Альманах Софьи Маркеловой. Часть 4

Театр бездушных

В зале померк свет, и вместе с зыбким полумраком пространство наполнила торжественная тишина. Прекратилась всякая возня, шуршание, раздражающие шепотки. Один за другим погасли экраны телефонов, и лица собравшихся повернулись к сцене, где дрогнул, поднимаясь, тяжёлый винно-красный занавес.

Паша очень любил этот момент, таинственный миг перед началом представления, когда всё внутри замирало в сладкой истоме предвкушения.

Но его лик привычно был обращён в зал, а вовсе не на театральные подмостки. Ему не было нужды наблюдать за актёрской игрой и сменой декораций, чтобы знать, что именно там происходило, ведь на этой постановке «Чайки» он присутствовал уже в десятый раз. Или в одиннадцатый. Пашка не мог назвать точной цифры, потому что его рабочие смены изредка разбавлялись иными спектаклями, но текст незабвенного чеховского шедевра невольно всё крепче оседал в голове. Через пару-тройку месяцев, он был уверен, что сможет по памяти цитировать пьесу и при случае красоваться перед одногруппницами в университете.

— Отчего вы всегда ходите в чёрном? 1 — раздался мужской голос со сцены.

— Это траур по моей жизни. Я несчастна, — равнодушно ответил ему другой голос, а Пашка одними губами беззвучно повторил запавшую в душу реплику.

Скользя взглядом по рядам и ложам бельэтажа, своему скромному царству на этот вечер, Паша подметил, как заелозила одна из зрительниц. Толстая женщина неопределённого возраста украдкой достала из сумочки телефон, понизила яркость до минимума и направила камеру на сцену. Злорадно усмехнувшись про себя, Пашка выудил из кармана форменной жилетки лазерную указку и выстрелил красным лучом в экран бескультурной даме. Та недовольно стала озираться и хмурить брови. Алый светлячок плясал по её телефону, мешая вести запись спектакля, до тех пор, пока женщина не спрятала гаджет обратно в сумочку.

Паша самодовольно улыбнулся, как увенчанный славой герой, хотя едва ли кто-то в бельэтаже разделял его триумф, никто и не видел этой победы в полутьме. Но ему всё равно доставляло немыслимое удовольствие ставить на место нахальных зрителей, которые отказывались следовать правилам театра.

Ещё два месяца назад он и подумать не мог, что судьба приведёт его в эту обитель искусства. Он в жизни не читал пьесы, не ходил на спектакли и свободное время предпочитал проводить вовсе не в душном партере, обмахиваясь программкой с важным видом, а перед ноутбуком, исследуя всякие виртуальные миры и кося монстров направо и налево.

Пашка случайно наткнулся на вакансию с пафосным названием «капельдинер» в какой-то группе в соцсети, почитал условия и решил попробовать. Деньги лишними не бывают, особенно для живущего в общежитии студента с мизерной стипендией. Работа обещала быть непыльной, с удобным графиком: все спектакли начинались как раз после пар в университете, а самое главное — от Паши не требовали никакого опыта. Его приняли вместе с кучкой таких же студиозусов, вырядили в строгие жилетки, вооружили рациями и лазерными указками и отправили в заполненный зал, творить порядок.

Едва Паша втянулся, разобрался во всех правилах и тонкостях, он неожиданно для себя самого очень проникся театральной атмосферой в целом, и полученной должностью в частности. Было нечто невыразимо гордое в том, чтобы именоваться капельдинером, с чопорным видом открывать двери зала перед зрителями после первого звонка, помогать гостям с рассадкой и отвечать на их однотипные вопросы.

— Без театра нельзя, — словно бы вторя его чувствам, сказал актёр со сцены.

Конечно, театральным знатоком в одночасье Паша не стал. Его всё ещё воротило от одной мысли, чтобы сесть и прочесть какую-нибудь нудную пьесу целиком. Но он старался в меру сил прислушиваться к тому, что происходило на сцене, следить за игрой актёров, когда среди зрителей устанавливались тишина и покой. Иногда почитывал программки, которые выдавались ему для продажи.

В целом, несмотря на нищенскую зарплату, эта работа оказалась неожиданно интересной, а новым друзьям Паша теперь непременно при знакомстве говорил, что работает в известном театре в центре города. И наблюдал за тем, как рос градус уважения в глазах новоиспечённых приятелей, поскольку он никогда не уточнял про работу билетёром и гардеробщиком.

На поясе глухо затрещала рация, и, прежде чем зрители устремили на нарушителя спокойствия возмущённые взгляды, Паша выскочил за двери в пустующий холл.

— Левый бельэтаж, ответьте. Приём, — прошипел голос менеджера в рации.

— Левый бельэтаж слушает. Приём, — отозвался Пашка.

— Спускайся в партер на замену.

Не особенно удивившись — подобное было не редкостью — Паша сбежал по лестнице на первый этаж. У дверей, ведущих в партер, его дожидалась, нетерпеливо постукивая ножкой, менеджер Женя со строгой косой, заплетённой вокруг головы, будто венец. Жене было двадцать пять лет, всего немного старше остальных, но она мнила себя главнейшей в стае этих несмышлёных щенков в жилетках, хотя её обязанности, как и её зарплата, едва ли сильно отличались от их.

— Насте что-то плохо стало, я отпустила её домой, — сухо сказала Женя и наставила на Пашку палец: — Партер на тебе до конца спектакля, а, как откроешь двери, мигом в гардероб помогать с вещами. Всё ясно, Заболоцкий?

Паша ограничился кивком, и менеджер затолкала его в темноту зала. Выпутавшись из занавески, он придал себе уверенный вид, одёрнул жилетку и встал возле стеночки. Вот за что он не любил смены в партере, так это за то, что здесь, в отличие от бельэтажа, запрещено было сидеть. В партере капельдинер должен был стоять весь спектакль, как каменный истукан.

Зато отсюда лучше всего просматривалась сцена, где разворачивалось действо. Актёры и актрисы в старомодных костюмах вели философские разговоры, расхаживая по авансцене. Все их движения и жесты были выверены до мелочей: они далеко не первый раз ставили «Чайку», чтобы ошибаться, забывать слова или спотыкаться на ровном месте.

Но сколько бы Паша ни смотрел на труппу из показа в показ, его не отпускало ощущение, что их игра напрочь лишена самоотдачи. Он слышал от Жени, что эту постановку театральные критики не любили: считали чрезмерно чопорной и выхолощенной.

По Пашкиному дилетантскому мнению, спектаклю и впрямь чего-то не хватало. Актёры играли идеально, так идеально, что зубы сводило от их размеренных пауз и отрепетированных интонаций, но при этом они не вкладывали собственные эмоции в роли. Лишь держали маски, которые были им назначены, а сами оставались эмоционально пусты. Словно куклы с намалёванными на лицах улыбками.

Осторожно и мягко ступая, Паша двинулся ближе к сцене, чтобы размять ноги и получше рассмотреть труппу. Он заметил, что вдоль рампы были расставлены напольные вентиляторы, которые, как и прожекторы, оказались направлены на актёров, развевая их волосы и одежду. Пашка слышал, что под софитами, да ещё и в костюмах, бывает чертовски жарко, а тут начальство великодушно позаботилось об исполнителях.

Взгляд его сместился чуть вправо, и театральный смотритель, к своему неудовольствию, внезапно увидел в середине третьего ряда партера одинокого зрителя. Некая женщина, закинув ногу на ногу, самозабвенно ела банан, наслаждаясь спектаклем. Задохнувшись от возмущения, Пашка стал пробираться к нарушительнице спокойствия, пригнувшись пониже.

По распоряжению художественного руководителя театра, первые пять рядов партера всегда должны были пустовать. На них не продавали билетов, бессовестно пересевших зрителей оттуда гоняли. Паша, конечно, считал это просто очередным маленьким бзиком руководства, но послушно делал то, что велели.

Когда до женщины оставалось пройти всего пару кресел, Пашка вдруг почуял не самый приятный запах, рассеянный в воздухе. Он был слабым, едва уловимым, но гадким. Как если бы где-то под креслом сдохла огромная помойная крыса и теперь разлагалась, невыносимо воняя.

— Извините, — стараясь не дышать носом, обратился Паша к одинокой зрительнице, надеясь, что эта вонь шла не от неё, — но в зрительном зале нельзя есть. И я попрошу вас немедленно вернуться на своё место. Эти ряды запрещено занимать…

Он оборвался на полуслове, когда женщина резко обернулась к нему, рассерженно сверкнув глазами, как дикая кошка. Её чёрные вьющиеся волосы взметнулись облаком живой тьмы.

— Мальчишка, — она длинным ногтем поманила его поближе и разгневанно зашептала на ухо, когда Паша наклонился: — Позволь мне самой решать, что можно, а что нет!

— Простите, но правила театра едины для всех…

— Ты что, совсем страх потерял? Или ослеп? Не видишь, кто перед тобой?!

Паша, сражённый злым тоном, отпрянул и внимательнее вгляделся в черты незнакомки. На сцене как раз сменилось место действия, прожекторы засияли ярче, и молодой человек, к своему ужасу, рассмотрел и бледное лицо с острым подбородком, и бездонно-чёрные очи. И, конечно, узнал их.

Когда он только поступил в театр, Женя первым делом сунула ему в руку телефон с открытой фотографией и сказала:

— Это Киреева Венера Осиповна. Худрук театра и его полновластная хозяйка, известный режиссёр. Чтоб знал её лицо, как своё собственное, понял? При встрече всегда здоровайся, будь вежлив, не перечь ни в коем случае.

С экрана смотрела властная черноволосая женщина лет сорока с печатью неумолимости на лице.

Потом ещё пару дней Женя вылавливала Пашку перед работой и строго спрашивала:

— Заболоцкий, как зовут худрука?

— Киреева Венера Осиповна! — рапортовал Паша, и менеджер, довольная результатами муштры, удалялась.

С тех самых пор нигде, кроме как на фотографии, Пашка и не видел этого самого худрука. А теперь вот она сидела прямо перед ним, дожёвывая банан и изничтожая взглядом мелкого служку, осмелившегося ей указывать.

— Простите, Венера Осиповна… Не разглядел вас…

— Пошёл вон! — презрительно выплюнула худрук.

Пашку как ветром сдуло. Он вернулся на прежнее место, к стеночке, и стоял обливаясь потом. Все мысли его были о том, что Женя по завершении спектакля оторвёт ему голову.

Во время антракта Венера оставила наблюдательный пост и проскользнула на сцену, скрывшись за кулисами. Напоследок она окинула сжавшегося Пашу цепким изучающим взглядом, словно бы отпечатывая в памяти каждую чёрточку его лица. В зал она больше не вернулась.

Стоило представлению закончиться, актёры вышли на поклон. Труппа быстро откланялась и испарилась. А все цветы, что им принесли зрители, так и остались лежать на краю авансцены нетронутыми. Позже их собрала Женя и куда-то унесла, но Пашка не успел заметить куда, поскольку убежал на помощь ребятам в гардеробе.

После спектакля там всегда творился форменный ад. В стремлении быстрее покинуть театр, люди превращались в недовольную алчущую стаю зверья. Ещё полчаса назад они с интеллигентным видом восседали в зрительном зале, а теперь неотвратимо теряли последние остатки человечности. Паша с другими капельдинерами метался по гардеробу, роняя чужие зонты, шляпки и шарфы, а народ, отделённый широкой стойкой, чуть ли не с рычанием их поторапливал.

