Альманах Софьи Маркеловой 5

Лампочки

На просторной парковке, примыкающей к зданию бизнес-центра, не было ни автомобилей, ни праздно шатающихся прохожих. Асфальтированная площадка утопала в чарующем вечернем сумраке, и лишь возле входа в небоскрёб мерцал сиротливый уличный фонарь, то выхватывая из черноты пустой участок, то снова погружая его в небытие тьмы.

Владимир припарковался там, будто мотылёк, соблазнённый переливчатым светом лампы, хотя себя он уверил, что выбрал это место исключительно из-за близости к главному входу. По правде говоря, ему не терпелось быстреепокончить с внезапно свалившейся на головуработой, чтобы вернуться к незавершённому делу, от которого его оторвали.

Покинув салон, мужчина подтянул на плече лямку курьерской сумки и без интереса вгляделся в стеклянный небоскрёб. Кроме первого этажа, во всей башне не было ярусов, где теплился бы свет, из-за чего казалось, что на фоне небес здание растворялось, теряя чёткие границы и пределы.

Проскочив через вращающуюся дверь, Владимир миновал вестибюль, где уже приглушили основное освещение, и обогнул необитаемый пост охраны. Вызванная стальная кабиналифта вознеслакурьера на нужный ярус за полминуты, напоследок звучно щёлкнув пастью за его спиной, однако искомый двадцать второй этаж встретил Владимира безлюдьем и тишиной.

Растерянно приблизившись к ресепшену, где сигнальным маяком сияла настольная лампа, он воспользовался звонком и прислушался к мелодичному звучанию, наполнившему холл. Никто не поспешил явиться на зов ни через минуту, ни через пять, и, устав ждать, Владимир на удачу открыл двойные двери, располагавшиеся справа от стойки.

Бесшумно переступив порог, мужчина окунулся в липкий мрак, на секунду затопивший всё его естество. Ему стало не по себе, но тьма отступила так же быстро, как и нахлынула, стоило в метре от Владимира вспыхнуть голой лампочке, свисающей с потолка на длинном проводе. В янтарный ореол света попали ряды одинаковых офисных столов, разделённых перегородками.

Осмотревшись и убедившись, что поблизости не было никого, готового подписать документы на доставку, курьер разочарованно выдохнул и развернулся ко входу, дёрнув дверьна себя, — та не шелохнулась. Нахмурившись, он попробовал толкнуть створку, но у него опять ничего не вышло.

— Что за?..

Минуту потратив на борьбу с заклинившим замком, Владимиркрикнул:

— Эй! Есть тут кто?

Никто ожидаемо не отозвался. Вспомнив про документы на посылку, курьер достал их и набрал номер получателя.Едва из-за дверей раздалась пронзительная трель, он раздражённо закатил глаза, — надрывался телефон на стойке ресепшен, где никто не мог ответить на звонок.

— Ну естественно.

Сбросив вызов, Владимирощупал стену и, так и не отыскаввыключателя, решил в потёмках побродить по офису в поисках эвакуационного выхода. Однако, стоило ему сделать шаг вперёд и нырнуть в мутное пятно светаот одинокой лампочки, неожиданно сама собой вспыхнула ещё одна. Два золотистых ореола коснулись друг друга краями, образуя тропу тёплого сияния.

Конечно же, Владимиру доводилось слышать о системах освещения с датчиками движения, но в первую секунду он всё равно вздрогнул, не ожидав подобного. Сделав на пробу пару шагов, мужчина убедился в своей правоте: впереди зажглась третья лампочка. Он не мог отделаться от ощущения, что офис вдругпревратился в театральную сцену, и где-то там, за кулисами,скрывались работники, которые включали софит за софитом над одиноким актёром.

Ступая по тропе света, проложенной меж офисных столов, Владимир озирался по сторонам. Было в этом зале без окон что-то в корне неправильное, отчего в груди зрела неясная тревога. Лишь пройдя десяток рядов, он осознал: волнение рождало полное отсутствие мелких предметов на рабочих местах. Никаких личных безделушек или канцелярских принадлежностей, вроде скрепок, карандашей и стикеров. На каждом столерасполагался схожий набор вещей, будто подчинённый строгому стандарту: настольная лампа, моноблок, клавиатура с мышью и стационарный телефон.

Владимир поднял трубку телефона на ближайшем столе, но аппарат не работал, как и лампа, да и компьютер тоже не реагировал на нажатие кнопок. Можно было подумать, что компания, арендующая этаж, совсем недавно переехала в бизнес-центр и пока ничего здесь не подключила.Но всё же эта стерильная необжитостьвызывала беспокойство своей неестественностью, как бы ни старалсяВладимир придумать ей логичное объяснение.

Просторный зал опенспейсазакончился ровной белой стеной.Хотя лампочки явно указывали путь к узкому коридорчику, ведущему в соседнее помещение,Владимир предпочёл сойти с тропы и двинуться вдоль стены во тьму. Он надеялся отыскать двери запасного выхода поблизости, но темнота вокруг оказалась неожиданно густой, а фонарик на телефоне по неизвестной причине совершенно её не разгонял. Светодиод работал, но слабый луч растворялся в окружающем мраке, не в силах с ним справиться.

Выключив бесполезный фонарик, мужчина потоптался на месте и вернулся к тропе света. Это могло показаться странным, однако, стоило Владимиру переступить границу оранжево-жёлтого круга, как ему стало легче дышать итревога отпустила. Словно он опять, как в раннем детстве, испугался темноты спящей квартиры и малодушно искал спасения в свете ночника. В те времена, гипнотизируя взглядом черноту дверного проёма, он мог подолгу набираться смелости, чтобы пробежать короткий коридор, отделяющий спальню от туалета.

Однажды вечером отец впервые заметил испуг сына, и его это не на шутку рассердило:

— Если ты так и будешь бояться всего на свете, то никогда не станешь хорошим охотником, как твой старик.Знаешь, что именно ставит охотника выше дичи? — Он назидательноподнял палец. — Отсутствие страха. Стоит испугаться, и ты сам превратишься в добычу… А ну-ка, давай, вставай и иди туда. Иди, иди!.. Посмотри в глаза своему страху. Ты должен понять, что там ничего нет и никогда не было.

