Альманах Романа Морозова 2

Причастие

1

Янтарные глаза горели ярко. Катя проснулась, не в силах вытерпеть их пламени. На подушке и простыни остались мокрые пятна. Она бросилась в комнату сына. Замерла в дверях, схватившись за косяк, воззрилась на него с тревогой. Кровь гудела в ушах, горло пересохло до боли. Но с ее мальчиком все было в порядке. Вон он, мирно спит, ее ангелочек. Никаких кошмаров – ни во сне, ни наяву.

Катя сходила на кухню, налила себе воды из фильтра. Вкус показался ей необычным, кисловатым. Как…

Голову пронзила боль, острая, словно в глаз вошла игла. Яркая вспышка перекрыла все. Катя зашаталась и выронила стакан. Боль длилась недолго и пропала резко. Катя успела увидеть его снова, полыхающий янтарь, и почувствовать его жар. Перед тем, как вернуться в кровать, еще раз посмотрела на сына. Он спал в той же позе, укрытый теплым одеялом, и ангелы стерегли его сон. Его ждали великие свершения.

2

Даня сгреб вещи в рюкзак и вышел из класса. Алгебра тянулась до жути долго. И кто додумался ставить ее последним уроком в пятницу? Голова гудела, домашки на понедельник куча, но настроение у Дани все равно было хорошее. Он думал о том, как встретится в холле с Геркой и Юлей, и как они вместе пойдут в старый кинотеатр. Но сначала в пекарню за булочками.

— Слышь, — голос сзади, гнусавый, противный. Сашка из восьмого «Б».

Даня сделал вид, что не услышал, и ускорил шаг. Жаль, народ уже схлынул, так что затеряться не выйдет.

— Слышь, пророк Моисей, — сказал Сашка громче.

Вера Михайловна задержалась на секунду в дверях класса, покосилась на Сашку. Тот развел руками – мол, закон не нарушаю, просто общаюсь. Даня успел сбежать.

Юля с Геркой ждали у выхода. От вида их лиц – усталых, измотанных алгеброй и прочим злом, но довольных – стало спокойней. Даня подтянул лямки рюкзака, и вместе они зашагали прочь, на свободу.

Метрах в ста от школы из-за угла вырулила невысокая фигура в сером. Даня узнал ее мгновенно и замер на месте. По спине его пробежал холодок, а в горле тут же защипало, как при сильной изжоге.

—Эт кто? —Герка сощурил глаза.

— Мама.

С этим словом замерли все. Герка считал себя смельчаком и даже ввязывался в драки с пацанами постарше, но Данина мать напрягала его. Пугала до чертиков.

— Блин… — буркнула Юля.

Все подумали об одном: планам на вечер хана.

— Привет! — мама помахала рукой, улыбнулась. Морщины разбежались по худому лицу, очертили скулы.

— Привет, мам.

—Здрасьте, теть Катя, — отозвались Герка и Юля.

— Как удачно, что я вас встретила!

Не то слово. Удачней некуда.

— Вы куда-то собирались?

Дети переглянулись. Даня не мог дурить мать, но вот его друзьям ничего не мешало.

— Да нет, — сказала Юля.

— Отлично! Тогда пошли со мной в «Яблоко».

Дети снова переглянулись, не веря своим ушам. Данина мать предлагает пойти в торговый центр? Да скорее дождь пойдет снизу вверх, чем она поведет детей веселиться. Даня знал это лучше всех. Она что-то задумала.

— Может, по домам? — предложил он.

И друзья хотели было согласиться, чувствуя нутром подвох, но не успели вставить и слова.

— Пошли-пошли, не тормози, — затараторила Данина мать, разворачивая сына. — Пятница, сегодня там народу полно. Может, в кино крутят чего интересного.

Дети послушно побрели в сторону центра.