— Да как вы несёте моё пальто! Оно же испачкается!

— Молодой человек! Молодо-ой челове-ек, вы дали мне не тот зонт! Разуйте глаза!

Вымотанный и взмокший, Паша только через четверть часа смог вздохнуть полной грудью и опуститься передохнуть на стул, когда в гардеробе почти не осталось вещей. Но тут же откуда-то подскочила Женя и взяла его за локоть:

— Заболоцкий, Венера Осиповна желает тебя видеть.

Похолодев до кончиков ногтей, Паша позволил менеджеру увлечь себя на третий этаж, в крыло административных помещений. А когда дверь кабинета захлопнулась за спиной, оставив его один на один с расхаживающей по комнате женщиной, Пашка окончательно струхнул. Хозяйка театра чующей кровь акулой сновала мимо рабочего стола, от окна к книжному шкафу и обратно, сложив руки на груди.

Всё свободное место в кабинете оказалось заставлено вазами со свежими цветами с представления, которые наполняли небольшую комнатку приторным сладковатым ароматом. От этого густого запаха у молодого человека слегка закружилась голова.

— Пришёл, мальчишка? — наконец обратила внимание Венера на испуганного Пашку у двери. Тон её был высокомерным, колючим. И это подстегнуло провинившегося студента излиться в потоке извинений прежде, чем начальница продолжила:

— Венера Осиповна, пожалуйста, простите меня. Я тут недолго работаю, видел вас впервые. Не узнал в темноте, не разглядел лица… Такого больше не повторится, обещаю!..

Женщина перестала расхаживать, остановилась и воззрилась на собеседника, вздёрнув тонкую чёрную бровь.

— Я тебя не для того позвала, чтобы отчитывать. Думаю, если не дурак, то выводы ты и сам уже сделал.

— А для чего тогда вы меня звали? — опешил Паша, сглотнув.

Липким клейстером молчание заполнило весь кабинет. Венера не торопилась с ответом. Не сводя с подчинённого пристального взгляда, эта эффектная женщина элегантно присела на край стола.

— Скажи, ты любишь театр?

— Мм, — замялся Пашка, подбирая формулировку получше, — думаю, что с недавних пор — да.

— Думаешь? А вот я точно знаю, что люблю. Театр — это вся моя жизнь. Я не мыслю своего существования без него. И в стремлении воплотить на сцене все те замыслы, что рождаются в моей голове, добиться высокой оценки публики и критиков, я готова трудиться без устали, идти на любые жертвы. Кажется ли тебе такой подход правильным? Разделяешь ли ты моё мнение?

— Наверное. Если это важно для вас. Простите, Венера Осиповна, но при чём тут я? Вы так и не сказали толком, зачем меня позвали.

Она лукаво сверкнула глазами, а потом произнесла, растягивая звуки:

— В антракте я хорошенько разглядела твоё лицо. Ты довольно смазлив, надо признать. — Голос её изменился, стал более снисходительным. — Ладный профиль, есть стать…

Паша не представлял, что на это ответить.

— Ты бы неплохо смотрелся на сцене, мальчишка.

Эта небрежно брошенная фраза просто сбила Пашку с ног, сразила наповал пушечным выстрелом.

— Ну что ты хлопаешь глазами? — усмехнулась начальница, поправляя чёрное платье, отороченное кружевами. — Я уже много лет руковожу театром, у меня богатый опыт. Я сразу вижу, кого стоит брать в труппу, а кого нет. Кто будет выгоднее смотреться на сцене.

— Но ведь я не актёр совсем… Никогда даже не пробовал. Я вообще на переводчика учусь…

— Я открою перед тобой двери в мир драматургии, поделюсь всеми секретами актёрского мастерства. Если театр для тебя — не пустой звук, и ты готов положить себя на алтарь величайшего из искусств ради воплощения режиссёрского замысла, моего замысла, то нам по пути.

— Не уверен, что нужен вам, — повторил Паша. — Это ведь надо тонны текста наизусть знать. А помимо этого, ещё и играть — жесты там, мимика, слёзы из глаз выдавливать…

— Это всё второстепенно. — Хозяйка хлестнула его холодом брошенной фразы.

— Это явно не моё, — покачал головой Паша.

— А ты подумай ещё раз, мальчишка. С твоим личиком ты станешь бриллиантом. Я ограню тебя, подберу нужную оправу. Будешь сиять под софитами. Неужели тебе этого никогда не хотелось? Приобщиться к вечному искусству? Стать его неотъемлемой частью?

Паша промолчал, чтобы не злить Венеру категоричным отказом.

— Давай поступим так. Я дам тебе время на раздумья. Вижу, что ты сейчас не в силах мыслить ясно. Но не тяни с ответом слишком долго. Иначе я приму решение за тебя.

Этой фразой она поставила жирную точку в их разговоре и непреклонно указала Паше на дверь. В коридор он вышел растерянный, ничего толком не понимающий и с чувством подступающей к горлу тошноты от запаха цветов, пропитавшего одежду насквозь.

Внизу уже всё убрали. Посетители покинули театр, гардероб опустел, а коллеги Пашки ушли переодеваться в отведённую им каморку. Только Женя, поглядывая на часы, дожидалась последнего сотрудника, устроившись на мягком пуфе.

— Ну наконец! — воскликнула она, заслышав шаги издалека. — Чего так долго, Заболоцкий? Рацию мне сдавай, а то я домой хочу.

— Я думал, Венера Осиповна меня отчитывать будет... — поделился собственными переживаниями Паша, протягиваю рацию. — А она предложила играть у неё в театре.

Брови менеджера взлетели на лоб.

— Правда?

— Угу.

— Это твой счастливый шанс на самом деле. Знаешь, полгода назад с нами тут работала девочка, Дианой звали. Так Венера Осиповна её тоже под своё крыло взяла.

— И как?

— Блистает теперь. Вон роль Нины Заречной в «Чайке» играет. Ну да ты сегодня её видел на сцене.

Паша вспомнил белокурую красавицу в белом платье, которая будто не ходила, а плавала по сцене с томным видом.

— Жалко только, что зазналась девочка, — неохотно призналась Женя. — Сразу, как взяли в труппу, перестала с нами всеми общаться. Как отрезало.

— А до этого?

— До этого была улыбчивой, дружелюбной, а потом вдруг стала надменной ледышкой. Я теперь её если случайно встречаю где-то в театре, то даже не здороваюсь… Да и она со мной…

Через мгновение, будто устыдившись несвойственной ей печали, менеджер передёрнула плечами и приняла обычный невозмутимый вид. Забрав рацию, она отпустила подчинённого домой, а сама растворилась в темноте неосвещённых коридоров.

На следующий вечер в театре опять давали «Чайку». Паше впервые стало казаться, что он не может смотреть на неё без тошноты. Это ощущение усиливалось ещё и из-за того, что его вновь поставили в партер, где распространялся сладковато-гниющий отвратительный запах неизвестного происхождения. Один из вентиляторов у края рампы вышел из строя, и эта вонь явственно тянула с театральных подмостков.

Паша её чувствовал, менеджер её чувствовала, зрители её чувствовали, недовольно обмахиваясь программками. Два ряда в партере пришлось рассадить в незанятые ложи бенуара в антракте.

Но больше запаха Пашу волновал пристальный взгляд Венеры, занявшей место в пустующем третьем ряду партера и наблюдавшей вовсе не за тем, что творилось на сцене, а за одиноким капельдинером, покорно стоявшим у стенки. Пашку очень нервировало внимание начальства — дышать и шевелиться он старался пореже.

Обдумывал ли он всерьёз её предложение о вступлении в труппу? Едва ли. Желание стать актёром никогда его не посещало, иначе он учился бы в ГИТИСе, а не на переводческом. Просто Паша надеялся, что через пару дней хозяйка театра забудет о его существовании, как было до этого, и всё вновь станет на свои места. Но, судя по взгляду, Венера не планировала ничего забывать. Кажется, мысленно она уже видела своего избранника на сцене.

После спектакля, когда зрители покинули здание театра, а гардероб опустел, Женя, взглянув на часы, строго приказала:

— Так. Даша с Максимом идут запирать двери бельэтажа и лож. Настя пересчитывает бинокли. Паша, ты закрываешь кресла чехлами.

Пашка поморщился от такого назначения. Работа не особенно трудная, но вот запах…

— Там в зале какие-то проблемы с вентиляцией, да? — обратил он на себя внимание менеджера. — Просто эта вонь, которая сегодня стояла весь вечер, жуткая была.

— Там всегда так. Иногда сильнее, иногда слабее, — пожав плечами и не дав никакого вразумительного ответа, Женя отправила Пашу в партер с ключом.

Он забрал из подсобки груду струящегося атласа, длинные полотна ткани, которыми следовало накрыть кресла от пыли. В тишине и полумраке безлюдного зала, он медленно шагал по рядам, укутывая сиденья. Ткань с шуршанием скользила по спинкам, растекалась блестящими волнами. Но чем ближе Паша подступал к сцене, тем отчётливее он различал какие-то посторонние звуки за плотным театральным занавесом.

Оставив ткань не расправленной до конца, молодой человек на цыпочках подкрался к самому краю сцены. Тихонько поднялся по лесенке и прильнул всем телом к занавесу.

— Если бы вы знали, как я несчастлив! — раздался вдруг голос по ту сторону.

Паша испуганно отпрянул, но через мгновение до него донеслось безумное бормотание:

— …страшно, невероятно… уже считаете меня заурядным, ничтожным, каких много... У меня в мозгу точно гвоздь, будь он проклят вместе с моим самолюбием, которое сосёт мою кровь, сосёт, как змея...

Наконец до Паши дошло, что этот текст он прежде неоднократно слышал со сцены. Треплев, один из персонажей «Чайки», произносил нечто подобное во втором действии. Значит, просто какой-то актёр решил в неурочный час порепетировать?

Раздался глубокий сиплый хрип, затем шуршание, грохот досок. Такого Пашка точно не помнил в постановке.

На свой страх и риск он слегка отодвинул ткань, чтобы заглянуть в щёлку. И чуть не задохнулся от удушающей волны вони, хлынувшей в ноздри и выбившей весь воздух из лёгких. Чудом не закашлявшись, Паша сквозь слёзы осмотрел кусочек сцены, что ему открылся.

Посередине, под грудой обвалившихся декораций, корчился человек. Паша узнал его. Это был тот самый исполнитель роли Треплева, относительно молодой парень с хорошей фигурой. Но теперь с ним что-то было не так: на лице остался театральный грим, который смазался, обнажив маслянисто-жёлтую кожу, остекленевшие глаза косили в разные стороны, костюм изорвался. А рухнувшая на него балка повредила левую ногу — колено неестественно выгнулось назад.

Первым порывом Паши было броситься на помощь. Он сдержался, потому что услышал из-за кулис приближающийся стук каблуков. Венера вырвалась из темноты и замерла на месте, чтобы в следующий миг разразиться бранью:

— Чёртова рухлядь! — воскликнула она. — Что ты натворил?! Нескладный урод!

— …ничтожным, каких много... У меня в мозгу точно гвоздь… — как заведённый повторял актёр, даже головы не повернув в сторону хозяйки.

Паша забыл, как дышать. Теперь он ни за что в жизни бы не пошевелился, чтобы себя не выдать. Венера явно была не в духе из-за несчастного случая, а сорваться могла на бедном студенте.

Она принялась в одиночку разбирать завалы декораций под монотонный бубнёж актёра, словно в одночасье повредившегося рассудком.