Не смея перечить строгому родителю, Владимир поднялся с кровати и шагнул в кровоточащий ночной мглой дверной проём, хотя колени у него подгибались. Но из темноты никто не выскочил и не схватил его: в углу не прятались изголодавшиесямонстры, от стен не тянулись жуткие щупальца, щеки мальчика не коснулось чужое зловонное дыхание. Тогда страх отступил.Почему же он вернулся сейчас, спустя столько лет?Разглядывая паутину тьмы, объявшую офис, Владимир на всякий случай мысленно напомнил себе, что он давно вырос.

— Страх превращает охотника в добычу, — шёпотом повторил он любимую присказку отца.Но отчего-то продолжил путь не по темноте, а по дороге из золотистых бусин света, что вели в тесный выбеленный коридор.

Серый ковролин на полу заглушал шаги Владимира, и он в полном беззвучииступал за лампочками. Тоннель упрямо не заканчивался, будто бесконечная кишка, петляя и растягиваясь. При этом непорочная белизна стен здесь ничем не прерывалась. Когда Владимир всерьёз задумался, что это уже ненормально, коридор вывел его в новый зал.

Лукаво зажглась лампочка, приглашая осмотреть безоконное помещение сомножеством квадратных колонн. Никакой мебели не было: только частокол неотличимых друг от другастолбов, расставленных в шахматном порядке. Владимир в недоумении обогнул несколько, ведомый светлячками загорающихся лампочек, и в его памяти сам собой возник сосновый бор, куда он с отцом часто выбирался на охоту в подростковые годы. Там он так же тихо бродил меж высоких шершавых стволов, внимая обманчивой безмятежности леса.

— А теперь послушай меня. Ты слушаешь?.. Ты не должен сомневаться, прежде чем выстрелить, — негромко поучал егоотец, сжимая в руках ружьё. — Замешкаешься хоть на секунду — упустишь добычу, понял? Или того хуже — сам ей станешь. Стреляй уверенно, без всяких колебаний. Смотри, как я делаю, и учись, малец.

Владимир, бывший тогда лохматым нескладным подростком, кивал и наблюдал за каждым движением отца, запоминая. Когда вскинулось ружьё, направленное на цель, парень затрепетал от волнения, но не закрыл глаза, не отвернулся, стоило прозвучать выстрелу.

В пустом офисном зале с колоннами внезапно раздался оглушительный выстрел, неосознанно заставивший курьера пригнуться. Подхваченный эхом звук заметался меж столбов и стен.Владимир кинулся под прикрытие белоснежной колонны, а его пальцы нащупали в перекинутой через плечо сумке канцелярский нож для посылок — слабая защита, но лучше, чем ничего. В конце концов звук истаял, поглощённый мглой, и под офисными сводами вновь воцарилась тишина. Минуту прислушиваясь к ней, мужчина гадал, был ли это действительно выстрел или что-то другое, вроде лопнувшего баллона. Рискнув, он выглянул из-за колонны и, не увидев никого постороннего, покинул укрытие.

Побродив по залу в поисках источника громкого звука, Владимир ничего не нашёл, только у самого выхода,в шаге от дверного проёма, обнаружилось подозрительное влажное пятно на полу. Он наклонился, чтобы изучить его, и сразу нахмурился, заметив бордово-красный цвет кляксы, резко контрастирующий с серым ковролином.

Пятно было совсем свежим, мокрым, с лёгким терпким запахом. Владимир провёл по немупальцем, а после на пробу лизнулподушечку. Ягодная кислинка приятно защипала язык. Хмыкнув, курьер выпрямился и вгляделся в прямоугольник дверного проёма впереди. Онразмышлял, следовало листупать дальше или разумнее было повернуть назад.Ведь ягодный сок на полу не мог появиться сам по себе. Его кто-то недавно разлил здесь. Кто-то, прятавшийся в темноте безлюдного офиса, словно умелый охотник.

Владимир отогнал пришедшую на ум ассоциацию и решил взять дело в свои руки, иначе о скором спасении из офиса можно было и не мечтать. Достав мобильник, он набрал номер менеджера из своей фирмы, которому должен был отчитаться о выполнении работы. Гудки издевательски становились всё длиннее и длиннее, и никто упорно не брал трубку на том конце.

Терпеливо дожидаясь ответа, Владимир не сразу понял, что к сигналам гудковпримешивался какой-то посторонний далёкий звук. Он отнял телефон от уха и прислушался. В соседнем помещении, куда курьер так и не ступил, настойчиво звонил телефон.

Неуверенно Владимир перешагнул порог нового зала, и над ним сразу ярко вспыхнула лампочка, осветив небольшую комнату, посреди которой расположился стеклянный куб рабочего кабинета. Полностью прозрачные стены позволили разглядеть минималистичное убранство, состоящее из кожаного офисного кресла, стола и телефона. Призывно открытая дверь аквариума звала пройти внутрь и поднять трубку.

Отогнав подальше волнение и тревогу, схлестнувшиеся в сердце, Владимир рискнул зайти в стеклянный куб и ответить на звонок.

— Алло?

В трубке внезапнораздалсязнакомый голос:

— …Первыми у туши отрезают ноги, затем голову. После нужно очень аккуратно вспороть брюхо до желудка и вынуть внутренности, перед этим подрезав пищевод… Эй, ты чего это? Что, дурно от крови и потрохов стало? А ты думал, охотничья добыча и трофеи так легко достаются? Ну-ка, малец, соберись и смотри внимательно!Сейчас будем разделывать мясо, сразу и на обед отложим…

Владимир так резко бросил трубку на аппарат, что она отскочила и с грохотом покатилась по столу, покуда позволил провод. С ужасом разглядывая телефон и пятясь к выходу из аквариума, из которогобудтооткачали весь воздух, он не мог поверить, что не сошёл с ума.

Это была либо чья-то злая шутка, либо провокация, в крайнем случае — игры разума, отравленного вынужденным заключением среди белых стен. Но никак не реальность!

Сжимая в руке раскрытый канцелярский нож, Владимир бросился прочь из комнаты с кубом. Следуя по янтарной тропе света, он вернулся в зал с колоннами и, проскочив его за минуту, оказался в знакомой кишке узкого коридора.Все эти блуждания по офису изначально были обречены на провал — теперь он отчётливо это понимал. Хождение в потёмках по анфиладам странно обставленных залов не могло привести его к выходу, лишь дезориентировать и направить глубже во тьму, откуда было не выбраться.

Не стоило вообще отдаляться от входа, пытаясь найти какой-то несуществующий путь к спасению. Нет уж. Теперь Владимир твёрдо решил, что вернётся к началу, не позволив лампочкам и таящимся в тенях недоброжелателям потешаться над ним и водить за нос. В конце концов, всегда можно было высадить заклинивший замок на дверях, а не заниматься ерундой.