Вообще-то она не была плохой матерью. По крайней мере Даня никогда не говорил о ней такого. Но его слова мало значили, потому что мамины звучали громче. Всем и каждому она твердила, что ее сыночка – святой, а он только и делал, что сгорал со стыда за ее прегрешения. Уже шесть лет. Даня проклинал себя за ту детскую глупость, но изменить ничего не мог.

До «Яблока» дошагали быстро. Даня все ждал, когда мама выпалит что-нибудь, предвкушал эти ужас и стыд. По дороге она задавала вопросы – про школу, про оценки, про планы на выходные, – но ничего необычного. Вела себя подозрительно.

У входа в ТЦ остановилась, окинула взглядом вывески. Даня чувствовал, что она сдерживается, видел это по ее лицу, по движениям челюстных мышц.

— Ну, пошли, — мама улыбнулась и открыла перед детьми дверь.

Народу внутри было не так уж много, но больше обычного. Бабки шатались у продуктовых полок, леди за тридцать с агрессивным макияжем занюхивали пробники духов, мужики бесцельно топтались. Мама отпустила руку Дани, и он тут же отстранился. Она сделала вид, что ее это ни капельки не оскорбило.

— Погуляйте здесь, посмотрите чего-нибудь, — сказала она, ища глазами что-то. — Мне надо ненадолго отойти.

Дети кивнули и отошли к скамейке у стены. Данина мама быстро зашагала к белой стойке, за которой скучала девушка с черными волосами. Мама перекинулась с ней парой слов, наклонилась поближе, как будто передавала тайное сообщение, а затем девушка отошла в сторону и пропустила маму к микрофону.

Увидев микрофон, Даня все понял. Но было уже поздно.

— Граждане Солнцебора, прошу вашего внимания, — раздался голос мамы, ровный и спокойный.

Даня замер, каждая мышца его тела напряглась, челюсти сжались. Мама выждала секунду, убедилась, что сонные горожане подняли головы. Девушка улыбнулась ей и кивнула в знак поддержки. И голос мамы изменился.

— Покайтесь во грехах своих, ибо близится час расплаты! — проговорила резко, с силой, как настоящий проповедник.

Даня схватился за голову. К щекам резко прилила кровь, а по спине поползли капли пота. Девушка с черными волосами изменилась в лице. Горожане застыли в недоумении, оглядываясь на маму.

— Причаститесь, и вам даровано будет спасение!

Черноволосая девушка взяла маму за плечи и попыталась отвести от микрофона, но та оттолкнула ее. Заговорила быстрее:

— Причаститесь, ибо грядет апокалипсис! Конец света близится, и начнется он здесь, в Солнцеборе, проклятом Ёлурерхуне!

С другого конца зала к стойке быстро шагал мужик в черном. Даня успел представить, как он заламывает матери руки и вышвыривает ее из ТЦ.Мама тоже заметила его и заговорила быстрее:

— Господь обещал нам спасение! Достаточно лишь причаститься – коснитесь моего мальчика, Данечки!

Она смотрела на сына, и в глазах ее плясало пламя. Охранник оттащил ее за руку от микрофона. Мама попыталась влепить ему пощечину, но мужик перехватил ее руку.

— Все, гражданка, на выход. Без резких движений.

Мама стала брыкаться, но сил не хватало. Охранник скрутил ей руки за спиной и повел к дверям. Зеваки с любопытством смотрели то на нее, то на Даню.

Мальчик вскочил с лавочки и бросился бежать. Мимо зрителей, мимо матери с охранником, бросился прочь. Щеки обжигали слезы стыда.

Герка и Юля чуть промедлили, сообразили не сразу, а, когда рванулись к выходу, Даня уже скрылся во дворах. Его мать продолжала кричать, пока охранник вел ее, как на публичную казнь:

— Дева с белыми волосами и меткой проклятия выйдет из вод, и принесет она смерть и отчаянье всем живущим! Покайтесь! Причаститесь, пока еще можете!