— Ещё и головой приложился! — с мрачной злобой выплюнула женщина и рывком попыталась поднять пострадавшего на ноги. Что-то со смачным звуком хрустнуло, и актёр повалился на пол как подкошенный. Из левой штанины выпала оторванная нога ниже колена с белеющим суставом.

Паша подумал, что его вывернет в то же мгновение, но тошнота отступила, стоило в голове промелькнуть пугающей мысли. Крови не было.

Обтянутая тёмно-жёлтой кожей конечность покоилась на полу, и ни единой капли крови не сочилось ни из чудовищной раны, ни из оторванной ноги.

— Дрянь! — в отчаянии завопила Венера. — Безногий и безмозглый теперь! Мусор.

Наклонившись, она подняла отделённую ногу и внимательно её осмотрела.

— Не восстановить. Чёрт… — Явственно скрипнув зубами, хозяйка кинула конечность актёру, как обглоданную кость жалкому псу. — Придётся искать тебе замену. И срочно.

Развернувшись, она решительно шагнула за кулисы, с презрением бросив напоследок:

— Сам доползёшь до комнаты отдыха.

Венеры и след простыл, а изувеченный актёр, бурча одно и то же, на локтях пополз прочь. Пашка дождался, пока тот немного отдалится, и затем сошёл со сцены обратно в партер. Бесшумно он выбрался из зала, заперев за собой дверь.

В здании никого не осталось из работников, свет почти нигде не горел. Паша на ощупь переоделся, всё ещё глубоко потрясённый увиденным, через чёрный ход покинул театр и пошёл к метро. Ему проще было поверить, что случившееся сон. Потому что в реальности люди истекали кровью, когда у них отрывались конечности. Потому что в реальности люди стонали от боли при травме, а не продолжали повторять заученную роль.

А ещё был этот пугающий белый грим, бестолковый косой взгляд. И запах.

Эту ночь Паша спал тревожно, ворочался до самого утра под храп соседей по комнате. На учёбе он всё прослушал, пребывая в тумане собственных мыслей, а на работу поехал по привычке, осознав это только в тот момент, когда переступил порог каморки, где переодевались в форму коллеги.

Едва он развернулся, чтобы успеть незамеченным сбежать, дорогу ему преградила Женя.

— Ты чего так поздно, Заболоцкий? Хочешь штраф за опоздание получить? Ну так я выпишу, ты не переживай. — Паша рта раскрыть не успел, как менеджер продолжила: — Быстро переодевайся и на гардероб. У нас тут всё кувырком. Венера Осиповна вчера прислала распоряжение, что сегодня вместо «Чайки» показываем «Медею». Кто-то из актёров заболел, замены нет. С утра толпы недовольных сдают билеты в кассах, а оставшимся гостям, кто придёт, мы весь вечер будем объяснять, почему так вышло. Так что быстрее, быстрее!

Женя оказалась совершенно права в своих догадках. Весь вечер Паша, как и остальные ребята, пояснял зрителям, почему заменили спектакль. Но, судя по всему, настоящую правду никто, кроме него и Венеры, не знал. И молодой человек откровенно боялся с кем-то заговорить о том, что он видел. Не поймут. Не услышат. Не воспримут всерьёз.

Нужно было увольняться ко всем чертям из этого театра и держаться подальше от Венеры — вот и всё, что Паша решил к тому моменту, как очередной спектакль отгремел и капельдинеры проводили всех гостей до последнего. Он уже набрал воздуха в грудь, чтобы сообщить о принятом решении менеджеру, когда та, выудив из кармана связку ключей, пихнула их Паше и попросила перенести сломанный стул из гардероба на цокольный этаж.

— Спускаешься и сразу налево, последняя дверь, маленький ключ, — проинформировала она Пашу на ходу, активно собираясь. — Там склад всякого хлама. Когда отнесёшь, то оставь ключи в нашей раздевалке. Завтра заберу. А то мне пора бежать.

Так, спихнув обязанности на Пашку, она легко упорхнула из театра в компании остальных ребят. Коря себя за покорность, Паше пришлось взять стул и нести его на нулевой этаж. Но он мысленно пообещал, что завтра с утра напишет Жене об уходе. Больше тянуть не станет.

Спускаясь по ступеням на цокольный этаж, первым он ощутил прикосновение холода. Внизу было темно и стыло, несколько тусклых люминесцентных ламп на потолке рассеивали тьму. Но ровно настолько, чтобы было видно заставленный объёмными декорациями и афишами коридор.

Паша преодолел все ступени и замер, вращая головой и силясь вспомнить, куда сказала идти Женя. До конца направо или налево? Кажется, всё же направо. Да, точно.

Подняв стул повыше, чтобы не царапать ножками пол, он протиснулся мимо груды театрального барахла, добрался до последней двери, оказавшейся полностью металлической. На этаже стояло такое бархатистое таинственное безмолвие, что Паша невольно старался вести себя тише. Но когда он загремел ключами, этот противный звон разрушил всю атмосферу, и темнота вокруг недовольно заворочалась.

Маленький ключ не подошёл, но когда Пашка случайно дёрнул неожиданно холодную ручку, незапертая дверь вдруг послушно распахнулась перед ним, заскрипев петлями. Из тёмной комнаты в лицо Паше дохнуло знакомым зловонием и пробирающей до костей прохладой. Оставив ключи на стуле, он поспешил рукой нащупать выключатель на стене.

Кнопка обожгла пальцы осколком льда. Щелчок. Бледно-голубой свет вспыхнул на потолке.

В идеально квадратной комнате в абсолютном молчании стояли актёры театральной труппы, расставленные ровными рядами, будто шахматные фигуры на доске. Их остекленевшие глаза были распахнуты, взор устремлён прямо перед собой. Пашка отступил, когда подумал, что они пялятся на него, возмутителя спокойствия. Но нет. Они смотрели и не видели.

Густо покрытые гримом лица не выражали совершенно никаких эмоций. Затянутые в театральные костюмы, эти похожие на кукол актёры смиренно ожидали следующего спектакля. Никто из них не шелохнулся, стоило Паше открыть дверь, никто не сказал ни слова. Они не дышали.

И одуряюще тошнотворная вонь шла от этих людей, оставленных стоять в комнате без окон и света, в сухой прохладе тёмного плена.

Чуть дальше, за спинами безмолвствующих актёров, Паша разглядел нечто более жуткое: гору человеческих останков. Изломанные лишённые отдельных конечностей трупы тихо догнивали у задней стенки, и эта объёмная смрадная куча почти касалась потолка. А у самого её подножия валялся одноногий актёр, которого ещё вчера Паша видел на сцене под грудой обломков. Теперь его место было среди мусора, как и сказала Венера.

— Тело без души гниёт, — раздался внезапно из-за спины Паши вкрадчивый, сочащийся надменностью голос.

Он резко обернулся, чтобы увидеть, как из темноты коридора к нему медленно ступала Венера. Грива её чёрных волос клубилась, колыхалась юбка платья, словно тьма только что выпустила её из своих объятий, но тени ещё тянули незримые длани к женской фигурке, лаская силуэт.

Впервые Паше почудилось нечто потустороннее в облике хозяйки.

— И как бы я ни пыталась замедлить этот процесс всеми доступными мне средствами, ни бальзамирование, ни поддерживаемая температура и влажность не позволяют моим актёрам играть достаточно долго. Я вынуждена постоянно искать новые кадры.

— В-вы… Вы! — запнувшись воскликнул Паша. — Вы превратили людей в ходячие трупы?! И играете ими, как марионетками, на сцене?!

У него в голове никак не укладывалось увиденное.

— Я позволила этим бездарных актёришкам стать частью моего бессмертного искусства! — чуть повысив голос, ответила женщина. Она прошла мимо Пашки, прижавшегося к стене в испуге, и перешагнула порог комнаты отдыха. — Знаешь ли ты, какими жалкими они были до того, как я дала им шанс? Они забывали текст, болели, падали на сцене, напивались, не могли достойно сыграть ключевые роли… Теперь это лучшие актёры на свете. Они безупречны, покорны. Они полностью подчинены мне, они не ошибаются и не устают.

С необычайной лаской она коснулась кончиками ногтей лица ближайшей актрисы.

— Но ведь это были живые люди… — проблеял Паша.

Венера развернулась к нему, как чёрная пантера, одним хищным слитным движением.

— Живые люди не способны воплотить на сцене мой замысел так, как нужно. А вот те, у кого я забрала душу, — вполне. — Уголки её губ дрогнули в слабой улыбке, и Пашка был готов поклясться, что заметил раздвоенный змеиный язык, на миг выскользнувший у неё изо рта и сразу втянувшийся обратно. — Великое искусство требует великих жертв. Я свою жертву принесла давным-давно. Ты тоже должен отринуть всё лишнее, чтобы примкнуть к труппе.

— Я-я не хочу! — выставил перед собой руки Паша.

— Теперь твоё мнение ничего не значит. Мне нужна достойная замена для роли Треплева. И ты идеально подходишь. Я ведь обещала, что сделаю из тебя огранённый бриллиант, мальчишка? Твоё милое личико привлечёт к моей постановке новых зрителей, выведет её на иной уровень популярности. И тогда критики наконец по достоинству оценят мою работу…

Паша понял, что больше медлить нельзя. Пробудившийся здравый смысл подстегнул его, он оторвался от стены и побежал прочь, петляя по коридору, как загнанный заяц. Надо было убираться ко всем чертям из этого проклятого театра ещё вчера, когда он увидел оторванную ногу у актёра. Теперь это промедление дорого ему обойдётся.

— Догнать и схватить, — послышался из-за спины отчётливый приказ Венеры.

Обернувшись на миг, Пашка успел заметить, как вся труппа покинула отведённую им комнату отдыха и устремилась в погоню. Их белые загримированные лица то возникали в слабом ореоле люминесцентных ламп вереницами безжизненных масок, то вновь исчезали в полумраке коридора, поглощённые тенями.

Толпа живых мертвецов по пятам следовала за Пашей, постепенно ускоряя ход.

Он птицей взлетел по лестнице, задыхаясь от охватившего его ужаса. Первой мыслью было броситься к парадному входу, расположенному поблизости. К счастью, Паша вовремя вспомнил, что Женя запирала эти двери сразу, стоило последнему зрителю покинуть театр. Оставался лишь чёрный выход, которым все работники обычно и пользовались.

Рванув в нужную сторону, Паша прислушивался к рокоту собственного сердца в груди и нестройному топоту пары десятков ног за спиной. Они настигали его с сумасшедшей скоростью, ведь у мертвецов не ныли мышцы, не стучала в висках кровь и не сжимались болезненно лёгкие от бега, в отличие от Паши.

Он свернул в узкий коридор, за которым ждала желанная дверца, ведущая к свободе. Преодолев это расстояние в считанные секунды, Пашка схватился за ручку, но дверь глухо дрогнула и не открылась. Холодный пот заструился по спине молодого человека, когда он понял, что оказался заперт в здании театра с толпой бездушных мертвецов и их жестокой хозяйкой.

Это промедление, лишние секунды, потраченные на осознание, чуть не стали роковыми. Со спины к Паше подобрались те из покойников, что опередили остальных. Холодные пальцы впились в плечо беглеца, без труда вспарывая кожу и проникая ногтями в мясо.