Белые чистые стеныкоридора,словно внутренности заспиртованной змеи, невообразимопетляли. Когда впереди наконец показался финальный отрезок пути, нечтовынудилокурьера замереть на месте. Инстинкты предупреждали об опасности, разлитой в воздухе.Затаив дыхание, Владимир вглядывался в пространство до тех пор, пока ему не стало ясно, что именно так напугало подсознание.

Вереница световых пятен обрываласьпосле коридора.В зале опенспейса одна за другой гасли лампочки, больше не реагируя на движение, —крупицы янтарного блеска покидали стеклянные узилища. Казалось, они затухали сами по себе, но Владимиру вдруг почудилось, будто некая непомерно высокая фигура мелькнулана границе светового круга. Вот она вскинула сокрытое мраком лицо, тонкий, как провод, чёрный язык метнулся к лампочке, оплетая её, и свет начал гаснуть. Тёплые искры стекали по языку в бездну пасти и безвозвратно растворялись в ней.

Владимир дёрнулся, и наваждение развеялось — больше он не видел расплывчатых очертаний, но означало ли это, что никакого чудовища во тьмена самом деле и не было, либо же оно просто затаилось на время, не позволяя рассмотреть себя как следует? Владимир отошёл на шаг,затем ещё на один, не отводя взгляда от темноты, что бесшумно хлынула в узкий коридор, перекрыв собой проём. Она неотвратимо наступала, пульсирующая, живая.И старый детский страх из искры моментально разгорелся в мужчине всепожирающим пламенем.

Ему необходимо было пройти ко входной двери через этот океан мрака, но он понял, что не решится туда сунуться, даже будь у негопри себе охотничье ружьё.Здешние угодья принадлежали охотнику куда более опытному, чем он сам.Сжав канцелярский нож во вспотевшей ладони, Владимир сознавал, что ему оставалось только отступать глубже в дебри офисного лабиринта, надеясь отыскать выходтам.И верить, что темнота не настигнет его…

Постоянно оглядываясь, Владимир вернулся в зал с колоннами через опостылевший ему белый коридор, пересёк его и вышел к стеклянному кубу, где по-прежнему валялась на столе брошенная трубка телефона. Новая лампочка зажглась сразу за аквариумом, приглашая гостя проследовать дальше. И Владимир, ни на минуту не позволяя себе забыть, что неумолимо подбиралось к нему со спины, настороженно двинулся по тропе навстречу неизвестности.

Практически сразу впереди раздался звук удаляющихся шагов. Мужчина вскинул голову, недоверчиво прислушиваясь к перестуку женских каблуков, совершенно чужеродному посреди этого безлюдного пространства.

— Эй, — не слишком громко позвал курьер. — Здесь кто-то есть?

Шаги ускорились, и Владимир, подчинившись порыву, поспешил на звук. Его вело вперёд желание повстречать в этих унылых коридорах хотя бы одну живую душу, которая могла объяснить ему, где он оказался волею судьбы и как отсюда выбраться. Но чем сильнее торопился мужчина, тем быстрее стучали женские каблучки, а разрыв не сокращался.

Владимир пролетел очередной проход, проскочил несколько новых комнат, не рассматривая интерьер. Лампочки исправно загорались на его пути, но неуловимая женская тень никак не желала попадать в ореол света. Наконец ему показалось, что звук каблуков резко замолк, а после раздался с совершенно иной стороны — по правую руку от Владимира.

Без раздумий он нырнул во мглу с тропы, вытянув ладонь с растопыренными пальцами, и неожиданно что-то мягкое ткнулось ему в руку. Владимир крепче сжал находку и дёрнул, выволакивая на свет.

Сперва из мрака показались высокие раскидистые рога, следом — звериный мех. Мужчина не сдержал возгласа, споткнулся и повалился на пол. А на него сверху упала напольная вешалка для одежды. Её деревянные рога стукнули Владимира по лбу, а забытая кем-то шуба с шорохом слетела с крючка и осела на пол.

— Ч-чёрт! — сдавленно ругнулся курьер, выпутываясь из чужой одежды и отбрасывая стойку. Он уж было подумал, что отыскал в офисе живого человека, но и тут оказался в дураках.

Таким идиотом он не чувствовал себя со времён первой самостоятельной охоты, когда отец отправил его на промысел в одиночку, и Владимир, опьянённый самонадеянностью, сплоховал, нанеся несмертельный выстрел, и постыдно упустил подранка.

Раздосадованный отец ещё долго припоминал ему эту позорную историю. Но с тех пор Владимир никогда не промахивался, не позволял эмоциям брать верх над трезвостью ума и не возвращался с охоты без трофеев. Этот урок научил его хладнокровию. И теперь самое время было о нём вспомнить.

Не собираясь больше вестись на провокации этого проклятого здания, Владимир твёрдо вознамерился как можно скорее обойти весь этаж. «Не теряй головы, нужнопросто следовать за лампочками. Не могут ведь коридоры и комнаты тянуться без конца, верно?»

Его дальнейший путь, змеясь, пролегал по широкому проходу мимо отдельных остеклённых залов для совещаний, где был минимум мебели. Владимир энергично шагал вдоль прозрачных перегородок, изредка обращая внимание насодержимое комнат. Кое-где оно было весьма странным, вроде клочьев белой шерсти, налипшей на стены и ковролин, или же беспорядочно разбросанных по полу вскрытых консервных банок с остатками пищи, испортившейся и кишащей личинками.

А где-то содержимое было откровенно пугающим. В одном помещении вся поверхность офисного стола утопала в пышной грибной растительности. А когда на глаза Владимиру попался кабинет с мягким диванчиком, густо утыканным шприцами, он сглотнул и невольно прибавил шагу.Это здание становилось всё более зловещим, ведь если сначала курьера окружали лишь безлюдные комнаты, заставленные мебелью, то теперь пространство играло с ним, подсовывая отчего-то смутно знакомые, но весьма тревожные образы, словнопроверяя его на прочность.

В какой-то момент каномалиямприбавилисьрастрескавшиеся стены,перевёрнутая и разбитая мебель и разодранный ковролин.Чем дальше забирался Владимир, тем хуже и грязнее становилось на ярусе, тем явнее было торжество хаоса вокруг.В коридоре появился едкий запах пороха, к которому примешивался тяжёлый мясной дух. По правую руку вдруг мелькнули стёкла, обезображенные безыдейными маркерными полосами и спиралями. По левую руку в границы светового круга попал зал, где стеклоот пола и до потолка покрывали отпечатки человеческих ладоней.