3

Даня скинул рюкзак и спрятался за кроватью. Обхватил ноги, уткнулся лицом в колени. Его трясло. Слезы все текли, и хотелось кричать, но он молчал, сжимал веки крепче и молчал, пытаясь подавить боль, стыд и страх. Как теперь смотреть в глаза Герке и Юле? Как вообще из дома теперь выходить? Весь город заклеймит его пророком Моисеем, как Сашка. Будут оглядываться, шушукаться, смеяться за спиной, тыкать пальцем. Он станет местной знаменитостью. А маме только этого и надо. Она мечтала стоять рядом с богом. Раньше Даня не понимал, что это значит, но теперь, кажется, понял. Если понадобится, она притащит сюда съемочную группу первого канала и будет распинаться перед ними, закатывая глаза. Сделает что угодно, лишь бы вконец испоганить ему жизнь.Долбанутая фанатичная сука.

Папа этого не допустил бы.

Лицо отца возникло перед глазами, запах сигарет и бальзама после бритья. Да, папа бы ее остановил.

Даня утер глаза, чтобы посмотреть на свою книжную полку. Мать заставила ее энциклопедиями и учебниками, подсунула детскую Библию и непонятную брошюру с фотографией толстого бородатого китайца, но позволила сохранить одну книгу отца – «Золотого жука» Эдгара Аллана По. Даня открывал ее, когда становилось особенно плохо. Как сейчас. Обычно просто смотрел, не хотел лишний раз трогать, чтоб не повредить и без того старый переплет. Мама ненавидела ужасы и детективы. Ненавидела зарубежную литературу, тяжелую музыку, современное кино. Ненавидела все, что Даня любил. И его ненавидела.

Что сделал бы папа?

Даня задумался. Сам не заметил, как перестал плакать, и дыхание успокоилось. Что сделал бы папа?

Он сказал бы правду. Рассказал бы ей все про тот проклятый случай, и все.

Только папе Даня рассказал правду. А потом его не стало.

Дане было шесть лет. Мама любила вино, а он любил маму. И папу, конечно. Но папа не любил, когда мама пила. Она постоянно сердилась, кричала и плакала, кричала про развод. Друзья объяснили Дане, что это когда родители не живут вместе, и ты больше никому не нужен. И Даня решил помочь маме.

Вечером, когда она оставила бокал на столе и пошла развешивать белье, он быстро вылил вино в раковину и налил воды из-под крана. В тот вечер у мамы сильно заболела голова. Она вернулась в зал, не глядя сделала глоток и вскрикнула, будто обожгла губы. Глянула на бокал и с ужасом отбросила его. А потом закричала: «Даня!»

Он и представить не мог, какой эффект возымеет дурацкая выходка. Мама схватила его и прижала к себе так сильно, что стало тяжело дышать. Сквозь слезы она просила простить ее и говорила, как любит его. Говорила, что теперь видит все другими глазами. И что все у них будет хорошо.

И на какое-то время все стало лучше. Мама бросила пить, перестала ругаться с папой, начала готовить вкусное жаркое. А затем стала покупать книги. Голова у нее стала болеть чаще, и она заговорила о великих делах. Стала рассказывать страшные сказки – о чудовищах, проклятиях и грешниках, которым были уготованы вечные муки.

Папа не знал о мамином новом увлечении и о страшных сказках. Про случай с бокалом она ему не рассказала. А когда Даня не выдержал и рассказал все сам, папа пропал. Сказал, что со всем разберется, и пропал.

Если рассказать правду, она будет в ярости. Но так бы поступил папа.

Может, он так и поступил.

Дане вдруг стало холодно, и в носу защипало, как будто откуда-то потянуло горелой смолой. Не могла же она убить папу?

А если позвонить в полицию? Сказать, что с ним плохо обращаются. В школе часто говорили про ПДН, но они ездят только к алкашам и торчкам.

