Альманах Павла Рязанцева 2

Мир за окном всё серее

Я вышел из дома, чтобы просто безрадостный день не стал невыносимым. Сахарница опустела, чай почти закончился. Хоть и с трудом, но я мог представить себя исполняющим что-нибудь из репертуара Михайлова или Крида в караоке, однако не знал, как побороть ежеминутно нарастающее отчаяние, разве что отвлечься от него… Мир с каждым восходом становился всё более тусклым и безрадостным, и сладкое – самое доступное обезболивающее.

Самое доступное и самое слабое. Жаль, нет рецепта на антидепрессанты.

На улице серо и ветрено. По звуку казалось, что идёт дождь, но выглянув в окно, я не различил ни капли. Да и как-то пофиг было, всё равно есть капюшон. На выходе понял, что шелест, который я принял за дождь, был от бумаги и жёлтых листьев, скобливший асфальт как наждак.

Пробивая покупки, продавщица глядела на меня, как на школьника с «рафаэлками» и пачкой дешманских презервативов. Я заметил: она хотела улыбнуться, но сдерживалась. Я привык такое замечать. Прищур глаз, натянутые уголки губ, наклон головы... Главная ошибка этих любительниц обсасывать чужие кости – это вера, что я настолько слеп и туп, чтобы не замечать этого.

Я заметил. Я привык такое замечать.

В подъезд я решил войти с чёрного хода, очень уж не понравились ребята, стоявшие под дверью с парадной стороны. Особо не всматривался: может, быдло-школьники, может, молодняк мигрантов. И те, и другие не отличаются адекватностью, так что не хотелось лишний раз маячить у них перед глазами.

Всё же мне не удалось вернуться незамеченным: площадка перед дверью к лестнице – излюбленное место курильщиков и ждунов. На сей раз в перила упёрлась знакомая незнакомка. Серая, как мышь, и такая же неприметная. Я часто видел её, но так и не понял, где она живёт; откуда-то знал имя: Ира – и почему-то был уверен, что она не курит.

– Тебя кто-нибудь любит? – спросила Ира, не поворачиваясь ко мне. Я обернулся, но не ответил. Дурацкий вопрос. Бессмысленный. Если под «любит» подразумевалось «трахает», то я мог бы ответить «да» и не соврал бы. Жизнь, она как шлюха с золотым сердцем, любит всех.

К лифту или на лестницу? Забавно, но я замешкался, прикидывая, где вернее буду один. Да, это важно! Пусть будет лестница, «зожников» на подъезд вряд ли больше одного-двух.

Я вошёл. По лестнице спускался Димон с восьмого этажа.

– Сдристни!

Когда-то Димон ходил в клетчатых рубашках, отращивал хипстерскую бородку, волосы, как у бабы, и таскал с собой мольберт. Не знаю, что случилось, но с недавних пор Димон лысый, носит чёрную кожанку и частенько берёт с собой бейсбольную биту. Как и сейчас.

– Сдристнул, – брякнул я, минуя Димона, и мысленно пожалел, что вообще открыл рот.

Стоило поторопиться, пока Димон не опомнился, но ноги словно превратились в глиняные столбы и переставлялись медленно, едва сгибаясь в коленях. Лязгнула дверь, сразу стало темно и тихо, только я шлёпал по ступеням. Было в том звуке что-то болезненное и мозговыносящее, как в капели из протёкшего крана. Каждую секунду я ждал, что меня окликнут, что мне прилетит в затылок или в спину битой.

Ступени перед площадкой заканчивались. Было страшно останавливаться и оборачиваться: вдруг Димон бесшумно следуют за мной или замер с битой наизготовку, чтобы одним ударом превратить мои зубы в крошево? Всё же на повороте пришлось повернуться лицом к выходу.

Никого.

