени, Ося прошла и включила свет на кухне. Внимательно осмотрела маленькое помещение, заглянула даже за плиту. Никого не было. Одинокий, огромный чёрный таракан шарахнулся в угол, где потемнее, и девочка вскрикнула.
Из комнаты раздался ответный визг Оллика.
— Чего вы верещите? — сонный голос мамы, донёсшийся из спальни сработал как призыв: "Бегите все сюда!". И они побежали.
Оська была ближе, поэтому первой и запрыгнула на огромную родительскую кровать, зарываясь в толстое покрывало. Оллик примчался из детской, волоча за собой одеяло сестры, словно маленький царь в слишком длинной для его роста мантии. Он влез между матерью и Оськой, всё ещё оглушительно визжа.
— Да что происходит?! — от сонного голоса у мамы не осталось и следа, и теперь в нём зазвучали панические нотки.
— Там таракан! — стуча зубами, вытаращив глаза, почему-то шёпотом оповестила Оська.
— Там серый человечек! — наконец умерив громкость, сообщил Оллик.
— Какой таракан, какой человек? Шесть утра, воскресенье? Вы что, издеваетесь? Я спать хочу!
— А я — писить! — доложил младший.
— Ну так, иди! — мама попыталась спустить его на пол, но это оказалось не так-то просто. Оллик упирался, вцепившись в одеяло сестры.
— Нет! Там, в кухне, серый волосатый человечек, и я боюсь!
Маме пришлось всё-таки встать и сводить его в туалет. Конечно, никакого серого человека не обнаружилось.
Воскресное утро они досыпали втроём в родительской кровати.
Конечно, потом, при дневном свете, все уже забыли об утренних страхах. Никто и слова не сказал о всяких там человечках, увиденных в рассветных сумерках маленьким ребёнком.
Но на этом дело не закончилось.
Через некоторое время случилось нечто такое, что пошатнуло атеистические взгляды матери на этот мир.
Около девяти часов вечера очередной пятницы она достала из кладовки самую огромную кастрюлю на свете — выварку. В ней полагалось варить белое постельное бельё, чтобы оно стало ещё белее. Мама рассчитывала прокипятить его на ночь, а прополоскать уже утром — как раз огромная выварка остынет, и можно будет вынимать бельё, не обжигаясь.
Детей она отправила спать сразу после "Вечерней сказки" по телевизору. Плотно закрыла дверь в детскую, чтобы им не пахло стиральным порошком и отбеливателем.
Наверное, мама просто отключилась от усталости.
— Вставай! — чей-то тихий, хрипящий шёпот назойливо свербел над ухом крепко спящей женщины. Казалось, единственное слово произносилось с огромным усилием, — Вста-а-вай!!!
Мать резко открыла глаза. В густом белом дыму она с трудом различила маленькую, сгорбленную, худую человеческую фигурку, облачённую в старую солдатскую шинель серого цвета, какие носили ещё в царские времена прошлого века. Шинель явно была велика обладателю, висела мешком и волочилась по полу. Из рукавов едва торчали серо-волосатые руки. Человечек повернулся и прошёл в сторону кухни, будто показывая дорогу.
А тут был эпицентр задымления! Вся вода в огромной выварке выкипела, и бельё уже не вываривалось, а выжаривалось, издавая несусветную вонь, и заволакивая белёсым дымом всё пространство.
Мама подбежала и выключила газ, ругая себя на чём свет стоит.
Господи! Да что с ней такое! Она чуть не сожгла всю квартиру! Но хуже всего оказался дым — смесь всепроникающих горячих паров хлорного отбеливателя и стирального порошка.
Из детской доносился натужный кашель Оллика.
Мама настежь открыла все доступные форточки — в кухне, в ванной, в спальне. Открыла даже входную дверь, чтобы увеличить сквозняк и скорее проветрить квартиру.
Забежав в детскую, мать ужаснулась. Дым всё-таки просочился в комнату и скопился наверху, под потолком, поэтому Оллик уже кашлял, не переставая — второй ярус кровати полностью утопал в парах содержимого выварки.
Оську не было слышно, и на секунду мама испугалась, что она уже задохнулась. Сдёрнула с девочки одеяло. Та протестующие закопошилась. Жива!
Мама залезла на верхнюю кровать и спустила вниз Оллика. Сунула его Оське в руки, ринулась распахивать окно.