Сердце вовсю отбивало испуганный рваный ритм в груди, невосприимчивое к воззваниям разума, и Владимир не выдержал — он сорвался и побежал. Лампочки продолжали всё так же равнодушно загораться, нескончаемый коридор в обрамлении стеклянных камер тянулся вдаль, и с каждой минутой в курьере крепло ощущение, что он стал пленником кошмара, из которого уже не выберется. Этот сон никогда не закончится, как и этот офис.

— Ябольше не могу!Выпустите меня отсюда кто-нибудь!— измотанный бегом и тревогами, закричал мужчина.

Будто услышав его мольбу, коридор резко оборвался и офисные стены раздвинулись, явивогромное квадратноепространство, что вздымалось ввысь вертикальной шахтой. Владимир задрал голову, с содроганием озирая отсутствующий потолок: стены комнаты уходили вверх так высоко, что терялись во мгле, даже несмотря на редкие вспышки лампочек, раскачивающихся в пропасти на многометровых проводах.

Запыхавшийся, вспотевший, он почувствовал себя жалкой букашкой, упавшей на дно колодца. Но настоящая дрожь охватила его, стоило заметить узор, покрывающий устремлённые к небесной безднестены.Каждыйучасток был занят медальонами для охотничьих трофеев.Их были сотни и тысячи — гладких деревянных досок, что дожидались свидетельств новых побед.

—Перестаньте изводить меня! — Владимир упал на колени и схватился за голову. —Кто всё это делает?! Кто всё это мне показывает?!

Его голос, подхваченный эхом, взметнулся ввысь и завяз в смоле ночи. Закачались лампочки на длинных нитях проводов, беззвучно застонали искажённые стены.

— Ты заблудился, малец.

Очень медленно Владимир повернулся лицом к дальнему углу зала, где во тьмепоказалась фигура человека, и прошептал:

— Это не можешь быть ты…

— Разве я не говорил тебе, что есть допустимые пределы, за которые нам нельзя выходить? Я, как мне казалось, доходчиво объяснил, почему так.

Владимир промолчал, не в силах поверить.

— Презревший меру потеряет вкус, помнишь? Превратит ремесло в бездушный машинный труд. И ты всё равно дерзнул ослушаться, увлёкся, как дитё малое.

— А может, всё совсем не так?— Поднявшись, Владимир сделал пару неуверенных шагов вперёд. К его удивлению, силуэт отца никуда не исчез, а обрёлчёткость и плотность, будто наливаясь светом. Стали различимы и крепкие руки, и клетчатая фланелевая рубашка. — Может, ты просто-напросто испугался? Испугался, старый, что ещё немного, и я превзойду тебя во всём.Вот и заговорил о чувстве меры!

Однажды Владимир уже произносил эти слова, и теперь, когда всё повторялось, он окончательно уверился в их правдивости.Отец покачал головой, сбросил липкую накидку тьмы и вышел из угла. Сын вздрогнул, повстречав прямой и суровый взгляд родителя.

— Иди за мной. Я выведу тебя из этого заблуждения.

Коснувшись ладонью стены, отец побрёлв сторону незаметного прохода. Там, где скользили его пальцы, деревянные медальоны срывались и с грохотом падали.

Владимир,стиснув зубы,последовал за призраком. Лампочки загорались перед отцом блуждающими болотными огоньками, указывая дорогу прямиком в трясину. За коротким коридором возниктесный захламлённый зал отдыха с разбросанными по полу рваными пуфами, исторгнувшими сероватые внутренности наполнителя.Огромные панорамные окнана секунду вернуликурьера в реальный мир. За стеклом по-прежнему стояла хмурая ночь, вдалеке золотились соты жилых многоэтажек измеились линии автострад.

— Вот выход, — сухо бросил отец, и Владимир отвлёкся от разглядывания города. — Мы вернёмся к заведённому порядку, будем всё делать, как я скажу. Вместе. И только так.

На противоположной от входа стене виднелась металлическая дверь с чёрным прямоугольником стекла посередине. Отец замер возле неё, молча рассматривая своё отражение.Приблизившись, Владимир почувствовал мелкую дрожь в руках.Всё, как и тогда. Всё повторялось.

Застыв за левым плечом отца, он почти неслышноспросил:

— А зачем мне слушаться тебя, старик?.. Это в детстве я был слабым, покорным сынком, но теперь-то я понял, как легко могу превзойтитебя в нашем ремесле. Ты размяк! И в конце концов я действительно превзошёл тебя, разве нет? Я сумел. Стал лучшим.А ты испугался моей растущей силы и власти…Бывалого охотника сломил страх.

Пальцы сжались вокруг рукоятки канцелярского ножа. Лезвие без единого лишнего звука вышло из паза, и Владимир всадил тонкую сталь в бок отцу, целясь в печень.Болезненный хрип всколыхнул безмолвие комнаты, и раненый мужчина пошатнулся, отступая. Сын жадно наблюдал за мучениями отца.

— Давай же, посмотри в глаза своему страху! Признайвсё! Признай, наконец!Ты смолчал тогда, но скажи сейчас!

Истекающая кровью фигура, ничего не ответив, попятилась, и мрак комнаты поглотил тело. Владимир дёрнулся в ту сторону, выбегая из спасительного света лампочек, но призрак отца уже истаял.

— Ты опять это сделал!..

Облизнув пересохшие губы, оставшийся в одиночествемужчинас нетерпением приблизился к двери. Повернув круглую ручку, он распахнул створку и не сдержал разочарованного вздоха.

Дверной проём был наглухо заложен красным кирпичом.

— Вот твой хвалёный выход!.. Чёрт бы тебя побрал!

Хлопнув дверью, Владимир развернулся на месте, раздумывая над своим положением. На глаза ему вновь попались панорамные окна, через которые открывался вид на ночной город. Подступив ближе, курьер окинул взглядом пустынную парковку внизу.

Его вниманиемзавладел человек, стоявший у единственного припаркованного автомобиля. Уперев ладони в стекло, Владимир настороженно следил за чужаком, разнюхивающим возле его машины. Тот всё крутился около багажника и поглядывал на здание, молчаливой громадой возвышающееся перед ним.