***

Я не страдаю ОКР или чем-то подобным. По крайней мере, психолог из военкомата решил, что я «самый адекватный человек на свете». Всё же у меня есть кое-какой ритуал. Даже не ритуал, а так, предосторожность, чтобы тараканы не чувствовали себя слишком уж вольготно. Ближе к ночи, когда они борзеют, я завязываю мусорный пакет и выношу на помойку. Иногда просто оставляю до утра, если слишком лениво. На свету видно, как эти суки ползают внутри, лезут наверх, некоторые даже как-то выбираются и ползают уже снаружи, пока я несу этот сраный пакет в вытянутой руке, словно мешок с говном.

Когда я забываю о прогулке до помойки, мне напоминают. В этот раз напомнили в ванной, дважды за пять секунд. Один таракан барахтался в мыльнице, второй упал на меня с потолка. Всё снуют по квартире и оказываются в самых неожиданных местах. Всё наглеют и наглеют! Жаль, сколько их не дави и не выноси мусор, меньше проблем как будто не становится. Прямо как с кукухой.

Уже нажав кнопку вызова, я услышал женский визг. За ним последовали смачный шлепок и бубнёж. Звук поднимался из шахты грузового лифта.

Я отвернулся и пошёл к лестнице, но остановился на полпути. Удивительно. Сколько раз я думал о том, что смерть не самое страшное, что может со мной случиться, и тут вдруг испугался. Испугался, что створки в кабину разойдутся, и какой-нибудь бугай увидит меня и пырнёт ножом, как свидетеля.

Долбанная скотина. Всё-таки быть чужим в этом мире – херня по сравнению с лицемерием.

Я вернулся к лифту. Жить не умею, так хоть умру по-человечески.

Приехал пассажирский, внутри было пусто.

Поперёк подъездной дороги стояла полицейская машина. Мигалка попеременно вспыхивала синим и красным; казалось, что здесь, между подъездом и детской площадкой, идут ночные съёмки нуарного детектива или сериала про ментов. Только казалось так, похоже, мне одному. Мент стоял на тротуаре и разговаривал с какой-то женщиной. На допрос это не походило, больше на беседу в курилке. О чём шла речь, я не понял. Честно говоря, не очень-то и хотелось.

Когда я возвращался, вдоль подъезда семенила закутанная в полушубок незнакомка. Не смени кто-то из нас скорость или траекторию, мы бы врезались друг в друга. Я взял чуть влево, будто шёл к ней, при этом глядя на неё. Я часто так делаю, не знаю почему. Женщина оглянулась на меня: замедлилась, но всё в её движениях говорило о том, что она ей хочется ускорить шаг. Я что, так плохо выгляжу?

В кабине грузового лифта я вертелся перед зеркалом. Дьявол, раньше я не замечал, что у меня такой скошенный подбородок. Встав к зеркалу боком, я выпятил нижнюю челюсть, чтобы нижние зубы касались верхних. Лицо стало… более брутальным, что ли.

Эх…

***

В ту же ночь я проснулся в холодном поту. За окном темень, улицы не видать; стрелки часов отмерили половину четвёртого. Кожа под волосами ссохлась, в горле першило. Казалось, будто меня пристально разглядывают, но вот откуда? Не с потолка же…

Что-то упало мне на лоб и скатилось куда-то вбок. Что-то лёгкое, словно клок спутанных волос. Омерзение пришло с запозданием. Я так и не увидел на полу или на кровати таракана (что ещё это могло быть?), но неуютное чувство не проходило, а усиливалось. Взгляды из стен, с потолка, с пола…

В коридоре стало легче, но я всё равно чувствовал себя дичью, которую вот-вот подстрелят. Это всё от нервов, само собой. Вряд ли соседи видят сквозь стены, да и безмозглые полуслепые насекомые обычно не вызывают подобные ощущения. Жил же как-то до сих пор.

Лишь в прихожей, в двух шагах от двери я осознал, что почти ничего не слышу. Разнообразие звуков, рождающихся на улице, у соседей и здесь же, в квартире, свелось к напряжённому молчанию. К паузе между актёрскими репликами, призванной помучить зрителя, заставить его мысленно вымаливать слова. И в тот момент я правда хотел услышать хоть какие-нибудь слова. Потому что я точно, совершенно точно знал, что не один. Я будто сидел в зрительском кресле во время спектакля, но занавес так и не подняли. Рано или поздно кто-то должен был что-то сделать.