Ноябрьский холод быстро выгнал горячий вонючий дым из квартиры, и теперь они сидели втроём на Оськином нижнем этаже, одетые в куртки, укутав ноги в одеяла.
Оллик перестал кашлять и крепко спал. Мама тряслась от пережитого, держа младшего на руках, словно боялась, что если она его выпустит — он тут же умрёт.
Ося, взбудораженная и разбуженная посреди ночи, таращила глаза в тёмное открытое окно.
— Это был серый человечек? — девочка постоянно переспрашивала мать, потому что история, поведанная ею, получалась совсем уж фантастическая.
— Да! Он хороший! Не надо его бояться. Видишь, помог нам! Спас! Угорели бы все! — у матери вновь увлажнились глаза. Может, от остатков дыма, а может, и от слёз.
— Кто он? — в который раз задала вопрос Оська, всё ещё не решив, поверить или нет. Девочке было до жути жаль, что она всё проспала и не увидела загадочного хранителя их маленькой семьи.
И мама ответила ей всё то же:
— Домовой!
Отражение
— Дяденька, подбросьте до Кукушкино!
— Садись! — кивнул мужичок, — Всё равно по пути.
— Только у меня это… денег нет, а мне к бабушке надо срочно, — Женя заплакала, хлюпая покрасневшим от холода носом и поспешно уселась на продавленное пассажирское сиденье.
— Ну, не реви! Там разберёмся.
— Вы такой добрый! — Девушка мигом успокоилась и отвернулась к окну, скрывая победную улыбку.
Вот что значит — правильно плакать!
Слёзы — отличный аргумент, безотказное оружие и средство воздействия на мужчин. Женя умела пользоваться ими мастерски. Когда горько плачет двадцатилетняя, милая, тонкая блондинка — ну как ей не помочь?!
От долгой поездки ноги у Жени онемели, копчик нещадно болел. Да и растрясло до тошноты. Впрочем, тошнило её, скорее, по другой причине…
— Вот здесь остановите, пожалуйста! — попросила Женя.
— Не боишься? Тут совсем темно, и в окнах свет не горит. Живые-то есть в твоём Кукуево? — проворчал мужичок, но на педаль нажал, и жигулёнок-шестёрка послушно замер, скрипнув тормозами.
— Кукушкино, — поправила водителя девушка. — Спать рано ложатся у нас. Не переживайте, вот мой дом, — Женя махнула рукой в сторону едва заметной с дороги двухэтажки и с трудом открыла дверь старенького, уставшего от бесконечного пробега, автомобиля. — Спасибо вам!
— На здоровье! Чем платить-то будешь?
— Вы же сказали — так довезёте!
— Я сказал — разберёмся!
— Извращенец старый! — взвизгнула Женя, выскочила и хлопнула дверцей жигулёнка. Та бабахнула, как пистолетный выстрел и вновь открылась.
Но Женя этого уже не видела — бежала под защиту знакомого с детства двора.
— Дурища! — донеслось ей вслед, — я пошутил!
Жигулёнок задрынчал и укатил. На улице стало совсем черно́. Мартовское ночное небо, наглухо затянутое тучами, не пропускало даже призрачный лунный свет. Фонарные столбы, деревянные, древние, как весь этот район, торчали под разными углами к поверхности и, конечно же, лампочки на них не горели.
«Может, электричество отключили. Раньше так часто было, чуть что — сидим без света», — успокоила себя девушка и выловила из сумки новенький айфон. Посмотрела на время — 23.30. Неужели весь дом спит?
— Сири, включи фонарик.
Никакой реакции. Интернета нет. Чёртово Кукушкино.
Женя покопалась в меню смартфона, вручную включила фонарик и пошла к дому.
Странно. Дверь в подъезд — старая, рассохшаяся, вечно распахнутая настежь, была не просто закрыта — заколочена доской с гвоздями.
«Да что ж такое?! — возмутилась Женя, — Как домой-то войти?»
Попыталась оторвать доску — минус два ногтя и плюс болючая заноза. Вот же гадство!
Девушка вытянула крошечную щепку зубами и зло сплюнула её. Телефон дёрнулся, выхватывая из темноты забитое досками окно первого этажа.
«Не может быть!» — Женя в холодном поту посветила в другое окно.
Та же картина. Девушка обошла всю постройку по периметру и поняла, что это больше не дом. Безжизненная заброшка, которую назначили под снос — вот что это теперь. Все съехали, конечно, и баб Женя тоже.