Замахав руками, Владимир понадеялся привлечь внимание незнакомца, но тот, кажется, не заметил пленника высотки. На пробу ударив стекло, курьер с горечью понял, что его не разбить, да и толка от проделанной дыры было бы немного. С двадцать второго этажа никуда не деться и ни до кого не докричаться.

Лампочки издевательски застыли, не предлагая больше Владимиру альтернативных путей, и он был вынужден вернуться к двери, чувствуя, как это место неумолимо сдавливает ему горло. Открыв и закрыв дверь пару раз в надежде на исчезновение кирпичной стены, Владимиррезко выдохнул и поймал в чёрной глади стекла посередине створки свой обезумевший взгляд.

Это аномальное пространство, подчиняющееся собственнымнеобъяснимым законам, испытывало его. Оно знало о нём больше, чем кто бы то ни был, и, похоже, желало чего-то добиться.

— Что тебе нужно, чтобы открыть выход?! — сквозь зубы прошипел Владимир, обращаясь то ли к отражению, то ли к растрескавшимсябелым стенам и рыже-золотым лампочкам. — Чего ты хочешь от меня?! Раскаяния?! Ну так я не раскаиваюсь! Я ни о чём не сожалею! Я сделал то, чему меня учили! И всегда делал!

Он с рычанием впечатал кулак в стекло, разбивая его на мельчайшие осколки. Некоторые болезненно впились в кожу, и на дверь попали капли крови. Алые дорожки побежали вниз, запачкали ручку иметаллическое полотно.

Скрипнув, дверь сама собой открылась перед лицом Владимира, сжимающего запястье пораненной руки. Кирпичная кладка исчезла, явив взору пленника крошечную тупиковую каморку, лишённую пола.Одна-единственнаяпоследняялампочка на потолке мгновенно зажглась, заиграли кроваво-алые отблескина стенах, озаряя деревянные охотничьи медальоны и прибитые к ним фотоснимки.

На миг Владимиру почудилось, что из-за этого красного света он с головы до ног оказался покрыт кровью. Но видение быстро развеялось.

— Если это искупление, то я не ищу его, — разглядывая бездонную пропасть за порогом,выплюнул Владимир. — Мне оно даром не нужно.

Вот он — тупик, конец его долгого пути в лабиринте без выхода.Но никакие пространственные игры и пугающие образы не заставили бы мужчинусделать шаг вперёд — то, чего от него, по-видимому, так ждали. Он скользил взглядом по фотографиям и чувствовал лишь гордость за хорошо проделанную работу и обширную коллекцию, пополняемую годами.

Здесь были все. Заблудившаяся в лесу сборщица ягод, чья кровь на вкус была кисловата и терпка, как клюквенный сок, а разделанное и запечённое отцом мясо отдавало сладостью.Молоденькая дурочка, приехавшая в арендованный дом отдыха в лесу на каблуках и в норковой шубе, чудом выжившая после выстрела в голову, сбежавшая и заставившая Владимира впервые познать горечь поражения. Шлюха с трассы, чья чудесная светловолосая головка заняла почётное место на стене трофеев в отцовском охотничьем домике. Пара сбившихся с тропы походников, что надеялись обмануть опытного охотника и спрятаться в овраге. Забитый прикладом грибник. Наркоман-автостопщик, чьё отвратное мясо пришлось выбросить. Любопытный егерь. Неизвестный бродяга-художник. Студентки, приехавшие на машине на пикник…

Последний из множества снимков принадлежал старому охотнику, что научил Владимира своему ремеслу, а после отказался признавать мастерство сына, несмотря на внушительное собрание трофеев. Он не мог смириться, что его превзошли. Он испугался. И Владимиру пришлось покончить с охотником, которого страх превратил в добычу.

Это был отец, чьи кости с потрохами, оставшиеся после разделки, и чучело головы для трофейной доски лежали в багажнике машины, припаркованной на двадцать два этажа ниже. Этим вечером Владимир должен был отправиться в охотничий домик, теперь всецело принадлежащийему, чтобы повесить лучший из своих трофеев на стену. Но срочный вызов на работу и проклятый офис испортили все планы.

Отступив от бездны, Владимир захлопнул дверь тупиковой комнаты. Если лампочки вели его сюда ради покаяния и сожаления, то он не нуждался в таком пути. Развернувшись, мужчина прислушался к звукам, наполняющим стены офисныхзалов. Где-то неподалёку практически бесшумно подкрадывалась темнота, высунув длинный язык. Лампочки в комнате отдыха, будто почуяв её приближение, мигнули. Скоро весь этаж обещал погрузиться во мрак забвения.

Владимир мог сколько угодно твердить себе, что кромешная мглаи то, что в ней обитало, его не страшили, но ужас давно крался по позвоночнику, цепляясь когтями за оголённые нервы. Страх грозил превратить охотника в слабую безвольную жертву. Прямо как отца.

Владимир затрепетал, отбросил эту мысль, и лихорадочно схватился за сумку, надеясь отыскать хотя бычто-нибудь, что помогло бы ему. В ладонь ткнулся угол посылки, которую курьер должен был доставить в офис этим вечером.Разорвав картон, Владимир замер, потерянно рассматривая внутренности коробки. Там лежалиновенькиехрупкиелампочки.

***

Вероника опаздывала на работу почти каждый день, то забывая завести будильник, то перепутав расписание автобусов, но именно сегодня она каким-то немыслимым образом оказалась возле бизнес-центра почти за четверть часа до начала рабочего дня.

На парковке толпилась группа людей.Полицейские, спасатели и тучный охранник с первого этажа собрались около вскрытого автомобиля и что-то разглядывали в багажнике.

— Говорю ж вам! Запах странный почуял! Да и откуда тут эта машина взялась, вообще не пойму, — настойчиво твердил охранник. — Я и не отлучался никуда, только в сортир быстренько. Мимо меня бы мышь не проскочила! Всё по камерам можнопосмотреть…

Не став больше слушать, Вероника прошла ко входу и нырнула с улицы в вестибюль. От чужих бед она старалась держаться подальше, не желая подпитываться негативом, которого ей и в собственной жизни хватало после несчастного случая, произошедшего несколько лет назад.

Лифт быстро вознёс девушку на знакомый двадцать второй этаж, и она проскользнула за стойку ресепшен, отметив, что забыла выключить с вечера настольную лампу.

— Растяпа, — укорила себя Вероника. Её охватило ощущение, что она забыла ещё о чём-то важном, и, потратив минуту на тяжёлые раздумья, девушка вспомнила, что ей следоваловот уже полнеделикакподать начальнику заявление на отпуск.