И я сделал. Я устал ждать и прильнул к глазку. Снаружи оказалось темно, как в шахте лифта, но я терпеливо ждал, когда мигнёт бледный свет, и из черноты выступят салатовые стены.

Этот момент я пропустил, моргнув, но успел увидеть, как вернулась темнота. Она расползлась снизу вверх, окаймлённая серо-зелёной радужкой и бело-красной полоской глазного белка.

Первый порыв – броситься назад в спальню и спрятаться в шкаф, но я остался на месте, только голову понурил. Не знаю, сколько я так простоял, но когда решился заглянуть в звонок снова, панорама снаружи стала более привычной. Между дверью и ночным коридором стояла, покачиваясь, Ира. Не видела меня, но, похоже, знала, что я наблюдаю за ней. Когда я вздохнул от облегчения, Ира заговорила – еле слышно, будто сама с собой:

– Тоже хреново, да? Тоже тоскливо? Раньше я думала, что избавлюсь от неприятностей, став незаметной. Думала, никто не захочет сделать мне больно, если я пропаду с радаров. Но мне почему-то всё равно больно. – Ира провела ладонями вдоль тела от плеч до бёдер. – Пусто. Внутри ничего нет, веришь?

Ира упёрлась в дверь ладонями. Размытое лицо стало более чётким, но не перестало навевать жути. Я даже не знаю, что в нём было не так. Взгляд? Худоба? Круги под глазами?

– Пусто. Внутри ничего нет, смотри. Видишь? Видишь?

Не знаю, ответил бы я этой сумасшедшей или нет, но Ира не стала ждать и тут же прильнула раззявленным ртом к глазку. Снова стало темно, только язык елозил по стеклу, словно личинка мухи в песчаной воронке.

– Господи, твою мать…

Ира отпрянула – так резко, что у меня перехватило дыхание. Из-за слюнявых разводов она стала похожа на хрень в духе фотошопных крипипаст.

Везёт же мне…

– Так пусто и темно на душе. Так пусто, так пусто…

***

Следующий день прошёл незаметно. Уже в подъезде, перед лифтом я будто пробудился от тяжёлого сна. Плохо помню, что делал и говорил, но едва ли это было что-то примечательное. Наверное, утром я шатался на перроне, глядя на рельсы, пока грохотал подъезжавший поезд; наверное, я тупил на работе, думая ни о чём или ни о чём не думая; наверное, я засыпал по дороге домой. Каждый день похож на предыдущий.

Уверен, дело в людях. Их слишком много, и всем на всех насрать. В толпе или толкучке я прямо чувствую, как меня размаривает, словно я старый смартфон с неисправной батареей или кучей открытых вкладок.

В тот момент, когда я вызвал лифт, знакомый зуд в затылке заставил меня обернуться.

Фигура в дверном проёме казалась почти чёрной, как тень от летнего полуденного солнца, но глаза быстро привыкли. Это была девочка-старшеклассница с пятнадцатого этажа, загорелая соломенная блондинка в просторных джинсах и белой водолазке. Балерина.

Старшеклассница… балерина… Старшеклассница-балерина. Сучье сочетание. Сучье, как «смотри, но не трогай». Я знаю об этих их уловках. Знаю, знаю… Я и поглядывал на неё, когда мы ездили в лифте, и не касался – так, мимоходом, краешком куртки, когда мы расходились, не более того. Её лицо такое… такое высокомерное.

За лебёдкой хихикала её свита. Такие же тонкие, белые, воздушные, как вата, но менее самоуверенные. Ждали, пока альфа насмотрится на меня, как на говно, хмыкнет и освободит путь.

– Нравится? – она встала на одну ногу, как цапля, и задрала вторую к потолку, аж упёрлась подошвой в дверной косяк. Один в один раздвинутый циркуль, только руки торчали. Девчонки позади альфы хлынули в освободившийся проход хихикающим ручейком и, обегая меня, заполнили кабину, оставив немного пространства перед створками.