Щелкнул замок входной двери. Запах горелого усилился. Шаги приближались. Даня утер лицо и встал.

— Сынок?

Она вошла в комнату медленно, спокойно. Волосы растрепаны, на лице обсохшие ручейки слез.

— Даня, я…

Она хотела сказать что-то, но Даня перебил. Пересилил себя, проглотил комок в горле и – впервые за все четырнадцать лет – перебил мать.

— Я обманул тебя тогда. Я вылил вино.

Пару секунд она молчала, и лицо ее не двигалось, как посмертная маска. А затем морщины очертили скулы, и она засмеялась.

— Дурашка, — мама махнула рукой. — Думаешь, меня так просто обмануть? Думаешь, я бы не поняла?

— Нет, — мальчик стоял на своем. Сердце билось все чаще, ладошки потели, но он не желал сдаваться. — Ты ничего не поняла, потому что не хотела. Ты все это выдумала.

— Ох, Даня, — она покачала головой, отводя глаза – жест пренебрежения. — Если бы ты только знал…

— Нет! Я знаю! Это ты не знаешь! Ты ничего не знаешь! Я не сын Божий и не могу творить чудес! Не бывает чудес!

— Даня, — сказала мама серьезно. — Не делай из меня идиотку.

— Ты и есть идиотка! — закричал Даня.— Фанатичная, дурная идиотка!

— Я тебя проверяла! — закричала мама в ответ, и на секунду наступила тишина. — Проверяла тебя много раз, — продолжила она спокойно. — Помнишь озеро? Думаешь, я хотела плыть по нему на лодке? Я плавать не умею! Я проверяла тебя, дурачок! Спрашивала, с какой стороны мне закидывать удочку. А помнишь, как ты выпал?

Даня вздрогнул. Слезы подступали снова. Он помнил, как выпал из лодки. Помнил, как бил по воде руками, как вода забивала носоглотку, как лицо мамы искажалось.

— Ты ведь не утонул тогда. А раньше тебя плавать никто не учил.

Мама сделала шаг к нему. Мальчик попятился.

— А помнишь ту рыбку, которую я поймала? Маленький карась. Помнишь, как я дала его тебе? Он был меньше твоей ладошки и не шевелился. Я велела пустить его в воду, помнишь? И он поплыл. Ты только не помнишь, как я сдавила его в руке перед тем, как отдать тебе. У него потроха полезли изо рта, — мама наклонила голову и улыбнулась. — А потом он поплыл.

Даня заплакал. Обхватил себя руками и от бессилия опустил голову.

Мама протянула к нему руку, но он снова попятился. Улыбка пропала с ее лица.

— И гласом хвалы принесу Тебе жертву… — проговорила она хрипло. — Все хорошо, Даня. Тебе больше не о чем волноваться. Я сделаю все сама.

С пустыми глазами она подошла к сыну и заключила в объятья. Он плакал беззвучно и содрогался, как агнец. Мама медленно положила руки на шею сына.

4

Дверь была открыта настежь. Герка заглянул в дом первым, но зайти не решился. Сначала позвал:

— Даня! Есть кто дома?

Тишина.

— Теть Катя! — позвала Юля. — Мы зайдем?

Никто не ответил.

В зале все выглядело как в прошлый раз: окна зашторены, пузатый телевизор на тумбочке, книжные полки, журнальный стол, заваленный тетрадками и газетами, горшки с алоэ и геранью. И холод. Дети прошли к комнате Дани, ступая осторожно. Приоткрыли дверь.

Данин стол был переломлен посередине. Ручки, карандаши и тетради рассыпаны по полу. Стул опрокинут. Тонкий ковер в центре комнаты сбит. Герка ругнулся и полез в карман за телефоном.

— Надо звонить в полицию!

Юля покивала. В голове ее уже вырисовалась сцена, как тетя Катя хватает Даню за шею и бьет головой об столешницу, а потом тащит за ноги наружу. Ее машины не было около дома.