Пока оставалось время перед началом рабочего дня, Вероника решила занести бумаги в кабинет босса и шагнула к двойным дверям, ведущим в опенспейс, однако их намертво заклинило. В который раз напомнив себе, что пора бы наконец вызвать мастера, девушка за ручку слегка приподняла просевшую створку, и замок послушно щёлкнул, открываясь.

В офисе уже включилиобщее освещение, и Вероника во всей красе увидела царивший в зале хаос. На мгновение она потеряла дар речи. Вокруг словно бы промчался торнадо: мебель разбросана, рабочее оборудование поломано, от дизайнерского ремонта не осталось и следа, даже пол и стены местами забрызганы чем-то бурым.

Шагая из зала в зал и со священным ужасом рассматривая кощунственный беспорядок, Вероника сразу услышала бормотание, доносящееся из одного кабинета. С опаской приоткрыв дверь, ведущую в архив, она остановилась на границенепроглядного мрака. Свет снаружи неохотно проник в помещение и очертил силуэт незнакомца среди стеллажей с документами.

Сгорбленный высокий мужчина сидел в темноте на полу в окружении десятков направленных на него настольных ламп, торшеров и сорванных с потолка подвесных светильников. Он раскачивался из стороны в сторону,невнятно шепча себе что-то под нос, и в руках, покрытых коркой засохшей крови, сжимал рваную коробку с лампочками.

Чужак не обратил никакого внимания на появление Вероники. Он потянулся к ближайшей настольной лампе, выкрутил из неё лампочку, чтобы заменить её новой из коробки. Его, казалось, совершенно не волновало, что все эти действия не приносили никакого результата, ведь светильники не были подключены к розеткам.Он просто с маниакальной одержимостью продолжал менять лампочки и едва различимо бормотать что-то про страх и жертву.

Зато Вероника,разглядев курьерскую формуна незнакомце,внезапно вспомнила, что же такое важное на самом деле она забыла. Ведь вчера вечером после работы ей следовало дождатьсякурьера, который вёз лампочки для недавно купленных в комнату отдыха светильников.У неё это совершенно вылетело из головы.

Подобные провалы в памяти случались у девушки довольно часто с той самой зимы, когда на отдыхе в загородном доме неизвестный охотник всадил ей пулю в голову.

Узор ковра

Заплакав протяжно, будто дитя, отворилась скрипучая дверь гаража. Лёва шагнул в темноту, объявшую его прохладой и знакомыми с детства запахами масла и бензина. Щёлкнул рычажок, и лампочка осветила содержимое кирпичной клети — свалку забытых вещей и автозапчастей. Дряхлый Москвич уже лет пять как был сдан в утиль, а дед по старой памяти всё хранил комплектующие для «железного коня».

Ящик с картошкой, забившись в дальний угол, ждал, воинственно ощетинившись розовыми ростками. Пока Лёва был безусым юнцом и регулярно навещал бабушку с дедушкой, эта возложенная старшимиобязанность — походы в гараж за картошкой — его до крайности раздражала. В основном тем, что отказаться было нельзя. Теперь же, когда возмужавший и остепенившийся Лев Аркадьевич вернулся в город детства впервые за долгое время, просьба немощного деда вызвала лишь ностальгическую улыбку.

Отобрав в ведро клубни, Лёва с кряхтением распрямился и, прежде чем уходить, окинул грустным взглядом убранство гаража. Каждая мелочь здесь напоминала ему о беззаботной поре детства, которая вот ещё недавно, казалось, царила в его жизни, а теперь была так безнадёжно далека.

Уже собираясьпокинуть гараж, Лёва вдруг заметил в углу, у входа, свёрнутый в рулон ковёр советских времён. Этот образчик азербайджанского ковроткачества был хорошо ему знаком: прежде карминно-красный ворсовый гигант висел у стариков на стене в зале. Когда в детстве Лёва оставался с ночёвкой, ему всегда стелили на раскладном диване, и, прежде чем погрузиться в сон, он часами мог водить пальцем по орнаменту, фантазируя о чудовищах и мирах, что прятались в красочном узоре.

И почему он здесь оказался?

Лёва развернул ковёр, и к его ногам осыпалось мышиное гнездо, сотканное в недрах рулона из мусора и остатков еды. Мышей, судя по высохшему помёту, тут давно не было.И даже несмотря на таких незавидных подселенцев, ковёр пребывал в целости. Да, запылился и покрылся пятнами неясной природы, но по-прежнему завораживал яркой расцветкой.

Пальцы сами собой потянулись к ворсу, обвели деталь орнамента, напоминающую птичье перо, и перешли на раскрытый цветок в центре внутреннего поля. Из этого увлекательного путешествия Лёва не сразу вернулся в серую обыденность. Но когда вернулся, твёрдо решил, что нечего кусочку его детства томиться в пыльном гараже.

***

— Бог ты мой! Зачем ты его приволок? — воскликнул дед.

Он как раз вошёл в зал, где Лёва вешал на старое место выбитый и вычищенный ковёр. Конечно, не всю грязь удалось убрать: одно пятно на ведущей кайме всё же осталось, но Лёва и без того был доволен результатом. Ковёр сиял так, словно его недавно сняли с ткацкого станка. Всеми оттенками красного переливался ворс в солнечных лучах, проникающих через окно.

Лёва закрепил последний угол и отошёл, оценивая результат.

— Я увидел его в гараже и решил, что такому сокровищу не стоит пропадать в куче хлама. Помню, бабушка как-то рассказывала, что купила его за какие-то баснословные деньги.

— Точно. Пять сотен рублей отдала! — хмуро подтвердил дед. — Четыре своих месячных зарплаты. Сумасшедшие деньги в те годы.

— Вот видишь, — улыбнулся Лёва, — потому он и не должен стоять в гараже. Стена без него совсем лысой кажется. Пускай висит, радует глаз. О бабушке напоминает.

— Ну да, о бабушке… — протянул дед и, развернувшись, вышел из комнаты, перед этим окинув ковёр неприязненным взглядом.

Лёва помнил, что в последние годы перед исчезновением бабушки их с дедом отношения становились всё хуже. Никакой любви между супругамиизначально и не было. Во времена их молодости расписывались чаще из практичных побуждений: хозяйство вдвоём вести сподручнее, родне помогать, деньги копить.Дед с бабкой поженились без любви, без любви наделали детей, без любви прожили в браке долгихпятьдесят восемь лет. Привыкли, вроде бы, друг к другу, притёрлись, хотя и спорили постоянно.