Почти полночь. Идти куда-то поздно, да и где теперь живёт её бабушка? Надо было звонить хоть изредка, а она три года молчала.
Девушку охватило отчаяние. Хотелось плакать, и если бы здесь был хоть кто-то, кто мог ей помочь — она бы непременно заплакала. Но вокруг безлюдно, как будто Женя осталась одна на всей планете. Без толку рыдать. Надо действовать самой.
Проглотив противный комок в горле, девушка посветила выше и чуть не завопила от радости, увидев, что окна второго этажа закрыты, но не заколочены. Придётся, как в детстве, залезть по дереву.
Повесив сумку через плечо, Женя вскарабкалась на ветку могучего ореха — ровесника послевоенного дома — ткнула ногой в кроссовке по раме окошка над козырьком подъезда; та скрипнула, распахнулась, не имея щеколды, и на этом развалилась, роняя стёкла.
Звон получился такой оглушительный, что у Жени зашлось сердце. Но никто не окрикнул её: «Что вы там хулиганите!» Мёртво. Тихо.
Женя влезла в подъезд, подошла к своей двери, достала ключ. Замок посопротивлялся для приличия, видимо, давно не пользовались — и сдался, щёлкнул.
Девушка вошла в знакомую с детства квартиру. Боже, как тесно! Неужели три года назад эта халупа казалась ей нормальным жильём? Женя с ходу наткнулась на тумбу в коридоре, споткнулась о бабушкины туфли прошловековой моды и едва не вписалась носом в стену.
Вдруг Жене показалось, что в прихожей у вешалки кто-то стоит, и девушка резко обернулась, тыча смартфоном в... бабушкино пальто, висящее на плечиках.
«Блин! Так и помереть можно со страху! — выдохнула Женя, захлопывая дверь, — Странно. Если бабушка уехала, почему оставила туфли и пальто?»
Женя, не разуваясь, прошла в кухню, открыла шкафчик, вытащила с привычного места раритетную керосинку. Встряхнула, проверяя, есть ли там что. Керосинка ответно булькнула. Есть. Девушка достала спички, зажгла фитиль, накинула стекло. Желтоватый свет разлился по крошечной кухоньке.
«Ф-фу, какая вонища!» — От керосинового духа Женю вновь затошнило.
Она поспешно открыла форточку, и стылый мартовский ветер немного разбавил собой ядрёный запах.
Женя поставила сумку и обошла всю квартирку. Оказалось, бабушка не взяла с собой ничего — все нехитрые пожитки так и лежали на прежних местах, хотя кое-какой посуды в серванте недоставало. Со стены исчез ковёр.
И тут Женя вздрогнула, натыкаясь взглядом на бабушкин фотопортрет времён далёкой молодости. На тонкой, вычурной рамке с помощью скотча и честного слова держалась пыльная траурная ленточка.
Осознание того, что бабушки больше нет, въехало в мозг измученной девушки, будто бешеное такси в толпу на остановке. Раз — и никого не осталось.
Вот так и у Жени. Никого не осталось.
Да как так? Слёзы потекли сами собой. Девушка сползла по стенке и уселась прямо на пол, поставив рядом керосинку. Уставилась на фото.
«Вот же карга старая! — злые мысли подхлёстывали зарождающуюся истерику, и Женя всё-таки разрыдалась. — Я же к тебе ехала! Кто мне теперь поможет?!»
Словно издеваясь, портрет покачнулся, видимо, от сквозняка, и грохнулся на пол, ломая рамку. Фотография выпала и спланировала Жене на колени. Та заверещала, как будто на неё плюхнулась жаба:
— Отстань! — И отшвырнула фото.
Теперь бабушка смотрела на неё с пола, и Женя отвернулась, чтобы не видеть упрекающего выражения строгого лица.
Баб Женя всегда была такой — тяжёлой, довлеющей, как бетонная плита. Не вздохнуть.
— Учись давай, а то будешь как мать! — тыкала она Женю носом в тетради, а той всегда было интересно, а как это «как мать».
Один раз она даже спросила, на свою голову. Вернее, не на голову. Схлопотала ремнём по седалищу и больше не интересовалась.
— А я на танцы записалась, — однажды сообщила Женя, ожидая услышать, какая она молодец.
Наивная.
— Как записалась, так и выпишешься, — непреклонным тоном припечатала баб Женя, — ноги твоей там не будет.