Следовало бы втиснуться в лифт, всё-таки я не настолько жирный, но я протупил, облизывая альфу взглядом. Она приближалась , но в последний момент обошла и заняла место в кабине.

– Войдёшь?

Кто-то из «свиты» прыснул, остальные немедленно подхватили. Наигранно стесняясь, эти курицы то прикрывали глумливые улыбки, то отворачивались. Альфа даже не пыталась скрыть оскал, достойный гиены.

– Хочешь войти? – переспросила балерина, тем самым спровоцировав взрыв смеха.

– Её зовут Анжела! – выпалила девчонка у кнопочной панели и показала на альфу пальцем.

Анжела прекратила улыбаться и взглянула на болтунью. Та унялась и ткнула кнопку.

Я прошептал первое, что пришло в голову:

– Я хочу тебя убить…

Анджела открыла рот, но так и не ответила. Створки сошлись, кабину потащило наверх. Девчачий щебет затухал несколько этажей. Голоса Анжелы я, правда, не различил. Табло над створками лифта показало номер этажа: пятнадцатый.

***

Праздники придумали лохи. Те, кому нужен благовидный предлог, чтобы нажраться в хлам. Как будто жизнь подкидывает мало поводов! Разве недостаточно того, что каждый день видишь в зеркале? Мне что, одному противно смотреть на этот кусок дерьма? Ха! Нет, не одному, не одному!

Коньяк, шампанское, пиво… всё, что накопилось. Бутылки и банки выстроились вокруг меня частоколом.

Я больше не желаю видеть этого выродка!

Тело отяжелело, приросло к стулу, в горло будто дракон нахаркал, но зато я не… ви-ви-вижу грозовое облако в отражении, а не себя. Грозовое, значит, будет ливень. Не могу пошевелиться… Господи, твою мать! Ну и пусть. Главное, чтобы мочевой пузырь не подкачал, пока я не оклемался и не дополз до туалета.

Должно быть, я оставил входную дверь незапертой, либо Ира в конце концов прожгла её взглядом. Интересно, может, Иры и нет вовсе, и меня просто кроет от бухла?

Ира просеменила ко мне, как гейша, озираясь так, словно планировала обокрасть. Молчала. Почему-то мне хотелось, чтобы она заговорила – о чём угодно, лишь бы не молчала как рыба. Выглядела Ира неважно, будто сбежала из больницы или психдиспансера; я бы не удивился, будь на ней халат или пижама, а не выцветшая футболка. Лицо серое, грязное, осунувшееся, какое-то болезненное. Может, чахоточное? Не знаю. Стрёмное, но что-то в нём есть, какая-то странная притягательность, как у размалёванных херок или у мертвячек в кино.

Лицо Иры нависло над моим, и её пальцы засновали по моему телу. Я чувствовал прикосновения как сквозь несколько слоёв целлофана и не сразу понял, что с меня стаскивают трусы. Не знаю, как бы поступил, будучи трезвым, будучи хозяином своему телу, но в моём состоянии оставалось лишь наблюдать и ждать. Ждать, пока всё закончится, или пытаться наслаждаться.

– Я знаю, что нужно делать.

Да, она знала.

А я не мог ей помешать. Не знаю, стал бы, если бы мог, но не мог. Удобно.

Стул под нами трещал и раскачивался. Чахоточное лицо неспешно сновало вверх-вниз, вверх-вниз. Член болел. Ира смотрела в стену, изредка поглядывая на меня, дышала напряжённо.

С каждой секундой становилось холоднее. Мутило. В глазах всё расплылось. Разболелась голова. Сухость в горле росла; вскоре я перестал стонать, лишь хрипел от боли, обиды и смазанного удовольствия.

Эта тонкая грань между опьянением и похмельем…

Я опустел, и Ира слезла с меня. Я не следил за тем, как она уходила, но слышал её рваную походку. Она пыталась удержать моё тепло в себе.

***

На большинстве этажей, где я бывал проездом (пролётом?), квартиры располагались этакими мыщелками бедренной кости. На восьмом этаже коридор дополнительно отделили от лифта стеной с дверью. Звонков было несколько, я ткнул наугад. Удачно.