Паша заорал от боли и крутанулся вокруг оси. Схватившая его рука актёра с сухим хрустом вышла из сустава и безжизненно обмякла в рукаве старомодного пиджака, соскользнув с плеча Пашки. Он сразу оттолкнул второго мертвеца, освобождая проход, и кинулся прочь от чёрного выхода, куда прибывало всё больше и больше ходячих трупов.

Плутая по неосвещённым знакомым коридорам театра, Паша не представлял, где бы мог спрятаться хоть на время, чтобы перевести дух. Его постоянно кто-то настигал. Одна не в меру ретивая покойница поймала беглеца на лестнице, в прыжке схватив за щиколотку. Он рухнул на ступени, чудом не сломав нос. Обернувшись, Пашка разглядел обрамлённое светлыми волосами личико девушки, на котором застыло вечное выражение безразличия.

— Диана! — вспомнил её имя Паша, пытаясь высвободить ногу. — Диана, не подчиняйся ей! Пусти меня!

Но бездушный мертвец слушался лишь того, в чьих руках была заключена его украденная душа.

Паше пришлось переступить через все свои рыцарские принципы и второй ногой ударить девушку по лицу. Её голова дёрнулась, как на шарнирах, а из глазниц на ступеньки выпали два гладких стеклянных шарика. Диана медленно повернула голову прямо, блеснув чернотой пустых глазниц, давно лишённых сгнивших очей. Очевидно, отсутствие зрения ничуть ей не мешало.

Паше пришлось бить её по запястью до тех пор, пока истлевшая конечность не развалилась, распавшись лохмотьями пергаментно-жёлтой кожи, костей и грязно-бурого мяса. Едва гнилая плоть отпала, он смог освободиться и ринулся на второй этаж, надеясь там скрыться от преследователей.

Утратив надежду, он метался по коридорам и просторным холлам, то и дело слыша за спиной шаги. Не было надёжного укрытия, где он мог отсидеться. Следовало выбираться любым возможным способом, пока у него ещё были силы. Но все пути на первый этаж оказались отрезаны — на лестницах блуждали рассеянные забальзамированные актёры.

Пашка тряхнул пыльные портьеры, закрывавшие окна в фойе на втором этаже, чтобы выглянуть наружу и посмотреть, далеко ли было до земли. Выходило прилично, но выбирать не приходилось. Подобрав ближайший горшок с декоративным цветком, он бросил его в одну из нижних секций окна, разделённого на равные прямоугольники.

Стекло с жалобным звоном рассыпалось осколками, усеяв весь пол. Этот громкий звук непременно привлёк нежеланное внимание, так что Паша поторопился. Сорвав портьеру с карниза и обмотав ей руку, он быстро расчистил проход от торчащих осколков и намеревался уже прыгнуть во мрак ночи, когда его немилосердно схватила за волосы чья-то рука, царапнув длинными когтями кожу.

— Думал улизнуть от меня? — прошипела на ухо Паше Венера, оттягивая его голову назад. Он почувствовал на мочке легчайшее прикосновение змеиного языка.

— Я здесь не останусь! Пустите!

— Поздно! Я выбрала тебя! Ты отдашь душу мне и моему театру!

Тени вокруг стали сгущаться, становясь всё плотнее и тяжелее.

— Ни за что! — рявкнул Паша, пытаясь вырваться. — Я не стану частью такого искусства! Никто и ничто не спасёт ваш театр и унылые постановки! Они бездушны, как и вы, как и вся ваша труппа!..

Венера замерла, глубоко уязвлённая его словами, и Паша воспользовался возможностью. Он нырнул вперёд, в пролом окна, оставив в руках режиссёра приличный клок волос. Но эта боль была пустяком в сравнении с тем, что его лицо наконец овеял благодатный свежий воздух. Вокруг больше не было никакой тошнотворной мертвецкой вони.

Приземлился Пашка криво, сделав вынужденный перекат, но всё равно подвернул ногу и изгваздался в уличной грязи. Он торопливо похромал прочь от театра, как можно дальше от него. А раскалённый взгляд Венеры, наблюдавшей за упущенной добычей через окно, жёг ему спину.

Прошло целых три месяца с тех самых пор, как Паша бросил университет и вернулся в родной захолустный город, из которого он некогда вырвался с большой радостью. Конечно, родители были счастливы, что сын вновь возвратился в семью, хотя и не знали причины.

Мать винила во всём сумасшедший ритм большого города, подкосивший её мальчика. Она давно твердила сыну, что в мегаполисах люди чёрствы, бессердечны, они привыкли идти по головам ради достижения своих целей. И, чтобы пробиться там, нужно соответствовать стандартам, тоже обладать толикой беспринципности. У Пашки, по мнению мамы, был слишком мягкий характер для такого, не пробивной.

Он с родительницей не спорил. Конечно, упущенные возможности отдавали горечью на корне языка, но Паша ни за что в жизни бы не вернулся туда, где его могла настигнуть хозяйка театра бездушных. Здесь, на отшибе жизни, он был в безопасности.

Потихоньку Пашка обустроился, стал подрабатывать репетитором, преподавая школьникам иностранные языки. В свободное время рубился в любимые компьютерные игры. С искусством и театром он решительно завязал, оставив это в прошлом.

Особенно Паша старался не вспоминать о жуткой ночи, проведённой с мертвецами, никому об этом не рассказывал. Но изредка в кошмарах его навещал окутанный мраком облик Венеры, простирающей к нему чёрные щупальца тьмы. И тогда он просыпался в поту, ощущая на лице зыбкие отголоски прикосновений змеиного языка.

Со старыми друзьями и коллегами Паша не общался. Они до обидного быстро вычеркнули его из своей жизни. Только однажды бывший сосед по комнате вдруг написал, что к ним в общежитие заглядывала не так давно какая-то молодая девушка, представилась Пашиной начальницей, интересовалась, куда он делся. И узнав, что с концами уехал из города, быстро ушла.

В один из дней Паша возвращался домой от ученика. Стояла хорошая погода, по улицам в потоке транспорта медленно ползали троллейбусы, цепляясь рогами за провода, и молодой человек терпеливо дожидался нужного номера на остановке, когда его внимание привлекла яркая афишная тумба, установленная возле киоска с прессой.

Полностью обклеенная плакатами и рекламой музыкальных концертов, эта тумба не вызвала бы интереса у Паши, если бы не одна свежая афиша, располагавшаяся поверх остальных.

Не поверив собственным глазам и сделав несколько робких шагов вперёд, Паша воззрился на новенький плакат и напечатанный на нём крупным шрифтом текст:

ГАСТРОЛИ

ведущего российского театра под руководством Венеры Киреевой

• * * * *

На сцене городского драматического театра состоится показ

спектакля по пьесе А. П. Чехова

«Чайка»

Роль Треплева исполняет Павел Заболоцкий

1 Здесь и далее цитаты из пьесы А. П. Чехова «Чайка».

Еще одна ночь

Свет раздражал. Косые лучи уличных фонарей, падавшие на дорогу, заставляли Виктора болезненно морщиться и отводить глаза. Голова раскалывалась даже от мимолётного взгляда на этот чудовищно яркий свет.Виктор брёл по трассе уже несколько часов и старательно обходил по обочине все световые круги, что ему попадались. Ему не пришлось бы так страдать, если бы в этот неурочный час его согласилась подобрать хотя бы одна попутка. Вот только машин, как назло, было мало, и ни одна из них не желала посреди ночи останавливаться возле странного одинокого человека, у которого уже ноги заплетались от долгой ходьбы.

Виктор надеялся лишь на то, что на обратном пути ему всё же посчастливитсяпогреться у кого-нибудь в салоне, но пока что он предпочитал даже не думать, что будет, если назад тоже придётся идти пешком. В конце концов, последнее время ему обыкновенно везло на добрых водителей. И только сегодня удача почему-то отвернулась от него.

Мимо с гулом промчалась очередная машина, и Виктор даже не успел поднять руку, чтобы попробовать её остановить. Он лишь поджал свои сухие губы и проводил автомобиль, разгонявший мрак светом фар, тяжёлым взглядом. А ведь когда Виктор ещё сам водил машину, то всегда старался помогать голосующим у дороги. Частенько даже денег не брал. Просто по доброте душевной подвозил старушек, возвращавшихся с дачи, походников и грибников, вышедших к трассе. Ничего сложного в этом не было, и в те времена Виктор ещё даже мнил себя хорошим человеком, который совершал благие поступки. А сейчас он был уже не уверен, что по-прежнему в нём остались хотя бы крупицы человеколюбия. Жизнь научила его, что всё не то, чем кажется, что твоё отношение к людям вовсе не определяет их отношение к тебе.

Поднялся сильный ветер. Бешеные порывы налетели со стороны леса, тянувшегося вдоль обочины, и заставили Виктора пошатнуться. Из темноты чащи донёсся протяжный скрип деревьев, гнувшихся под хлёсткими ударами ветра, и было что-то жуткое в этой пронзительной ночной песне. Через четверть часа звёзды на небе заволокло тучами. Виктор с досадой подумал, что надвигающийся ливень застанет его в дороге. Ещё не хватало только насквозь вымокнуть и в таком неприглядном виде явиться к собственной жене.

Но то ли небеса услышали Виктора, то ли он сам неосознанно ускорил шаг, однако вскоре впереди уже показалась старая заправка у мотеля, а дождя всё не было. Под боком у придорожной гостиницы раскинулась большая стоянка, где любили отдыхать дальнобойщики, бороздившие просторы страны на своих верных фурах. В дальней же части находился стихийно организованный кемпинг для автодомов и трейлеров. Их там было не больше десятка: в основном – древние разваливающиеся прицепы и автомобили, которые уже больше никогда не будут на ходу. Даже если бы их хозяева захотели перебраться из этой глуши куда-нибудь поближе к городу, то им не удалось бы даже на метрсдвинуть с места свои ржавые дома. Но вряд ли здесь был хоть кто-нибудь, кто желал отсюда уехать. В этот захолустный уголок и без того стекались люди, которым уже нечего было терять, у которых не было ни квартир, ни планов на жизнь. Здесь, в последней обители, они просто существовали сами по себе, прожигая год за годом до самой смерти.

Виктор тут раньше жил сам, так что он знал, о чём говорил. Когда-то и ему вместе с молодой женой пришлось перебраться в старом отцовском фургоне на это кладбище ржавых автодомов и загубленных жизней просто потому, что им больше некуда было податься. Сперва Виктор ещё продолжал ездить на своей побитой легковушке в город на заработки, но потом бензин стал дороже, дорога начала изматывать… И в один из дней, вновь совершенно не выспавшись, он задремал за рулём, вылетел на своей машине на встречную полосу и столкнулся с фурой, перевозившей какие-то запчасти. От его легковушки не осталось ничего, да и он сам уцелел лишь частично – правую руку ампутировали почти полностью.

Не имея больше ни автомобиля, ни средств, ни рабочей руки, Виктор прочно прописался на кемпинге, хоть первое время он с женой и тешил себя мыслью вырваться оттуда. Но, чем сильнее они барахтались, тем глубже увязали. И вот уже их сосед, немолодой Арсений– алкоголик, страдавший вспышками гнева и половину жизни проведший за решёткой, стал казаться не таким уж и дурным человеком. И располневшая проститутка Лена, приторговывавшая наркотиками в мотеле и водившая в свой скрипучий тесный трейлер дальнобойщиков каждую ночь, подружилась с женой Виктора. Все эти опустившиеся люди, обитавшие на кемпинге, перестали быть чужими.