Но когда у деда из-за возраста начались проблемы с желудком и врач назначил ему специальное питание, бабушка сделалась сварливее обычного. Ей приходилось по пять раз в день вставать к плите, постоянно что-то варить, парить, запекать и перемывать тонну грязной посуды. И, конечно, она была не в восторге от возросшего количества домашних обязанностей. Ссоры постоянно сотрясали дом, и Лёва часто становился их свидетелем.

К тому времени, как он вырос и перебрался в крупный город, старики уже с трудом выносили друг друга, ругаясь по любому поводу. Но мысль о разводе им обоим казалась неприемлемой.Как разводиться, если больше полувека прожили вместе, еслиза спиной — легион детей, внуков и правнуков? Так и продолжали терпеть.

А потомбабушка пропала.

***

Перед сном, поддавшись порыву, Лёва водил пальцем по узорам ковра и тихо улыбался. Он снова ощущал себя мальчишкой, лёжа на разложенном диване в зале, повернувшись к стенке носом и в лунном свете следуя по воображаемой тропке коврового орнамента. Он ступал по саду дивных цветов, где из тени скалились безглазые опасные хищники, готовясь разорвать на клочки неосторожного путника, где в алых небесах кружили искажённые птичьи силуэты, а обоняние дразнил тяжёлый запах меди.

Пальцы всё глубже зарывались в густой ворс, утопали в нём, как в шерсти какого-то огромного зверя, который удовлетворённо рычал, поддавшись на ласку человека. Перед глазами у Лёвы плыли и смешивались фантастические узоры, и он охотно внимал образам, что они рождали.

Пока в сказочном саду, на тропе перед ним, не возникла тень. Она промелькнула меж острых валунов, вплелась в танец перьев на ветру, испортив его, и побросала на землю увядшие цветы. Чудовища затаились в своих укрытиях, их испуганный рык эхом облетел сад и растаял.

Застарелое пятно на кайме ковра неожиданно стало заметнее, набухло каплями непрозрачной влаги — в сердцевине кляксы распустился чёрно-красный лотос. Через миг по его лепесткам засочилась кровь, и пыльцы Лёвы оказались покрыты тёплой, отдающей металлом влагой. Вскрикнув от реальности ощущений, он попытался отдёрнуть руку. Однако ворс ковра крепко обвил её.

Медленно тень вновь возникла в переплетении растительного лабиринта, подалась вперёд, обретая чёткую форму. И Лёва различил два бледно-голубых глаза, взирающих на него сквозь узор: один — из-под склонённого листа, другой — из сердцевины поблекшего цветка. Эти старческие печальные глаза с вечно опущенными уголками Лёва прекрасно помнил.

Это были глаза его бабушки.

Он забился в плену ковра, как в тисках, и закричал. Чтобы в следующее же мгновение пробудиться от кошмара, лёжа в густой ночной темноте на сырых простынях. Ковёр висел на прежнем месте и казался блеклой картинкой, тенью самого себя. Никакая кровь из него не сочилась, глаза в орнаменте не вырисовывались, и Лёва понемногу успокоился.

Он сходил в туалет, после умылся холодной водой, чтобы окончательно прогнать дурной сон, в котором ему привиделась умершая бабушка, вплетённая в узор ковра.

Просочившись через приоткрытую дверь обратно в зал, Лёва застыл на пороге, удивлённо разглядывая дедушку, в одной майке и трусах замершего перед ковром. Старик забрался на диван с ногами и стоял, обратившись лицом к тканой картине. Стоял так близко, будто их притянуло друг к другу как магниты.

— Дед? Дед, ты чего? — осторожно спросил Лёва. Но старик его не услышал. Прижавшись лбом к ковру, он безотрывно пялился в его ворсовое нутро, как в экран телевизора.

— Дед, а ну слезай с постели!

И вновь — никакой реакции.

Лёва схватил деда за руку и попытался оттащить от ковра. Старик ни за что не цеплялся, но внуку не удалось его сдвинуть. Словно некая сила удерживала его на одном месте, оплетя незримыми нитями.

И внезапно дед начал хныкать, так тихо и жалобно, что Лёва даже не сразу понял природу этих звуков, а через мгновение старикзастонал, как от внутренней разъедающей боли.

— Дед, дед, ты слышишь меня?! Проснись!

Теперь Лёва тянул без прежней осторожности, а грубыми рывками, вкладывая в это всю силу. Он чувствовал — ещё немного, и случится что-то непоправимое. И внук отчаянно пытался уберечь дедушку от незримой угрозы, подбирающейся к нему.

Но всё было безуспешно. Сущность, что держала старика, оказалась упорнее. И тогда, совершенно выбившись из сил, Лёва вспомнил о виденных им бледно-голубых глазах в хитросплетениях орнамента и в сердцах закричал:

— Ба, прекрати! Хватит и после смерти изводить его!..

И в тот же миг дедушка обмяк, навзничь повалившись на диван.

***

Дед метался в горячке весь остаток ночи и утро. Вызванный участковый врач назначил приличный список лекарств, дал направления на десяток анализов, но, едва за доктором закрылась дверь, дедушка признался внуку, что ему ничегоне нужно.

— Не поможет, Лёвушка, — просипел старик. Он лежал под простынёй с мокрой тряпкой на лбу. Лицо его буквально за пару часов пожелтело, черты заострились — знакомый облик скрыла восковая маска. — Чувствую, что настала пора мне уходить. Старуха к себе зовёт.

— Не говори так, дед, — попросил Лёва, опускаясь на край кровати. — Это всё просто приснилось тебе ночью, не было там бабушки. Никто тебя не зовёт.

— Была, ещё как была. Злится она на меня, Лёвушка. И, скажу тебе, за дело злится.

Старик заворочался, застонал от слабости и попросил:

— Исповедоваться я должен, душу облегчить, прежде чем на тот свет идти. Ты меня послушай, Лёва, потому как с попами говорить я не стану…

— Ладно…

— В своей жизни всего два греха я совершил. Первый — когда на бабке твоей женился. Второй — когда отправил её на тот свет.

Лёва вздрогнул от неожиданности и удивлённо воззрился на старика.