На кружок пришлось ходить тайно, но танцы стали настоящей страстью для юной Жени, и она решила после школы поступать в хореографическое училище. Заодно и от бабушки свалить на пару сотен километров.
Ради мечты Женя даже учиться стала лучше и поступила — о чудо! — на бюджет!
— Проститутошное это ваше училище! — полыхала праведным гневом бабушка, — Ноги раздвигать научишься красиво, да на шесте болтаться — вот и вся хореография!
— Бабуль, это танцы!
— В подоле не приноси, как натанцуешься!
Так и уехала Женя наперекор бабушке в большой, красивый город, в новую жизнь.
Эйфория быстро прошла. Стёкла в розовых очках треснули. Большой город повернулся к Жене не менее крупным задом.
Стипендии хватало заплатить за общежитие и один раз поесть. Всё.
Бабушка так и не позвонила, и ни рубля не выслала, хоть и могла. К своей пенсии подрабатывала баб Женя травничеством, и лишняя копеечка у неё водилась.
«Жадина старая, ну и подавись своими деньгами!» — злилась Женя, но тоже не звонила.
А кушать хотелось. Пошла она сначала в официантки, и заработок вроде появился, но через полгода ей сделали замечание на хореографии — ухудшилась осанка. Да уж, тяжёлые подносы таскать — это вам не танцы. Кафе пришлось бросить.
И тут предложили подтанцовку в ночном клубе. А что? Работа не пыльная. Женя и согласилась.
Уставала, конечно, ведь днём танцы в училище, ночью — в клубе.
Но опрокинулся и на её улице грузовик с принцами на белых конях — появился мужчина. Эмир. Бизнесмен. Нерусский, ну и что же. Зато денег давал, айфон купил, квартиру снял.
Женя влюбилась без памяти. Жизнь наладилась, и о бабушке она больше не вспоминала, даже номер её в новенький телефон не занесла.
Всё было чудесно — до двух полосок в тесте на беременность. Ребёнок? Какой ребёнок, а как же хореография? Ей ещё учиться! И вообще, есть такие профессии, которые не предполагают, что женщина ещё и мать. Что будет с фигурой после родов?
Женя была в шоке. Сказала Эмиру, а в ответ услышала:
— Надо же! Не может быть! Ведь мы с женой…
— С женой?! — Дальше она и слушать не стала, вылетела из квартиры и рванула на попутках к бабушке, которая знала, какие травы принимать, чтобы плод скинуть. А та, понимаешь ли, померла!
Женя придвинула табурет, залезла на антресоль, где стояла коробка с готовыми травяными сборами, рассортированными по пакетикам. «Сбор гинекологический номер один». Нашла! Инструкция по завариванию, дозировке и схеме приёма заботливо вложена в каждый пакетик.
Вдруг что-то громоздкое бахнулось на пол. Женя глянула с табурета.
Фотоальбом. Старый какой-то, но раньше она его не видела. Картонные страницы пестрели фотографиями, и на каждом снимке — балерина. Юная тростиночка, а лицо Женино.
Ладно, потом можно рассмотреть. Сначала — дело.
Кое-как расшифровав инструкцию, девушка достала из кладовки «аварийку» — походную плиту с маленьким газовым баллончиком, которая всегда выручала, когда не было электричества.
Теперь вода. Она, конечно, перекрыта, но счастливые обладатели дровяных титанов по умолчанию имеют немалый запас. Женя прошла в закуток-ванную, открыла вентиль и набрала чайник. Высыпала прямо в него содержимое десятка травяных пакетиков — чтоб наверняка — и поставила закипать.
Время тянулось, как резина. Сбор настаивался, перебивая ароматом трав запах керосина и сырость нежилой квартиры.
Женя вновь бросила взгляд на альбом. Почему-то открытой оказалась уже другая страница — на ней студийное фото, крупный план балерины с лицом Жени, в пачке «маленького лебедя».
«Да кто это? Она выглядит совсем как я!» — озадаченно думала девушка, наливая полный стакан травяного варева.
В инструкции, правда, сказано пить по полстакана каждые тридцать минут, но травы старые, вдруг надо больше. В неотапливаемой квартире «чай» быстро остыл, и Женя в три глотка выпила всё до капли.
Какая гадость! Жуткая горечь разлилась во рту, и девушка едва успела метнуться к раковине, как её вывернуло.