Пенсия по инвалидности позволяла Виктору с супругой кое-как существовать, хотя, конечно, для двух человек она была маловата. Но так прошло несколько лет, всё вокруг стало привычным. И ежевечерние посиделки с соседями возле зажжённой бочки, и прослушивание футбольных матчей по радио, и отсутствие нормального туалета. Но, видимо, так казалось только Виктору. Потому что однажды он застал свою жену, маленькую и хрупкую Надежду, за глотанием горсти маленьких ярких таблеток перед сном.

– Это помогает мне заснуть и видеть хорошие сны! – попыталась оправдаться она, так и не признавшись, откуда и на какие деньги их взяла.

– Эта дрянь тебя погубит! Надя! Не смей их принимать!

– Меня погубит жизнь в этом кемпинге, в этом отвратительном гнилом болоте! А таблетки хотя бы помогают забыться на время, отвлечься от этой удушающей вони, постоянно стоящей в трейлере, от засилья тараканов у нас в шкафчиках и вечной нехватки денег!

Виктор проглотил упрёк жены и пообещал ей найти в ближайшее время хоть какую-нибудь работу. Но никому не нужен был инвалид без руки и машины. Если и удавалось где-то получить несколько тысяч, то Надя сразу же их отбирала у мужа, а в глазах её на миг появлялись проблески радости. Так прошло ещё немного времени. Виктор был уверен, что Надя плотно подсела на наркотики, сколько бы он ни уверял её, что это самый худший путь из всех, что она могла выбрать. Но жена его больше не слушала. Яркие таблетки стали её лучшими друзьями и избавлением от всех бед. Но чем больше она их принимала, тем чаще Виктор стал замечать скверное настроение, которое сопровождало Надю в те краткие моменты, когда у неё больше не оставалось экстази. Она кричала, ненавидела весь мир вокруг, ревела в подушку, накрывшись одеялом и подолгу отказывалась выходить из дома.

А в один из вечеров, когда Виктор в который раз предложил ей заняться любовью, чтобы отвлечь от безрадостных мыслей и доставить ей удовольствие, Надя с неожиданной яростью бросилась на него с кулаками.

– Ты меня совсем не понимаешь! Ты никогда меня не понимал! Будь ты проклят с этим своим замужеством! Если бы я не вышла за тебя замуж тогда, то у меня всё было бы хорошо! Это ты во всём виноват! Урод! Калека! Безработное чмо без копейки за душой! Из-за тебя моя жизнь превратилась в ночной кошмар!

У Виктора болезненно сжималось сердце от всех этих жестоких слов, но он всё терпел, пытался успокоить жену, обнять её. Надя вырывалась с упорством загнанного в угол зверя.

– Я не хочу тебя видеть! Никогда! Мне тошно только от одного твоего вида! Проваливай отсюда и никогда не возвращайся! Ты мне не муж больше!

Ей всё же удалось вытолкать Виктора за дверь трейлера, перебудив при этом всех соседей. И в эту ночь, лишь бы дать себе и Наде хотя бы немного времени отдохнуть и осмыслить всё произошедшее, Виктор ушёл. Он просто бродил по пустынной округе, шагал вдоль трассы до тех пор, пока не рассвело. И думал над тем, что же он сделал неправильно в своей жизни.

На следующий день они с Надей помирились, хоть Виктор и видел, что это было лишь временной передышкой. До тех пор, пока у его жены снова не закончатся таблетки. Он даже стал прятать от неё деньги, но она раз за разом находила их, а потом и вовсе стала сама получать за него пенсию, раз в месяц катаясь в город на попутках. Это было ещё одной темой для их последующих ссор, которые теперь стали случаться практически через день. Сколько раз Виктору приходилось посреди ночи уходить из фургона, блуждать по мраку, наблюдать за вспышками фар нёсшихся по трассе автомобилей – не сосчитать.

И вот он вновь пришёл к двери трейлера. Теперь назвать его домом язык не поворачивался, но Виктор всё равно привычно постучал костяшками левой руки по металлической обшивке.

– Надя. Открой. Это я.

За дверью стояла оглушительная тишина. Где-то далеко за пределами кемпинга было слышно, как в траве пели сверчки, а со стороны трассы доносился гул проносившихся мимо машин.

– Надя. Впусти меня.

Внутри послышалась возня, что-то грохнулось на пол, а после плачущий голос жены слабо ответил:

– Уходи. Прошу, уйди.

«Опять плачет», – подумал Виктор. – «Значит, уже все деньги с пенсии кончились».

– Открой дверь.

– Не буду. Убирайся отсюда.

Виктор продолжил стучать. Он так и стоял, прислонившись лбом к двери, настукивал костяшками по металлу. Жена ему больше не отвечала, будто игнорируя.

Через минуту в небесах громыхнуло, а на землю стал крапать дождь.

«Значит, не сегодня», – смиренно решил Виктор, развернулся и побрёл обратно к трассе, чувствуя, как медленно пропитывается его одежда влагой. А ливень всё набирал и набирал обороты. Вскоре небеса окончательно прохудились и сплошной поток воды обрушился на землю.

Машин на дороге стало ещё меньше. Иногда свет фар выделял однорукую фигуру, бредущую по обочине, но Виктор уже даже не оборачивался и не пытался кого-нибудь остановить. Тем удивительнее для него было, когда одна из машин вдруг замедлила ход и притормозила совсем рядом.

– Эй, мужик! Запрыгивай!

Виктор сперва даже не поверил своему счастью. Так и замер, как истукан, боясь пошевелиться и спугнуть удачу.

– Ну, чего встал? Садись назад! – повторил голос из машины. – В такую непогоду ночью бродить по дороге опасно! Ещё налетит кто сослепу!

Быстро распахнув дверь, Виктор нырнул в приятное тепло салона, даже не скинув капюшон с головы. Внутри было темно – только светился зелёными цифрами экран магнитолы, но попутчиков точно было двое: массивный водитель с серьгой в ухе и его щуплый товарищ на пассажирском месте, который сразу же повернулся к новоприбывшему.

– Тебе куда надо? – поинтересовался он, сверкая в темноте глазами. Лиц совсем не было видно.

– Прямо, – хрипло выдохнул Виктор, растёкшийся по мягким задним сиденьям.

– Все тропы судьбы ведут вперёд, и не нам решать, какую выбрать, да? – усмехнулся мужчина и дал сигнал водителю, чтобы тот ехал дальше. – Есть что-то романтичное в таком подходе к жизни! А я всегда склоняю голову перед романтиками и мечтателями!.. Ох! Фу! Ну и запашок от тебя, мужик! Ты мусорщиком что ли работаешь? Или ассенизатором?

Виктор ничего не стал отвечать на такую неприкрытую грубость. И, как выяснил уже через минуту, поступил верно, поскольку худощавый попутчик оказался не в меру болтливым человеком. Он задавал вопросы вовсе не для того, чтобы услышать на них ответы, а чтобы дать свободу своему длинному языку. Так что Виктор просто молча сидел на месте, как и водитель, и пропускал мимо ушей всё, о чём последующие полчаса говорил худой тип. А тот не замолкал ни на минуту.

Отогревшись и частично обсохнув, Виктор почувствовал, как ему захотелось есть. И это было неудивительно. До рассвета едва ли оставалось много времени, а у него почти сутки ничего во рту не было.

– Ты уверен в этом...? – неожиданно хрипловатым басом спросил грузный водитель, едва его приятель взял паузу в своей болтовне.

– Да что тут думать, – вдруг вмиг посерьёзневшим тоном откликнулся тот. – Берём. Останови вон там.

Виктор неосознанно напрягся. Машина резко свернула с трассы на едва заметную в темноте колею, уводившую в чёрный лес. Колёса месили грязь, ливень настукивал по крыше, пока автомобиль мчался куда-то вглубь чащи. Едва позади перестала виднеться дорога, водитель остановил машину и заглушил двигатель. Вместе с приятелем он выбрался под дождь и распахнул заднюю дверь.

– Не рыпайся! – предупредил Виктора амбал с серьгой в ухе и схватил его за шиворот, выволакивая наружу.

– Чёрт! Ты глянь, безрукий попался! Вот же засада! Теперь мы за него куда меньше выручим! – возмутился худой тип.

Виктора бросили на сырую землю и принялись разглядывать, как дарёного коня.

– И что делать? Не будем его брать? – почесав голову, спросил водитель.

– Ещё чего! Он уже наш! Завтра просто опять кого-нибудь тут поймаем для Николаича. Хорошая трасса… И лучше если бабу найдём – он за них всегда больше платит…

– Это потому, что он говорит, ими всегда попользоваться можно, прежде чем разбирать на органы, – хохотнул амбал.

– Ну всё. Хватит терять время. Глуши его и поехали, – приказал худой, а после повернулся уже к Виктору: – Прости, что так сложилось. Видимо, такова твоя судьба, мужик.

Водитель замахнулся крепким кулаком и обрушил его на голову Виктора. Затрещали шейные позвонки, лопнула кожа под волосяным покровом, но Виктор так и остался в сознании.

– Ты чего так слабо ударил?! – возмутился приятель амбала. – Давай ещё раз! И не жалей силы!

– Да я старался!

Ещё один удар по голове, ничуть не слабее прошлого. Виктора прижало к влажной земле, но он почти сразу же поднялся на руке и выжидательно уставился на своих обидчиков. Водитель разъярился не на шутку, он шагнул ближе и схватил Виктора за грудки, приподнимая его в воздух.

– Да ты кто, чёрт возьми, такой?! Супермен что ли?! – всматриваясь в вымазанное в грязи лицо Виктора кричал амбал, а рядом, недовольно причитая, крутился его щуплый напарник.

Голод скрутил живот Виктора стальной хваткой. Прежде чем он сам что-то успел осознать, частокол его острых зубов уже показался из-под губ и впился прямо в любезно подставленную руку водителя. Тот зашёлся в оглушительном крике и попытался стряхнуть с себя неудавшуюся жертву, но Виктор не разжимал челюсти. Он медленно перебирал зубами, размалывая плоть и кости, с наслаждением проглатывая куски мяса и потягивая горячую кровь. А когда водитель, вопивший от ужаса и боли, упал на колени, Виктор уже вонзил зубы и когти левой руки в его горло, жадно насыщаясь.

– Отпусти его, ты, чудовище! – заоралхудощавый тип, размахнувшись вытащенным из багажника топором, и обрушил лезвие на открытую спину противника.

Брызги крови Виктора веером разлетелись по сторонам, и часть из них сразу же попала наатаковавшего. Его кожа мгновенно вскипела и пошла отвратительного вида пузырями, которые лопались на глазах. Худой тип выронил своё орудие и визгливо закричал, пытаясь ногтями содрать с себя гнилостные наросты. Но ему уже ничего не могло помочь, как и его дружку, из которого стремительно вытекала жизнь.

Водитель хрипел, закатывая глаза, пока Виктор с наслаждением смаковал кусочки кожи, сочные мышцы и жадно пил кровь. Хороший сегодня выдался ужин, не чета прошлым.

Едва с едой было покончено, Виктор отёр рот, прошёлся языком по своим острым кривым зубам и, окинув взглядом кровавое побоище, которое он учинил, пешком направился обратно к дороге. За его спиной уже начинали медленно шевелиться и подниматься на ноги трупы, анеистовый ливень смывал с них кровь. Едва взойдёт солнце, как от упырей не останется и следа. Ведь у них не было могилы, где можно было бы переждать день. В отличие от Виктора.