К счастью, Димон не проверил в глазок, кто стоит за дверью. Не думаю, что он открыл бы, увидев меня. Я оставил нож у него в горле и проскользнул внутрь.

Дверь квартиры была открыта, внутри ни души; бывший художник жил один. Из радиоприёмника лилась наша попса. Однотипные синтезаторные мелодии, неискренние сопливые тексты, голоса как в пьяном караоке. Чёрный чехол с битой стоял в углу спальни, словно гитара. Гитара, бита, биты́… Есть же в сказке: «Что общего у ворона и письменного стола?», вот у гитары с битой точно много общего. Ещё и играть можно, если умеешь. Я не умею.

Теперь на пятнадцатый этаж, на лифте… Зеркало-зеркало, неужто я так жалок? Нет? С выпяченной нижней челюстью выгляжу лучше, но долго так ходить не получиться. Всё равно, что носить капу. Маску. Это ведь не моё настоящее лицо. Что это за урод в отражении? Двойник? Глюк? Это точно мои руки? Я точно один в кабине?

Ладно. Ладно. Ладно…

Этаж с обычной планировкой: четыре двери на четыре квартиры. Жаль, я понятия не имел, в какой из бетонных коробок живёт эта рогатка. Не хотелось мыкаться, как школьник, от двери к двери, тыкать в звонки, стучать и спрашивать: «А Анжела здесь живёт?». Позорище! Вот что бывает, когда делаешь что-то на эмоциях, без подготовки. Впрочем, что остаётся? Позор, смущение, стыд – всё это ниточки, соединяющие с жизнью, которой больше нет. Она осталась там же, где и нож с моими отпечатками, там же, где сейчас пускает пузыри Димон – в луже крови и родной ссанины.

Я уже смирился и шагнул к ближайшей квартире, как распахнулась дальняя из дверей. Две девчонки, пошатываясь, волочили третью. Я не вглядывался в лица и вряд ли смог бы кого-то узнать, но это не важно. Я как вода в сообщающихся сосудах, и мне нужно куда-то течь. Вот и путь открыт.

Курицы взвизгнули, стоило пройти мимо них. Они явно узнали меня, почувствовали мою тоску. Что забавно, им и в голову не пришло помешать мне войти. Быстро удаляющиеся шаги – и три танцующих манекена исчезли навсегда.

Прихожая переросла в коридор с ответвлениями комнат в обе стороны, что навело на мысль о рыбьем скелете. Ванная, туалет, кухня и пара жилых комнат, в одну из которых коридор и упирался. Из-под дверей в ванную сочился свет; из туалета несло блевотиной. Гостевая с телевизором во всю стену напоминала рассадник бомжей. На провонявшей бухлом и рыбой кухне обнимались две хихикающие курицы в одном белье. Вечеринка подходила к концу.

Три сбежали, ещё две здесь… Заметив меня, они прильнули друг к другу ещё сильнее и принялись по-идиотски улыбаться, поочерёдно задирая ноги в мою сторону, словно собаки возле пожарных гидрантов.

Я пришёл не за ними, но зрелище затягивало, и я замешкался, пока не ощутил на себе взгляд со стороны. Оборачиваясь, я уже знал, кого увижу.

Анжела застыла в дверях дальней комнаты, возможно, родительской, возможно, своей спальни. Окна за спиной Анжелы были расшторены. Поначалу мне казалось, что свет снаружи совсем белый, а худощавая фигура – это объёмная тень, но я быстро привыкли к контрасту. Нет, всё обычное.

Анжела пятилась, не сводя с меня глаз, будто с надувшей капюшон кобры. Я не знал, хочу ли я быть этой коброй, хочу ли её укусить. Я волок биту по полу, как пакет с порванной ручкой. Когда я оказался в центре комнаты, Анжела уткнулась задом в подоконник.

В кой-то веки я мог хорошенько рассмотреть её лицо: вытянутое, с большими серыми глазами и вздёрнутым носом. Вряд ли мама назвала бы её красавицей. Вообще, хрен знает, кого бы мама назвала красавицей. А я… Я не знаю. Просто девка, не хуже и не лучше других. Но всё равно особенная. Она считала себя таковой, и эта уверенность перескакивала на всех, кто с ней сталкивался. На меня тоже.