— Фу! Как это можно пить? — обиженно проговорила вслух Женя, сплёвывая едкую слюну.
Вдруг запиликал смартфон, и девушка вздрогнула. Эмир. Чтоб его! Это он во всём виноват! Почему мужики не беременеют? Таскались бы сами с животами, чего только женщины должны страдать?!
Женя сбросила звонок. Вот так ему.
Девушка налила новую порцию зелья и, зажав пальцами нос, выпила на этот раз мелкими глоточками. Однако, как только она убрала пальцы, обоняние и вкус вернулись, и её снова стошнило.
В кухню вдруг влетела фотография бабушки, заметалась, как гигантский мотылёк, прилепилась к Жене.
— Уйди! — завопила та, отбрасывая навязчивый листок, — чего ты ко мне пристала!
Фото, ведо́мое то ли сквозняком, то ли какой-то неизвестной силой, послушно вернулось и шлёпнулось на альбом.
Женю беспощадно мутило, казалось, что горечь травяного сбора пропитала её насквозь.
— Ладно, повторю через полчаса, — сказала она сама себе, хотя даже мысль вновь проглотить эту мерзость вызывала тошноту.
Девушка вернулась в комнату, щелчком скинула бабушкину фотографию с альбома и вновь уставилась на другую себя.
Толстые страницы вдруг замельтешили, переворачиваясь сами собой, словно создавая слайд-шоу: вот Женя танцует Кармен, а вот она с каким-то мужчиной в балетном костюме и лосинах. Принц и Одетта. Снимки промелькнули и вдруг — закончились.
Между страницами лежала только бумажка:
«Сегодня не стало моей доченьки», — Почерк бабушки дрожал. — «Слишком много она сделала абортов, кровотечение не удалось остановить, так мне по телефону сказал врач. Будь проклят этот балет! Из-за него моя девочка калечила себя. Единственные роды, тяжёлые и преждевременные, стоили ей жизни. Так страшно! Истекла кровью и умерла. Я сохраню альбом для Женечки, моей внучки, которая сегодня родилась».
И приписка внизу:
«Женечка, если ты это прочтёшь, прости нас обеих и будь счастлива.
Твоя баба Женя».
— Это что, мама? — девушка попыталась вновь открыть самое большое фото, в которое можно смотреться, как в собственное отражение — так они похожи с красавицей в балетной пачке.
Фотография расплылась у Жени перед глазами; в животе заныло, по ногам хлынуло горячее.
«Истекла кровью и умерла», — огненными буквами заполыхали корявые строчки, отпечатавшись одинокой мыслью в угасающем сознании.
***
— Вон тот дом! Туда! — водитель жигулёнка подгонял сонного служителя порядка, с трудом выдернутого из тёплого кабинета в промозглую ночь.
— Это здание уже расселено! С чего вы взяли, что попутчица ваша — самоубийца? Скорее уж, наркоманка или бомжиха. — Полицейский всё же вылез из уазика, и в прыгающем свете фонаря двинулся к нежилой двухэтажке.
Одно из окон наверху, и правда, едва заметно светилось.
— Да я тоже не сразу просёк! — тараторил мужичок. — Девка эта ревела, мол, к бабушке хочу. А бабка с этого дома, травница кукуевская, померла года полтора назад, я уже потом вспомнил! Говорят, та ещё ведьма была!..
Мужчины оторвали доски с двери подъезда, поднялись на второй этаж, потарабанили в дверь. Гулкое эхо разнеслось по пустому дому. Никто не открыл. Пришлось ломать.
— Чёрт! — выругался полицейский. — Вены вскрыла, что ли? Не пойму… Кровищи-то! Пока скорая прибудет, помрёт девка!
Вдвоём они легко вынесли хрупкую, почти невесомую девушку.
Уазик и жигулёнок-шестёрка рванули, как два гоночных болида. Район безлюдный, но полицейский запустил «люстру», чтоб издалека было понятно — они мчатся, обгоняя саму смерть. Тело девушки заливало кровью заднее сиденье многострадального жигулёнка.
***
Ожил интернет, и айфон, забытый в старой квартире, разразился сообщениями.
Эмир:
«Жень, ты где?»
«Женечка, я тебя люблю, возьми трубку!»
«Женечка, я так счастлив!»
«Жень, мы с женой развелись, потому что не было детей!..»
«Жень, я у тебя под общагой, спустись, пожалуйста!»
«Жень!..»
Автор: Светлана Серая.