Он успел добраться до своего перекрёстка, раскинувшегося у лесной опушки, прямо к тому моменту, как начало светать и небо немного развеялось. Здесь просёлочные дороги разбегались в разные стороны широкими рукавами, вокруг простирались цветущие зелёные луга, а неподалёку высилась гряда высоких сосен. Красивое место для могилы. Наверное, именно потому Надя его и выбрала для своего мужа. Сюда они вдвоём ездили на пикники ещё в те времена, когда у них была машина и немного денег, когда Надя не была наркоманкой и не собиралась убивать своего супруга ради нищенской пенсии.

Хоть Виктор и догадывался, что тело в такую даль вёз и закапывал Арсений, давно обхаживавший Надю, но ему хотелось надеяться, что именно жена распорядилась, где будет располагаться его последнее пристанище, прежде чем собрала все деньги и послушно понесла их проститутке Лене ради пригоршни экстази. Хотя вряд ли кто-то из них всех знал, что проклятая земля перекрёстка сыграет такую злую шутку и вернёт Виктора к этому слабому подобию жизни.

Забравшись в свою разрытую могилу, он принялся когтями единственной руки забрасывать себя комьями влажной грязи, пока все части тела не оказались закрыты. Здесь он был в безопасности. Здесь он мог поспать до наступления ночи. А как только солнце спрячется за линией горизонта, Виктор вновь выберется на поверхность и направится к своей любимой жене-губительнице. И, как и множество ночей до этого, он будет пытаться забрать её с собой, чтобы положить рядом, в безымянную неглубокую могилку, полную дождевых червей и рыхлой земли. Туда, где ей самое место.

Идол

В свете фар лесная дорога рваными лоскутами возникала из темноты и мгновенно исчезала под колёсами «Нивы». Автомобиль то и дело подбрасывало на ухабах, но Кирилл даже не собирался замедлять ход.До места назначения, согласно выданным Пал Палычем указаниям, оставалось ехать совсем недолго, а в душе ещё не до конца улеглась лютая ярость, клокотавшая там всю дорогу от самого дома.От одного только воспоминания об устроенной женой истерике из-за его спонтанного отъезда Кириллу хотелось вжать педаль газа в пол и умчаться на самый край света.

Впереди показался полосатый шлагбаум, вывороченный из земли и покоившийся на обочине.Прямо за ним над зарослями кустарника возвышалсяржавый стенд, на котором облупленная краска складывалась водно-единственное слово:

«Темновит»

Кругом было тихо и мрачно. Дорога убегала в самую чащу соснового леса. Опустив стекло, Кирилл полной грудью вдохнул прохладныйвоздух, пропитанный вечерней свежестью. Гнев в его душе невольно утих, уступив местоволнительному предвкушению.Осторожно направив автомобиль вперёд, ондаже не заметил, что за ним давно уже следили. Когда по водительской двери коротко и резко постучали, Кирилл вздрогнул и нервно повернул голову влево.

– Заблудились? – сухо поинтересовался невысокий незнакомец, заглядывая в салон «Нивы». Лица его не было видно. Лишь оранжевый огонёк зажатой в зубах папиросы плыл по воздуху сам собой, совершенноне разгоняя тьму.

– Не уверен. Этоохотничье-рыболовная база? –спросил Кирилл, пытаясь рассмотреть бесшумно подкравшегося незнакомца.

Рыжая искорка сорвалась с папиросы и растворилась в окружающей темноте.

– Да.

– Тогда я точно по адресу, – Кирилл слегка улыбнулсяи высунул свою мозолистую грубую ладонь в окно. – Вы, наверное, здешний егерь, да? Рад познакомиться.Я Кирилл Алексеевич. Меня Пал Палыч направил. Обещал, что лучшего места для рыбалки на плотву нельзя и найти.

После упоминания Пал Палыча собеседник несколько расслабился,хотя держался всё ещё весьма отстранённо и даже не пожал протянутую руку.

– Юрий Глебович, – коротко бросил он. – Один из смотрителей.

Повисло неловкое молчание. Проигнорированная ладонь вернулась обратно в салон.

– Ну… – замялся Кирилл. – Куда тут у вас прикажите ехать-то дальше? А то я пока ничего не знаю.

– Впереди по этой дороге изба будет. У неё и остановитесь.

Юра растворился в тенях в тот же миг, будто считал, что подобного лаконичного ответа вполне достаточно. Кирилл недовольно хмыкнул и повёл машину дальше. Через сотню метров показалась крепкая изба с провалами окон, напоминавших горящие желтоватымсветомглаза огромного чудовища, затаившегося в лесу.

На пороге стоял коренастый бородатый мужчина в кепи болотного цвета и с охапкой дров под мышкой.

– А я-то всё думаю, кого это сюда занесло с главной дороги, – крикнул он с крыльца. – Всё смотрю, мелькает свет фар между деревьев, шорох шин слышится. А вроде никого и не должно было сегодня быть!

Припарковавшись и выбравшись из машины,Кирилл познакомился с другим смотрителем.

– Просто Валера, – с улыбкой представился тот, крепко пожимая протянутую руку. –С прибытием. Какие планы у вас? Надолго к нам на базу?

Кирилл кратко обрисовал цель своего визита.

– …Ночная рыбалка – это всегда пожалуйста! Плотвичка крупная, есть особи больше полутора килограммов! Ловить сплошное удовольствие, одна поклёвка за другой! – даже причмокнул Валера. – Да чего же это мы с вами всё на пороге языками мелем?.. Прошу в дом, Кирилл, в тепло!

Отступив в сторону, смотритель базы пригласил гостя в прогретую избу. Внутри она оказалась просторной, все стены были увешаны шкурами, а за буржуйкой горой лежалистарые оленьи рога. Кое-где были разбросаны деревянные заготовки, стружка и обтёсанные брусочки, а под ногами шуршала солома, тонким слоем укрывавшая пол.

– Я, собственно, на все выходные к вам сюда приехал. Думаю, только утром в понедельник отбуду, – поделился планами Кирилл, занимая расшатанную табуретку возле окна и с интересом оглядывая помещение, в котором явно чувствовалось отсутствие женской руки.

– Добро! Что, с жинкой что ли рассорились? – догадался Валера, усмехнувшись себе в бороду.

– А что, так заметно?

– У меня уже глаз намётан. Сколько я здесь таких мужиков перевидал. А у вас и вовсе всё на лице написано!.. Вид хмурый, приехали в пятницу после работы сразу – вон спецовку даже не сняли. Уезжать хотите утром в понедельник, да ещё, видимо, домой заскочить не планируете. Золотое колечкона пальце крутите туда-сюда задумчиво. Ясно же, что с жинкой разлад.

Валера сложил дрова возле буржуйки и принялся орудовать кочергой в жерле очага. Кирилл мог лишь поразиться его проницательности, оставить кольцо в покое и озадаченно пригладить пальцами свои короткие, похожие на свиную щетину, усы.

– Всё так и есть…

– Из-за чего хоть ссора?

– Да больно много внимания она стала к себе требовать в последнее время…

– Весь день дома сидит, небось? Не работает?

– Ага. И я только и слышу: «Мы так давно никуда не ходили вдвоём», «Мы с тобой мало разговариваем», «Ты почти не бываешь со мной, нельзя же думать об одной работе!», «Как это ты собираешься ехать в выходные на рыбалку?! Мы же хотели навестить маму!», – подражая голосу жены, произнёс Кирилл.

– Зачем тогда терпите всё это дело?

– Я ведь люблю её. Правда люблю. Иначе бы не женился. А теперь у меня и вовсе никого ближе неё не осталось уже… Но ведь я не железный. Меня на работе начальник достал со своими «указами сверху», сосед по тамбуру каждый день стены сверлит, как умалишённый, так ещё и жена теперьпилит, видимо, со скуки… К чёрту их всех!

– А вот это уже правильный подход. Свои нервы дороже!

– Хочу отдохнуть как нормальный человек. Уделить время одному себе, чтобы никто не дёргал и над душой не стоял. Вон даже телефон отключил, чтобы не отвлекали.

– Добро-добро. Ну, ничего. Посидите мирно с удочкой, воздухом свежим подышите. Глядишь, на душе и правда легче станет, все заботы уйдут…

В буржуйке мягко потрескивали дрова и слышался убаюкивающий гул пламени.

– Я только надеюсь, народа тут у вас не очень много будет завтра-послезавтра, а? Не хочется тесниться на берегу, как огурцы в бочке…

– На этой неделе сезон охоты на кабанов открыли. Так что всё больше мужики едут на секача. Озеро здешнее, Кощь, совсем пустое стоит. Так что в тишине порыбачите, в покое. Не волнуйтесь по этому поводу.

– Ну, хорошо, если так! – обрадовался Кирилл, поскорее отгоняя прочь все мысли о жене и настраиваясь на благодушный лад. – Это я, значит, вовремя приехал! Если бы не знакомство с Пал Палычем и не его рекомендация, я бы даже и не узнал, что у нас тут в области такое место есть… Я всё по обыкновению в «Каменки» катался, да только в этом году там вся рыба передохла. Вода что ли грязнее стала, чёрт его знает... Вот я и решил последовать совету,попробовать новую базу.

– Это правильно… Пал Палыч лучше кого бы то ни было это место знает, всех сюда присылает, – усмехнулся Валера.Его загорелое лицо было освещено пламенем, рвущимся из печки. Казалось, трепещущие языки вот-вот лизнут смуглую кожу, разгладят гусиные лапки морщин возле глаз. – Благодаря емуот рыбаков и охотников отбоя нет, хоть базу и не так легко найти!..

Обсудив ещё некоторое время дела, узнав побольше о «Темновите» и договорившись об оплате, Кирилл попрощался с Валерой, собираясь отправиться в сторону озера. На пороге егерской избушки его уже дожидался Юра. Молчаливой тенью с неизменной папиросой в уголке рта он сидел на ступенях крыльца и задумчиво дымил.

– Езжайте вон по той дороге, вдоль насыпи, – не дожидаясь вопроса, сказал смотритель. В слабом свете, льющемся из окон дома, он казался довольно болезненным типом. Кожа лица имела желтоватый оттенок и по ней, будто десятки мелких насекомых, расползлись оспины и прыщи.

Кирилл лишь кивнул, скорее забираясь в машину. Неприятный взгляд этого человека холодил кровь, заставляя то и дело отводить глаза, будто Юра знал о нём что-то такое, что никто не должен был знать. Если Валера оказался приятным общительным мужиком слегка за сорок, то его товарищ, хоть и был такого же возраста, но глядел волком, как выживший из ума старик, и ничего доброго от Юры Кирилл почему-то не ожидал.

Взрыв колёсами грязь, смешанную с песком, машина устремилась в сторону узкой дороги, уводившей вглубь базы.Вскоре впереди заблестела зеркальная гладь воды, и Кирилл выехал прямо к берегу вытянутого озера, наполовину терявшегося во мраке подступающей ночи. Оно дышало спокойствием и тишиной. Вдоль побережья, склонившись к самой поверхности воды, мягко шумели плакучие ивы, а поблизости виднелись густые заросли рогоза.

Кирилл припарковался, вышел и хорошенько, до хруста, потянулся.

«Ни души. Уже замечательно», – мысленно обрадовался он, оглядевшись по сторонам.

Поставив ярко-рыжую палатку, выгрузив из машины всё рыболовное снаряжение и переодевшись в тёплый костюм, оннадул и спустил на воду лодку, действуя привычно и быстро.

Озеро Кощь будто замерло, прислушиваясь к своему суетливому гостю.