Через двадцать минут подъехал полицейский «уазик». Майор Булавкин был один. Крупный, под метр девяносто, в темном пиджаке и офицерской фуражке, с седоватой щетиной. Пару раз он приходил в школу стращать народ штрафами и Герке запомнился жутковатым.

— Трогали тут что-нибудь? — спросил майор.

Дети синхронно помотали головами.

— Хорошо. Видели что-нибудь?

Тот же ответ.

— Хорошо. Тогда проваливайте поскорей. И никому ни слова.

Дети кивнули и поспешили на выход. В дверях майор окликнул их:

— Вы молодцы, ребята. Правильно поступили.

— Только найдите Даню, пожалуйста, — сказала Юля.

— Найду.

Булавкин быстро осмотрел дом. Выпотрошил ящики, заглянул в диван и под кровать.Внимание привлекли книжные только полки: «Серебряный голубь», «Подземка», «Последний завет», старые брошюры Асахары. Этого уже хватало, чтобы привлечь маму Дани к ответственности, но ничего, кроме книжек, у нее не было. Ни ритуальных принадлежностей, ни оружия, ни останков.

Булавкин связался с участком и объявил Моисееву Екатерину Викторовну в розыск по подозрению в похищении собственного ребенка. Через десять минут ее «хонда» вырулила ему навстречу недалеко от школы. Булавкин ударил по тормозам, коснувшись бампера «хонды», и выскочил из «уазика».

— Стоять! Живо из машины!

Моисеева заглушила двигатель и вышла с поднятыми руками.

— Руки на капот!

Она послушно положила ладони на машину. Булавкин тут же заломил ей руки и надел наручники.

Сопротивления при задержании не оказала. Всю дорогу молчала. В участке тоже.

Булавкин отпустил дежурного и лейтенанта. Лишних вопросов они не задавали: были особые дела, которые майор делал один. Обезьянник пустовал, так что в участке стало совсем тихо. Свет горел только в комнате допроса.

Майор приковал ее к стулу и закрыл дверь. Сел напротив, закатал рукава и положил руки на железную столешницу, огромные, со шрамами. Лицо Моисеевой оставалось спокойным, а в глазах не было и тени страха.

— Я знаю про тебя, Моисеева. Знаю про твою мечту. Знаю, каким богам ты служишь. Думаешь, за тобой не следили?

Она улыбнулась и посмотрела Булавкину в глаза.

— Не уследили, Первосвященник.

Он выждал секунду, сдерживаясь.

— Где мальчик?

Она опустила взгляд. Ни страха, ни боли, ни раскаянья в ней не было, и рассказать ей было нечего.

— Я все равно найду его. Но если найду мертвым, живьем тебя зарою.

Она знала, что Булавкин не шутит. Чувствовала. Но это ничего не значило. Ее миссия была куда важнее жизни, важнее всего.

Булавкин повторил вопрос еще дважды, но не услышал ответа. Данина мама покачивалась вперед-назад и чуть заметно улыбалась, торжествуя. Участок заполнила тьма.

Такие дела были хуже всех. Булавкин ненавидел безнадежных.

За два часа допроса Моисеева так и не сказала ничего дельного. Только когда майор выбил ей все передние зубы об стол, начала бормотать что-то. Булавкин приподнял ее голову за влажные волосы, наклонился к раздутому лицу.

— Еще раз, четко.

И она выпалила – громко, четко, насколько могла:

— ЯдущийПлоть Мою и пиющийКровь Моюбудет жить вечно, и Я воскрешу его в последний день! Ибо Плоть Моя истинно пища, и Кровь Моя истинно питие!

Булавкин скривился от злобы и впечатал ее лицом в столешницу. В горле свербило. Майор открыл дверь и вышел из комнаты, провонявшей железом и потом. Моисеева кричала вслед:

— И воскреснет каждый причастившийся, ибо Кровь Моя есть жизнь!