— Да-да, не смотри так, не брежу я. Разозлился я тогда сильно, понимаешь, Лёвушка? Она всё кровь из меня пила, донимала по делу и без дела. Я терпел, руки не поднимал на неё. Да и как бабу бить можно? Но в тот день не стерпел, не смог, последняя капля это была… Весь день в гараже копался, пришёл домой, гляжу — делись куда-то из шкафа все мои модельки. Помнишь, стояли раньше на книжных полках у меня машинки советские, а? Ты ещё играться с ними любил, когда маленький был.

Лёва неуверенно кивнул.

— Она всю коллекцию выбросила, пока меня дома не было, — надтреснутым голосом продолжил дед. — Представляешь? Двадцать три модельки. Я годы потратил, чтобы их отыскать и выменять. А она — всё в коробку, и — на мусорку. «Пыль собирают только. Да и ты уж не ребёнок, чтоб в игрушки играть. Давно выкинуть надо было». Так и сказала, слово в слово… Я рассердился, Лёва. Страшно рассердился. Ничего перед собой не видел, гнев глаза застил… Пока не очнулся и не понял, что до смерти её забил…

— Господи… — поражённо прошептал Лёва. Признание дедаповергло его в шок, и теперь он сидел с опущенными плечами, совершенно не представляя, как на всё это реагировать. — Ты… ты убил её?.. Чёрт возьми…И что… что ты потом сделал?..

— Завернул её в ковёр, чтобы соседи не увидели, отнёс до машины, да и увёз подальше в лесок. Там и закопал. А семье и всем сказал, что заблудилась она, когда одна по грибы поехала. И на другой лес указал. — По впалым щекам деда слёзы проложили мокрые дорожки. — Я бабушку сгубил, Лёвушка. Своими руками…

Старик жалобно захныкал, закрыв глаза худыми ладонями. Побледневший Лёварастерянно посмотрел на деда, столько лет скрывавшего жуткую тайну. Ему с трудом верилось в услышанное, но в искренности умирающего сомневаться не приходилось. И всё равно образ любимого дедушки никак не вязался для него с таким страшным преступлением, как убийство.

— Но ты ведь не хотел этого... Всё получилосьслучайно,на эмоциях, да? — неуверенно пробормотал Лёва, пытаясь как-то смягчить чужую вину.

— Да, пятьдесят лет она мне душу мотала, но так сорвался я впервые… А надо было терпеть, раз уж её выбрал. Надо было до конца терпеть…

Дедушка зашёлся жалобным плачем, от которого у внука заныло сердце.

— Что поделать, прошлоговедь уже не изменить...

Лёва коснулся плеча деда в знак молчаливой поддержки, не желая упрёками и бессмысленными разбирательствами отравлять последние часы жизни дорогого ему человека.

—Всё вышло так, как вышло.

***

Через несколько часов горячка деда усилилась, и он, не переставая бредить, отошёл в иной мир. Лёва всё время был рядом, до последней минуты. И затем сам занялся организацией похорон и прощания. Трое суток он почти не спал, отягощённый делами.

В день похорон Лёва чувствовал себя совсем разбитым. На поминках, проходивших в квартире деда, всё больше молчал, либо обменивался с роднёй пустыми фразами, какие полагались на подобных мероприятиях.Зная тайну деда, смотреть в глаза семье он не хотел.

Проводив последнего гостя, Лёва не нашёл в себе сил даже убрать со стола или хотя бы выключить свет в комнатах. Он рухнул на диван и сразу же провалился в беспокойный сон.

И снилась ему эта же комната. Всё в зале располагалось на тех же местах, что и утром. За одним исключением. Роскошный вычищенный ковёр больше не закрывал стену. Он лежал на полу.

Лёва, поддавшись неясному порыву, шагнул на ковёр и ощутил, как приятно щекочет ступни плотный ворс. Вытканные листочки и цветки вдруг зашевелились, распрямились, проступая сквозь рисунок и обретая осязаемость. Стебли лозами оплели ноги Лёвы, вынудив рухнуть на колени. И когда ладони коснулись ворсистой растительности, то новые побеги опутали и их.

Ковёр колыхался ярко-алыми волнами в такт чужому дыханию, распадаясь на слои, каждый из которых казался реальнее остальных. Плыли стройные геометрические узоры, распускались бутоны, сквозь деревья прорастали зубчатые листья, выныривали и исчезали в пленительном хаосе гребни глубинных тварей.

Лицо бабушки, сотканное из узких узорчатых полос, возникло в паутине орнамента, когда Лёва оказался совершенно обездвижен путами ворса. Старуха медленно всплывала из глубин ковра, будто поднималась к поверхности со дна тёмного омута. Очертания её становились всё зримее, выцветшие старческие глаза — всё ближе.

— Ты всегда любил его больше, чем меня, — услышал Лёва едва различимый шёпот. — С ним всем делился, с ним всё время в гараже торчал. От моей ласки нос воротил. В гости когда приезжал, сразу к деду бежал. А это бабушка ведь кормила, убирала, ухаживала. Пока дед только в масле машинном тебя измазывал, да газами выхлопными травил... Когда дед на меня голос смел повышать в твоём присутствии, ты хоть раз его остановил? Нет. Пускай и молоденький был, но всё равно мужчина, а вот за старую женщину никогда не заступался.

Лёва дёрнулся, пытаясь отстраниться от лица бабушки, которое приблизилось настолько, что он почуял скверный запах, идущий из старческого рта.

— Даже после смерти о бабушке слова доброго не сказал, а старого дурака оправдал, легко грех его отпустил.А я вот, так и знай, не отпускаю.Ни грех, ни душу его. Со мной был старый, со мной и останется. Пущай и дальше тянет ярмо своё, покоя он не заслужил. А ты, уж коли так тебе дорог дед, участь его разделишь. Таково моё слово.

С растущим ужасом Лёва ощутил, как его лба коснулись сухие пальцы бабушки, и в тот же миг по коже пробежала тёплая волна. Это был вовсе не сон. Теперь он понимал, что кошмаров настолько реальных просто не существует.

Здесь и там сквозь плоть стали пробиваться цветастые нити, его кожа обрастала, как шерстью, мягким ворсом, пока всё тело не скрылось под плотным слоем.Пока Лёва не влился в орнамент ковра и не стал его неотъемлемой частью, навечно замерев на тканом полотне маленькой человекоподобной фигурой, разрываемой пополам двумя призраками, двумя мечущимися душами.

Когда рано утром солнечные лучи заглянули в окна спящей квартиры, её наполняли тишина и безлюдье. Багряный ковёр с застарелым пятном на кайме по-прежнему висел на стене, и было что-то завораживающе прекрасное в его замысловатом узоре.