Уверенно взявшись за вёсла, Кирилл повёл лодку прочь от берега, но это оказалось не таким простымделом: вода напоминаламазут, вёсла вязли в ней, неохотно проворачиваясь в уключинах. Кирилл даже включил налобный фонарик и перегнулся через борт, чтобы удостовериться, что вокруг не было водорослей. Однако гладкая и непрозрачная вода чернильного цвета не позволила ему хоть что-нибудь разглядеть.

«Ладно. Я просто вымотался сегодня, вот и всё объяснение».

Грести дальше приходилось с большим усилием, но едва берег растворился во мгле, Кирилл шумно выдохнул и втащил короткие вёсла внутрь. На лопасти одного из них застыли чёрные кляксы какой-то густой субстанции неясного происхождения. Кирилл с опаской принюхался, и в ноздри ему ударил гадкий запах гнили и тухлой стоячей воды.

«Фу! Дрянь какая! Что-то не особенно чистое это местечко», – с недовольством подумал он, ненужной тряпкой отирая весло и укладывая его на дно лодки. – «Может, потому и нет здесь никого? Потому что, как в «Каменках», рыба тут больная, а сама вода сточная и грязная?..»

Никто, конечно же, не мог ответить ему на этотнеозвученный вопрос, но Кирилл решил не делать поспешных выводов, а попробовать для начала закинуть удочку.

Едва поплавок повис на границе водной глади, а лёгкая рябь улеглась, как алая антенна мгновенно исчезла. Кирилл даже моргнул, не ожидая такой быстрой поклёвки. Он на пробу покрутил ручку катушки, и леска напряглась, как струна.

«Не соврал Валера! Клюёт хорошо!»

Кирилл почувствовал, как его добыча, практически не сопротивляясь, позволяла покорно тащить себя к поверхности. Как только из воды показался поплавок, стало заметно, что на крючке висело что-то неясное. Плотный зелёный комок водорослей, который Кирилл вывалил в лодку, признаков жизни не подавал, но запах от него шёл отвратительный.

– Зар-раза!

Едваводоросли удалось распутать, в свете налобного фонарика стала видна чёрная почти сгнившая деревяшка, за которую и зацепился крючок. Разбухшая от воды дощечка, длиной чуть меньше ладони, оказалась резной куколкой: сложенныена груди руки, голова с двумя косами, перекинутыми через плечо, и сарафан с оборками. Куколка глубокими впадинами выцарапанных ножом глаз наблюдала за Кириллом.

«Даже порыбачить негде толком! Всё кругом замусорили! Свиньи, а не люди!» – сердито подумал он и бросил куклу на дно лодки, чтобы позднее выкинуть на помойку.

Настрой был испорчен, ноКирилл упрямо поправил фосфорную мормышку изакинул удочку повторно. Ночь только начиналась, рано было сдаваться.

Где-то высоко в небе над его головой неожиданно с громким криком пролетел ворон. Пронзительное карканье мгновенно разнеслось эхом по всей округе, а Кирилл лишь потряс сжатым кулаком вслед шумной птице, напугавшей его. Судя по хлопанью крыльев, она решила далеко не улетать, покружила ещё немного и затерялась в темноте где-то поблизости. Появилось неясное ощущение чужого взгляда, изучающего и недоброго.

Леска вновь натянулась, поплавок без единого звука нырнул под воду, и Кирилл едва успел крепче перехватить удочку, как её вдруг принялось буквально вырывать у него из рук. Рыба немыслимой силы заглотила наживлённого опарыша до самых жабр, судя по всему, а теперь пыталась спастись. Кирилл упёрся обеими ногами в борт лодки, тянул на себя удочку, подкручивая катушку и сбивчиво ругаясь себе под нос. Создавалось впечатление, что на том конце лески сидел поистине морской дьявол, с какой прытью и мощью рвался он на свободу.

– Давай же! – Кирилл, стиснув зубы, вёл неравную борьбу со своим незримым противником.

Как вдруг леска с тонким мелодичным звуком оборвалась.

– Чёрт! Да что ж это такое!

Хлопнув раскрытой ладонью по колену, вложив в этот удар всю злость от неудачной рыбалки, Кирилл рывком притянул к себе удочку, включил фонарик на лбу и стал копаться в коробе со снастями. Моток с леской никак не желал находиться. Он, будто живой, постоянно выскальзывал из пальцев, проваливался куда-то глубже.

Когда Кирилл наконец поймал катушку и поднял голову, то его изумлению не было предела. За те краткие минуты, что он был занят поисками, всё озеро Кощь затянуло густым непроглядным туманом. Он сплошной стеной поднялся над водой. И больше не было видно ни берега, ни неба над головой, ничего. Даже нос и корма лодки растворились в молочно-белой пелене.

– Вот и всё. Порыбачил, блин! – с чувством произнёс Кирилл, оглядываясь по сторонам.

Следовало возвращаться на берег и дожидаться смены погодных условий, хотя если такое ненастье сохранится на все выходные, то можно было сразу сворачивать лагерь и ехать домой. Вот только там Кирилла ждала Лера, наверняка, всё ещё обиженная и уже успевшая нажаловаться матери по телефону. Меньше всего мужчине хотелось всю субботу и воскресенье провести, выслушивая в одно ухо претензии жены, а в другое – оскорбления тёщи. И аккомпанементом всему этому, непременно, служил бы перфоратор соседа, надоевший до зубовного скрежета.

От одной мысли о подобном Кирилл вздрогнул и нервно прокрутил золотое кольцо на пальце. Уж лучше было все выходные провести в палатке, без возможности порыбачить из-за непроглядного тумана, чем возвращаться сейчас домой, где его ждали все муки ада.

Вёсла мягко опустились в воду, не подняв брызг. Туман клубился вокруг, дымными жгутами закручиваясь в воронки, когда лодка проплывала через него в полной тишине.Кирилл грёб с усердием, преодолевая сопротивление воды, но до конца не был уверен, что выбрал всё же верное направление. Берег не приближался, и в тот миг, когда неясное дурное предчувствие уже вовсю овладело Кириллом, его лодка легко царапнула боком землю.

Вот только это был не берег.

Туман в этом месте был рыхлым, рваным и полупрозрачным. Сквозь эфемерные клубы выступил небольшой остров, хотя Кириллу он показался скорее болотной кочкой, облепленной тиной. На глиняном бугре возвышалась четырёхметровая деревянная статуя.

«Я вот ещё о чём предупредить вас хотел… Здешнее озеро древнее, глубокое. А до тех времён, как сюда пришла вода, на его месте было капище языческое. Люди из ближайших деревень там молились. Давно уже эпоха минула, поселения исчезли, родники из-под земли стали бить. Только идол один и остался… Так что вы не пугайтесь, если увидите его в потёмках. Историческая ценность это. Снести никак нельзя!»

Слова Валеры вдруг подтвердились. Ещё в ходе беседы в избе смотритель поделился историей базы, рассказал об озере Кощь, но едва ли Кирилл мог тогда предположить, что это окажется правдой, а не обыкновенной байкой для привлечения любопытных рыбаков.

Но идол и правда стоял там, где должен был. На чёрной поросшей мхом древесине проглядывались человеческие черты, вырезанные мастерами сотни лет назад: хмурое лицо старика, толстый посох в руках и длинная борода с усами, покрытыми то ли металлом, то ли какой-то серебристой краской.

Мрачная статуя выделялась на белом фоне тумана, и Кирилл в свете налобного фонаря различил, что её верхушку венчал рогатый коровий череп, на котором с гордым видом восседал ворон угольного цвета.Птица покрутила головой, в воздухе мелькнули неясные голубые искры. Заметив чужака, что напряжённо к ней присматривался, она сорвалась с идола, громко каркая и хлопая крыльями. Едва ворон исчез в тумане,всё звуки мгновеннозатихли.

От этого истукана у Кирилла по спине побежали мурашки. Будто выдолбленные глазницы, покрытые слоем мха, свысока наблюдали за рыбаком, совсем как пустые провалы глаз деревянной куклы, что ещё лежала на дне лодки.

С берега идола не было видно в такое тёмное время суток, а это означало лишь одно – Кирилл в тумане увёл свою лодку ещё дальше от стоянки, к самому сердцу озера. Нужно было грести обратно. И поскорее. Старое капище пугало Кирилла, хоть он и не мог объяснить себе, почему ему стоило бояться прогнившего деревянного столба.

Но вёсла подчинялись неохотно, с усилием вспарывая воду. Они медленно погружались в бездонную тьму пучины, а после тяжело возвращались к поверхности. Кирилл весь взмок, пока пытался отплыть от идола подальше, вокруг него закружили целые толпы гнуса и мошкары, вот только остров никак не желал отдаляться.

А буквально через минуту одно из вёсел неожиданно зацепилось за что-то под водой и резко пошло на дно, вмиг отяжелев. Как ни пытался Кирилл его удержать, но весло утонуло, вырвав при этом уключину и затерявшись в тёмных водах.

– Как же так?.. – тихо прошептал Кирилл, пытаясь успокоиться и привести себя в чувство. Странности, происходившие на этом озере, начинали по-настоящему его тревожить.

Оставшись всего с одним веслом, он стал грести ещё медленнее. Лодка теперь вообще не двигалась с места, зависнув в одной точке пространства, а вокруг неё неясно откуда появились волны. Их становилось всё больше и больше, и вот уже перепуганный Кирилл, свесившись с борта, стал помогать себе грести свободной рукой, ни на что особенно не надеясь.

Ледяная вода озера была обжигающей. Кожа горела холодом, а пальцы вмиг перестали слушаться, и потому, когда широкой ладони Кирилла коснулось что-то склизкое и упругое, он не сразу это почувствовал.

– Что за чёрт?!.. – только и успел он выкрикнуть, прежде чем его крепко ухватили за запястье и грубо стащили с лодки. Всё его тело объяли жгучие ледяные волны, вязкие, как смола.

Захлебнувшись от неожиданности и принявшись бестолково барахтаться в холодной воде, проникавшей всюду, Кирилл ощутил, как кто-то болезненно укусил его за голень. Следом было ещё множество укусов: за колени, в живот, за ступни, с которых сползли резиновые сапоги. Казалось, что с него зубами заживо сдирали кожу, по-звериному резко дёргали в разные стороны, будто стая оголодавших псов боролась за кусок свежего мяса.

Кирилл кричал от ужаса и боли, руками поднимая тучу брызг, пытаясь оттолкнуть от себя незримую угрозу. Вода вокруг него вскипела, приобрела медный оттенок, а мерцавший налобный фонарик то и дело высвечивал возле самой поверхности каких-то человекоподобныххудощавых существ, облепленных тиной и водорослями. Их гнилые зубы мелькали возле самого лица Кирилла, угрожая вырвать уши или нос, а тонкие руки цеплялись за одежду.

Лодка оказалась далеко, в клубах тумана, и Кирилл, задыхаясь от ужаса, что есть силы бросился в сторону древнегокапища. Он отчаянно барахтался, брыкался, не позволяя утянуть себя на дно жуткого озера, а едва перед ним появилась глиняная кочка с деревянным истуканом, он во мгновение ока взобрался по выступающим корням и траве наверх, на твёрдую почву.