Майор включил свет в туалете и устало облокотился на раковину. Руки болели, подрагивали. Рубаха липла к спине. В голове начинало звенеть. Он взял обмылок и покрутил вентиль. Кран зачихал, задергался. Выхаркнул немного воды, обрызгав майору штаны и рубаху, и затих. Булавкин покрутил вентиль еще и бросил обмылок в раковину. В кабинете были влажные салфетки.

Он вытер руки, как смог. Урна у стола заполнилась доверху. В термосе осталось немного чаю – хватило смочить горло, но не напиться. С чего вдруг отключили воду? Администрация предупреждала за несколько дней.

Слова Моисеевой зазвучали эхом в голове: «Пиющий Кровь Мою будет жить вечно!» Несколько секунд Булавкин обдумывал эту мысль. Затем надел пиджак, запер комнату для допросов и поехал на главную водокачку.

Пятнадцатиметровая башня с поржавевшим резервуаром возвышалась на улице Гагарина. Территория рядом не освещалась, так что пришлось лезть с фонариком. Булавкин ненавидел лестницы, особенно такие, как на водокачке – старые, прогнившие, безо всякой страховки. Ступени скрипели под его массой, а несколько по ощущениям даже согнулись, но он добрался до люка.

Навесной замок был сорван. Булавкин открыл люк и посветил в резервуар. Вода окрасилась багровым.Тело Дани дергалось у поверхности. Левую руку мальчика затянуло в отводящую трубу. Разрез на горле хлюпал, а пустые глазницы смотрели на Булавкина ожидающе.

5

В школе ненадолго стало тихо. В понедельник на линейке директор сообщила о его смерти – сухо, сдержанно, без деталей. Майор тоже пришел. Рядом с директором он казался великаном. Смотрел грозно, но говорил мягко. Слова подбирал с трудом.

— Я соболезную всем, кто знал Данила. Он был хорошим человеком. Прошу вас не верить слухам и не распускать их. Виновные понесут наказание, но мальчика это не вернет. Почтите его память молчанием.

Из толпы детей пристальней всех на майора смотрели Герка и Юля. Поймав их взгляд, Булавкин сбился.

— Простите, — он коснулся плеча директора, как бы передавая слово, и отошел.

Стал пробираться через толпу, ища знакомых детей. Дошел до лестницы, но Герки и Юли нигде не было. Больше майор их не видел.

Тело Дани предали огню, и очень скоро о нем все забыли. Почти все.

6

Дорога до озера заняла почти час. Булавкин затормозил на отвесном берегу и вытолкнул женщину из машины. Встать сама она не смогла.

— Подожди секунду.

Майор поднял Моисееву за плечи. В голове у нее звенело, оба глаза заплыли, и лица Булавкина было почти не разглядеть. Он похлопал по влажным щекам, и она скривилась от боли.

— Потерпите, гражданочка.

Булавкин подтолкнул ее ближе к машине, чтобы можно было облокотиться, и отошел. Открылась дверь салона. Загрохотало что-то железное.

— Знаю, обещал другое. Но как-то потом передумал. В лесу грибники шастают, дети, старики. А тут – раздолье.

Булавкин наклонился к ней, заговорил тише, хрипло.

— В Хара-Эреме тебя никто не найдет. И никакие боги тебе не помогут. Но ты и так знаешь, да?

Он ударил в живот, заставив согнуться. Затем толкнул вперед и бросил в тесный железный ящик. Дверь грохотнула, осыпались хлопья ржавчины. Щелкнул навесной замок. Рывок – и дно ящика зашуршало по жухлой траве.

— У тебя не вышло. Знай это. Никто не испил его крови. Твой бог будет в гневе.

Катя плакала. От крови в горле было тяжело дышать. Снова рывок, а затем – вниз. И вниз.Вода набиралась быстро. Хара-Эрем принял жертву.

13.09.24.