Серость мира… внутри.

Боль требовала выхода, но я не хотел разбивать девке лицо. Это грёбаное прелестное лицо! Остановившись, я ткнул концом биты Анжеле в губы. Она не шелохнулась, но спустя секунду прикрыла глаза и наклонила голову вбок, будто впала в пьяный транс. Не знаю, что это было, но… то, с каким выражением лица Анжела льнула щеками к бите, как посасывала её конец… У меня пересохло во рту от зрелища. Я ни о чём не могу думать в эти секунды. Я стоял перед ней потной статуей и молча наблюдал.

Может, всё, что произошло, произошло ради этих мгновений, ради нескольких секунд тихого безумия, за которыми последуют стыд и разочарование?

Анжела пришла в себя. Открыла глаза и отпрянула назад. Дышала так, словно минуту находилась под водой; в расширившихся зрачках застыло моё отражение.

– Не подходи! – Анжела вжалась в стекло и слепо карабкалась на подоконник, точно надеясь залезть на потолок. – Не хочу! Не буду! Не с тобой!..

Я глядел в пол, словно школьник перед учителем. Я почти услышал, как во мне что-то умерло – с сухим треском и звоном, как от ударов по зеркалу. И острая режущая боль… Я выронил биту и схватился за живот. Фантомная ли то была боль или у меня вот-вот откроется язва, но я рухнул на колени, свернулся на полу и взвыл, как побитая собака. Анжела визжала у окна, но очень скоро я перестал её слышать.

Гудел ветер, сыпалось стекло. За окном хлопнуло, будто об асфальт разбился арбуз.

Серый мир ворвался в комнату и обдал меня холодом. Я всегда думал, что моя жизнь никогда не станет похожей на сказку, не будет долгой и счастливой. Теперь я видел это ясно как никогда.

***

Я помню, что на улице выли сирены, что красно-синие мигалки очень выделялись на фоне бетона и асфальта. Помню, что ломились в дверь и призывали сдаться, чтобы… чтобы что? Помню, что подумал: «Один нож остался у Димона, но на кухне есть ещё!» Да, он мне пригодился. Было больно, запястья ноют даже сейчас. Я говорил, что сахар никудышное обезболивающее? Нет, не говорил. Мне следовало подготовиться заранее. Жаль, морфий достать непросто, да и времени особо не было.

Тебя кто-нибудь любит? Можешь не отвечать. Я наблюдал за тобой достаточно и уже знаю ответ. Тебе хреново и тоскливо. Знаешь, раньше я думал, что избавлюсь от боли, перестану чувствовать себя пустышкой, если выпущу злость наружу. Думал, никто не сможет причинить мне боль после этого. Да уж, теперь никто не сможет. Я её не чувствую… не так, как ты. Моё – это тяжесть, кандалы, удерживающие меня в этом мире. Те же кандалы, что приковали Иру к этому дому.

Я знаю, что ты там, за дверью, стоишь и слушаешь. Тебе гадко, но не от моих слов. У тебя пустота внутри, и никто из живых не хочет помочь. У меня так, и у Иры так было. Не веришь? Там пусто, внутри пусто. Смотри… Внутри ничего нет, видишь?

Ты ждёшь, что кто-нибудь скажет, что ты красивая, умная и замечательная, что скоро всё будет хорошо. Знай: это ложь. Мёртвые не врут, и я не совру. Но я могу прийти к тебе, когда будешь готова; могу залить твоё нутро своей кровью. Мой огонь не согреет, разве что осветит последний путь. Ты будешь знать, куда идти и что делать. Кому мстить, на чью могилу срать.

Ты всегда думала, что жизнь никогда не станет похожей на сказку, верно? Что у твоей истории не может быть счастливого конца? Скоро ты узнаешь наверняка. Спящая красавица, я твой Принц!

Впусти меня!

Так пусто и темно на душе…

Так пусто, так пусто…