Места на островке практически не было – всё занимал идол, оплетённый тростником и рогозом. Земля под ногами скользила, угрожая увлечь чудом спасшегося Кирилла обратно в воду. Ни секунды не раздумывая, он схватился руками за выступавшие части истукана и принялся карабкаться наверх. Мягкий мох пластами слезал со статуи от прикосновений, чёрное дерево отвратительно пахло гнилью, а ноги то и дело сползали с ненадёжных выступов и кромок.Но чудовищные гортанные хрипы, доносившиеся снизу, всплески воды и память о болезненных укусах по всему телу давали Кириллу силы для борьбы.

Он с упорством змеи оплёл руками и ногами столб древнего бога и через несколько минут всё же сумел добраться до самого верха. Скинув вниз рогатый череп и крепче ухватившись за вершину идола, Кирилл коротко отдышался и осмотрелся, сбросив с себя насквозь вымокшую и потяжелевшую куртку.

Он возвышался над туманом, который стал понемногу рассеиваться, будто в нём больше не было никакой надобности. Внизу, в чернильных водах озера Кощь, плескались десятки уродливых утопленников, жадно раскрывавших свои бездонные рты и тянувших когтистые руки в сторону истукана. Они были похожи на скелеты, покрытые лохмотьями зеленовато-чёрной кожи, скользкой и липкой на вид. Из их ушных и глазных впадин свисали клочья водорослей и мха, а скрежет тупых зубов эхо разносило по всей округе.

«Кто они такие?! Что за чудовища?!» – лихорадочно думал Кирилл, побелевшими пальцами вцепившись в деревянную статую. – «Как мне теперь спастись отсюда?!»

Тело ломило от усталости, десятки укусов кровоточили, но это можно было перетерпеть, а вот справиться с паникой, мешавшей думать, Кирилл никак не мог. Он задыхался только от одной мысли, что пока он спокойно плавал в лодке по озеру, рыбача и отдыхая, под ним, как стая акул, кружили жуткие голодные утопленники.

Туман окончательно рассеялся, словно чья-то незримая рука одним мановением разогнала его. Стал виден и далёкий берег, и уплывшая лодка, даже ярко-оранжевый тент палатки, которую Кирилл поставил ещё в начале ночи.

Возле палатки кто-то стоял. Отчётливо видимая фигура выделялась на рыжем фоне.

– Эй! – что есть мочи закричал Кирилл. – По-мо-ги-те!

Его отчаянный крик оглушительным громом разорвал безмолвие ночи. Эхо послушно подхватило возглас, а тёмные сосны вдали задрожали, как от порыва ветра.

Силуэт на берегу даже не дёрнулся. Но он точно не чудился Кириллу: вот виднелись худые ноги, засунутые в карманы руки, во мраке можно было различить даже крохотный блуждающий огонёк папиросы.

– Юра! – осознал Кирилл. – Юра, помогите! Я здесь, на капище! Спасите!

Но как бы ни надрывался Кирилл, как бы ни звал и ни молил о помощи, смотритель не двигался. Лишь мерцал едва заметный рыжий огонёк, а после и он растворился в ночи, когда Юра медленно развернулся и ушёл куда-то в глубь леса.

«Что ж это такое?.. Он не мог меня не услышать! Он даже смотрел в мою строну… Почему не помог? Что тут вообще происходит на этой чёртовой базе?!»

Сквозь череду рассеянных мыслей Кирилл вдруг вспомнил, что у него в кармане на молнии всё ещё лежал выключенный с вечера смартфон. Трясущейся рукой, стараясь не соскользнуть с истукана, он потянулся к брюкам и выудил модный гаджет. Айфон прошлой модели, который, как хором заявляли все консультанты в магазине, был водонепроницаемым, послушно включился. Засветился экран, а Кирилл с облегчением выдохнул: кажется, в этот раз продавцы не солгали, смартфон действительно смог пережить купание в ледяной воде.

Мокрые пальцы скользили по дисплею. Ему с трудом удалось нажать на кнопку экстренного вызова, гдена быстром дозвоне стоял один-единственный номер. Потянулись монотонные гудки.

– Значит, всё-таки вспомнил, что у тебя есть жена! – раздался наконец на другом конце провода недовольный голосок Леры.

– Лера! Слушай меня внимательно и не перебивай!.. Мне нужна помощь! Я на рыболовной базе, и тут происходит какая-то чертовщина! Я не знаю, как долго у меня хватит сил обороняться от этих тварей! Я ранен, мне нужна помощь! Скорая, пожарная, полиция – вызывай всех! Записывай наз…

– Я не намерена больше играть в твои глупые игры! – повысив голос, решительно прервала мужа Лера. – Так что это ты меня послушай, Кирилл! Я уже собрала вещи и сегодня же переезжаю жить к маме! Я устала бороться с тобой и твоим эгоизмом! Так что, если ты по-прежнему хочешь проводить всё своё время где угодно, лишь бы не рядом с собственной женой, мне с тобой обсуждать нечего!

– Лера!..

– Хватит оправданий! – визгливо перебила его супруга. – Какие бы истории ты там ни напридумывал, мне они не интересны! Я так больше не могу! Ты очень сильно изменился за последние годы… Когда-то я выходила замуж за заботливого студента, который каждую минуту хотел проводить вместе со мной! Но ты стал совершенно другим человеком... Так что я уезжаю.Как ты того и хотел, теперь всё время мира принадлежит тебе одному!

Она сбросила вызов, и поражённый Кирилл даже не успел остановить её. Как только он принялся набирать телефон полиции мокрыми пальцами, поняв, что от супруги помощи и понимания не дождётся, над его головой вдруг раздалось пронзительное громкое карканье.

Чёрная молниеносная тень пронеслась возле самой его макушки, выбивая из рук смартфон. Айфон выскользнул из пальцев, камнем упал вниз и исчез в чернильных водах озера, среди толпы утопленников, терпеливо ожидавших свою жертву.

– Ч-чёрт! – чуть не плача со злости, зарычал сквозь сжатые зубы Кирилл, провожая взглядом свою последнюю надежду на спасение.

Ворон разразился издевательским карканьем и зашёл на очередной вираж. Он в несколько взмахов оказался возле Кирилла и в этот раз стянул с головы загнанного в угол рыбака налобный фонарь. Яркий луч света ухнул в темноту ночи и растаял в воде, медленно погрузившись в пучину. Теперь в окружающем мраке Кирилл мало что видел. И когда силуэт ворона в который раз мелькнул рядом, он даже не успел увернуться.

Острый клюв впился в макушку Кирилла, заставляя его закричать. Птица описала круг, вернулась к своей жертве и ударила ещё несколько раз. Её клюв вспарывал кожу, как бы Кирилл ни пытался заслониться. Крючковатые длинные когти хватали волосы, впивались в плечи и руки, пока ворон бил клювом голову и лоб.

Кровь застилала Кириллу глаза. Он вопил от боли, когда птица стала рвать ему уши, выдёргивать целые пряди волос и тянуть за одежду, будто пытаясь сдвинуть его с места. Отмахиваться было бесполезно: ворон возвращался раз за разом, действуя ещё наглее, уворачиваясь от рук, целясь уже в пальцы, которыми Кирилл отчаянно хватался за деревянного истукана.

Он всё же соскользнул. Крови налилось так много, что в какой-то момент рука не смогла ни за что зацепиться. Все выступы на статуе вдруг стали гладкими, как омытая морем галька, и искусанные разбухшие пальцы просто соскользнули.

И пока Кирилл падал вниз, прямо в чёрные воды озера Кощь, уже без какой-либо надежды на спасение, над ним с торжествующим карканьем кружил ворон. Его глаза были цвета ледяной бездны, горящие изнутри морозной синевой, обжигающе холодные. Как и у древнего языческого идола, в молчании замершего на небольшом острове.

Кирилл тяжело упал в воду, и в тот же миг его оплели десятки рук, утаскивая вниз, на самое дно озера. Он кричал, но вместо звуков изо рта вырывались лишь бесчисленные пузыри, мгновенно устремлявшиеся к поверхности. Утопленники жадно впивались тупыми зубами в его тело, рвали кожу и одежду на клочки.

Чёрная ледяная вода смешалась с алой горячей кровью.

Глаза идола вспыхнули особенно ярко и погасли, вновь став лишь пустыми выцарапанными глазницами, поросшими мхом.

***

Валеру клонило в сон. Тепло буржуйки мягким пуховым одеялом окутало тело, из-за чего отяжелевшие веки так и норовили слипнуться. Острый нож в руках смотрителя медленно скользил по деревянному брусочку, срезая слой за слоем. Маленькая куколка постепенно обретала человеческие очертания: крепкие мозолистые руки, хмурое лицо и короткие щетинистые усы. Сколько таких заготовок он сделал за последние годы – не перечесть. Но каждая была особенной, каждую он хорошо помнил, пусть все они давно уже покоились на дне озера.

Его прервал резкий ритмичный стук в окно. Распахнув створку, Валера отложил недоделанную куколку и устремил взгляд в темноту ночи.

В проёме окна из мрака выступила угольно-чёрная фигура ворона,складывая крылья. Посланник блеснул пронзительными светло-голубыми глазами, напоминавшими осколки льда, и трубным голосом произнёс:

– Жертва принята.

Валера кивнул. Ворон в тот же миг вновь взмыл в воздух и растворился в ночи. Захлопнув окно, чтобы из избы не уходило тепло, смотритель собирался было вернуться к резьбе по дереву, но с улицы донёсся знакомый голос:

– Ты ничего не изменишь. Не кори себя. Лучше смирись уже наконец.

Вздохнув, Валера вышел на крыльцо, подставив лицо стылому ветру. На ступеньках его уже ждал Юра с неизменной папиросой в зубах. Он махнул ладонью, приглашая собеседника присесть.

– Это не так-то легко, – протянул Валера, опускаясь на ступеньку. – Каждый раз как в первый раз.

– Думаешь, лучше до конца времён быть бесправным его смотрителем, ни живым и ни мёртвым? – недовольно цокнул Юра. – Ты знаешь, как он накажет, если перестать его почитать, если проявить сочувствие хоть раз… Как по мне, делай дальше свою работу, Валера, и не противься богу, не совершай моих ошибок.

– Столько людей…

– И что? Всё это взамен на обилие дичи в здешних лесах, на сытую жизнь,на твой покой, в конце-то концов! Возьми себя в руки.

– Я не уверен, что смогу выносить это до конца своих дней, – покачал головой Валера.

– Тогда не рассчитывай на спокойную кончину, – резко бросил Юра, выдыхая изо рта белое облако дыма. – Лучше пойди убери все следы, а после займи свою голову чем-нибудь полезным. Подыщи себепреемника,например. Возьми хотя бы того же Пал Палыча. Он слишком долго пытался избегать этой ответственности, всё надеялся откупиться. Пришла пора привлечьего…

Юра рывком поднялся на ноги, всем своим видом демонстрируя, что разговор ему надоел.

– Да его же никакими средствами сюда не заманить с того самого раза…

– Значит, придётся постараться, – припечатал Юра. – Нельзя оставлять это место без земного смотрителя. Не гневи Чернобога, сын.

Отец Валеры, не постаревший ни на день за последние десятилетия, щелчком отправил недокуренную папиросу в полёт и двинулся в сторону леса. Ни единая травинка не примялась под его ногами.Шаги были беззвучными и лёгкими, и вскоре тьма поглотила худую фигуру Юры.

Только Валера так и остался сидеть на крыльце, понурив голову и думая о своей судьбе.Он неотрывно смотрел на рыжий огонёк отцовской папиросы, догоравшей на земле. Через минуту после того, как Юра ушёл, она медленно растворилась в воздухе.Будто её никогда и не было.